Против лома нет приёма, или Культурный обмен по-попадански

Глава 1

Проснулся я от того, что по лицу что-то ползало. Холодное, мокрое, настойчивое. Открыл один глаз — трава. Не простая, какая у нас в области после дождя вырастает, а какая-то неестественно зелёная, ровная, будто газон у какого-нибудь министра. Второй глаз открыл с трудом — голова гудела, будто внутри неё отгрохали гараж из шлакоблоков без проекта. Последнее, что помнил — костёр, Витёк с гитарой, спор про цивилизацию, водка, лёд под ногой, чёрная вода, затягивающая в горло. И тишина.

А теперь я лежу на спине и смотрю в небо. И небо тут… неправильное. Слишком яркое. Слишком синее. И слишком много каких-то перламутровых разводов, будто гигантский ребёнок акварелью побаловался. Я сел. Со скрипом. Каждый позвонок отзывался отдельным матюгом. Огляделся.

Лес. Но опять же — не лес. Это была какая-то стерильная, вылизанная до блеска декорация. Деревья стояли идеальными рядами, стволы гладкие, будто отполированные, листья — одинаковые, симметричные, насыщенного изумрудного оттенка, который в природе если и встречается, то только на картинках в инстаграме дизайнеров. Ни единого сухого сучка, ни клочка мха в неподобающем месте. Тишина стояла глубокая, но не пугающая, а… приторная. Как в операционной перед началом.

— Бля, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло и чужеродно, нарушив идиллию.

Идиллия тут же вздрогнула и ответила. Из-за ствола самого ближнего дерева, с такой плавностью, будто его на рельсах выкатили, появился… ну, я бы сказал «человек», но это был не человек. Высокий, худой до эфемерности, в каких-то струящихся одеждах цвета утренней зари. Лицо — эталонное, скулы, которые резать можно, глаза огромные, миндалевидные, золотистого цвета. Уши, само собой, длинные, изящно заострённые кверху. Эльф, блин. Настоящий, всамделишный, прямо с обложки той самой книженции, которую Людка из бухгалтерии читала.

Он посмотрел на меня. Взгляд был не испуганный, не злой, а… глубоко озабоченный. Как у реставратора, увидевшего, как пьяный турист тыкает пальцем в фреску XV века.

— О, существо из иного места, — произнёс эльф. Голос был похож на звук стеклянных колокольчиков, переплетённый с шёпотом ветра в струнах арфы. Серьёзно. Такого пафоса я ещё не слышал. — Ты нарушил гармонию Священной Росы. Твой дух груб и