Против чего?

Против чего?

Вечер был тихий и прохладный. Ветер чуть шевелил кисти сирени на высоких ветках. Солнце уже зашло, но звезды и луна не появлялись, был тот таинственный час, когда непонятно, день или ночь окутывает мир, когда люди еще не перешли от работы к покою и просто тихо сидят и смотрят вокруг себя.

Семья Алексеевых впервые после долгого года, суетливого, полного неудач, напряжения и ссор просто гуляла по парку. Маленькая Анечка, с трудом удерживаясь, чтобы не побежать вперед и не начать трогать и рассматривать все, что видела вокруг, время от времени поглядывала на родителей, удивляясь их молчаливости. Почему они ничего не говорят? Почему не кричат, не смотрят пристально друг другу в глаза, не ходят нервно туда-сюда? В этот последний год в ней стало пробуждаться осознание себя и людей рядом, ее семьи. И как раз этот год выдался очень трудным.

Сначала они переезжали на новую квартиру, долго искали подходящих хозяев, договаривались, звонили. Следом пошли и неудачи на работе – директор школы, где работали супруги, сообщил им о новых стандартах и требованиях, новых документах, которые срочно нужно заполнить, о частых проверках, ожидаемых в этом году. В тот же день они первый раз поссорились. Неизвестно, кто начал первым и что ему ответил второй, но ссора закипела, перешла на крики, потом и на угрозы. В конце концов Михаил Иванович, убежал, хлопнув дверью, к приятелю смотреть старый, любимый фильм, который всегда раньше смотрел с женой.

Люба осталась тогда одна с маленькой дочерью. Она долго сидела посреди комнаты на стуле, выдвинутом в пылу спора. Вспоминала, как Миша – ее Миша, красавец и настоящий кавалер, из-за которого ей когда-то завидовали все подружки и о котором постоянно заставляли ее рассказывать в тесной комнатке студенческого общежития, ее Миша, который так неожиданно пригласил ее на свидание, познакомившись в пропыленном и душном автобусе, среди бледных, усталых людей, спешащих на работу – стоял весь потный и красный и стучал об пол этим стулом, судорожно выдыхая.

Что же произошло? Что могло заставить Мишу так поступить? Она еще и еще раз вспоминала тогда весь их разговор, как она предложила устроить Аню на курсы художественной гимнастики, когда девчушка подрастет, как он даже согласился. Потом он подумал, что-то начал нервно рассказывать из своего ученического быта, принялся объяснять на пррмерах, почему гимнастика вредна для маленьких детей и почему нельзя отдавать на гимнастику именно их милую Анечку. И вдруг ни с того ни с сего повысил голос:

–Никуда она не пойдет! Я… Спортсменкой моя дочь не будет!

И понеслось. Дальше Люба уже не помнила себя, не помнила, что говорил он. Очнулась только тогда, когда хлопнула дверь и несчастный стул болезненно подскочил, мягко стукнув деревянными ножками.

А Михаил провел тот вечер очень весело. Сперва, бегом пересекая мокрую грязную улицу, разделявшую их с другом дома, он корил себя за такую грубость с дорогой Любой, но, войдя в теплую холостяцкую квартиру, он подумал: «И правильно! Решила тут – в спорт Анечку… Это мой ребенок, и я тоже могу решать! И меня будут слушаться!». Когда же начался фильм, он и вовсе забыл о ссоре.

Вернувшись домой и заметив, что жена как-то странно молчит и сторонится его, Михаил вдруг вспомнил, что произошло, и пустился в извинения.

Конечно, Люба простила, она не могла не простить и сама считала ссору глупой, пустячной и применяла к ней про себя излюбленное выражение отца: «на нервной почве». Но даже не осадок, а странный вкус удивления, странная мысль: «Что это с моим Мишей?» все-таки остались в ее душе.

После она поняла, что ссора та была не глупая и что это не нервы и не простуда Миши, как ей показалось вначале. Однако что это – понять было трудно.

Ссоры становились все чаще и сильнее. Любовь Григорьевна всерьез взялась за обучение Ани: выискивала книги, целые дни проводила за подготовкой уроков, занималась с девочкой, постоянно водила ее в театр, в парки, в лесные походы.

Михаил Иванович, как ни пытался убедить себя, что жена права, что все ее затеи помогут Анечке стать еще лучше, еще умнее, все не мог соглашаться на предложения Любы. Он и сам не понимал, что ему мешает – то ли естественная в его глазах мысль, что решать все должен мужчина, отец, то ли нежелание что-то предпринимать, менять спокойную, устоявшуюся рутину жизни, которая установлена была еще его родителями, то ли страх за вечными занятиями потерять дочь и не заметить, как она вырастет. Одним словом, все было очень запутанно, но что-то все же на давало радостно и спокойно слышать: «Мишенька, ты только посмотри, что я нашла! Анечке точно понравится! Ты иди, иди сюда, посмотри!»

К неохоте вскорости добавилась новая беда – плату за их изнурительную, «умертвительную», как говорил Михаил про себя, работу еще понизили, и каждая новая затея теперь должна была пройти проверку на рациональность и дешевизну. Проверка у него была строгая, и будни Анечки после долгих ссор становились каждый раз немного скучнее. Вскоре, правда, они перестали думать об Анечке, увлекшись спорами и обидами. Вспоминали все, что могли: Любовь – свою растраченную молодость, бедность, которая теперь снова грозила им, необходимость выпрашивать любой маленький подарок, любую помощь, Михаил – вечные затеи, беспокойство, придирки. Этими воспоминаниями они старались уколоть друг друга, кричали, плакали каждый втихомолку, а на следующий день начинали все сначала.

Однако вот год подошел к концу, наступил май, Анечка победила в танцевальном конкурсе, приехали в город родственники семьи Алексеевых, новая квартира была приведена в порядок, и стало как-то легче, ссоры забылись и хотя прохладный, но уже властно напоминающий о тепле вечер казался прекрасным.

Они шли молча по асфальтированной гладкой дорожке. Вокруг не было никого – казалось, не только парк, но и весь город, весь мир погрузился в сон…

–Послушай, правда, хорошо, что Аня все-таки танцовщица? Не спортсменка? –тихо спросил Михаил.

–Да, очень… Принцесса ты моя! – Люба прижала к себе девочку, подняла ее на руки и покрутила. –Ну и большая же ты стала, милая моя! Все, тепер сама ходи, мама тебя больше не носит!

–Да, ха-ха-ха, буду сама! – уже научившись тонко чувствовать и ловить редкие минуты спокойствия и радости, с готовностью расхохоталась Аня.

***

Аня медленно брела домой по узкому тротуару. Почти задевая ее под коленками, мимо проносились машины, сердито фырчащие и твердые. Ей вдруг пришло в голову, что люди в этих машинах прячутся друг от друга, отгораживаются от внешнего мира, чтобы никто не заметил их, не услышал, о чем они говорят, о чем думают и чего хотят.

Она вспомнила отца, который тоже постоянно молчит или ругается, как будто не хочет поговорить по душам, как будто стыдится чего-то у себя на сердце.

Как же хорошо, что они теперь живут с мамой! Подольше бы продлилась его командировка!

Подойдя к высокому серому зданию, которое с первого взгляда даже никак не поворачивается язык назвать домом, она оглядела двор – песчаную площадку с ржавой горкой и каруселью, как будто в насмешку новенькой и ярко раскрашенной. Там копошились малыши, в тени раскидистого дерева разговаривали матери, никого из знакомых не было видно. Аня вздохнула и вошла в подъезд.

Мама стояла у плиты и жарила оладьи. Она давно обещала Ане пожарить оладьи, но никак не могла отвлечься от работы. Значит, сегодня какой-то особенный день!

– Что, мама? – еще с порога, особым, выжидающим голосом спросила Аня.

– Наш прислал на подарки. Поверил, стыдно перед родной-то матерью!

– Так ты ему все-таки сказала, что приедет бабушка? – возмущенно подняв тонкие темные брови и прекратив грызть ноготь, спросила Аня.

– Конечно! И прислал, видишь, две тысячи. Конечно, не десять, нет, такого от него и не жди, а мы с тобой и двум рады, да, доченька? Мы на них новый костюм купим и балетки, да?

Аня уже готова была возразить, но, вспомнив о новом платье, о котором давно мечтала, тонком, голубом, с пышной юбкой, замолчала и пошла мыть руки.

Посреди ужина, когда Аня с мамой уже наелись оладьев и просто разговаривали, готовясь наливать чай, раздался телефонный звонок.

–Опять наш, наверное! – взмахнув полной рукой и кончиками пальцев оправляя любимый синий халатик, громко произнесла Любовь Григорьевна.

Поднявшись и движением головы и плеч откинув назад красивые русые волосы, она пошла былов комнату, но тут же подумала о сковороде, которую предстояло помыть и вернулась в кухню.

–Ничего, позвонит и перестанет. Не горит же у него!

Аня подумала, помялась и предложила:

–Могу я взять.

К отцу у нее было двойственное отношение: иногда она его ненавидела, иногда просто возмущалась, как можно ссориться из-за каждой маленькой покупки, обманывать, угрожать. Она не могла быть с ним такой искренней, как с матерью, но все же жалела его и не понимала грубости матери.

–Алло…– робко произнесла девочка. Разговаривая с отцом, она все время стеснялась и выверяла каждое слово, чтобы как-нибудь не обидеть.

–Анечка? Привет, милая…

–Почему ты так тихо говоришь? Что…

–Послушай, Анечка, скажи маме, что я люблю ее, а еще скажи, что мы попали в аварию и я в больнице…

Раздались короткие гудки.

Аня побежала к матери.

–Мама! Скорее! Папа в больнице, он в аварии…Надо помочь, надо… На, перезвони ему!!

–Что? Авария? И ты еще поверила?

–Во что поверила?

–Это же он специально врет, ну, дурачит нас. чтоб мы переживали и бежали спасть его дурацкую персону! Может. он обиделся чего-то или маму спросил, узнал про наше дело-то… А ты и поверила? Эх, бедненькая! Он в молодости-то еще не так врал! Разбаловала его мать в детстве: ты самый умный да ты лучше всех, вот он и ждет, чтоб заметили, похвалили. И с нами так же…

Аня зло сунула телефон в карман своей старенькой зеленой кофты, завязала волосы в хвост и подошла к зеркалу.

Оттуда глянуло скуластое, бледное лицо с длинным носом и большими карими глазами. Она быстро провела руками по лицу и лихорадочно подумала:

«Никогда, только бы никогда не стать такой! Не ждать, чтоб призанли сильной, чтоб прислушались! И не думать только о деньгах!

Буду против них! Говорят – жизнь такая, тогда – против такой жизни!».

Она еще раз провела руками по лицу, быстро сунула руки в рукава, сжала телефон и выбежала из квартиры.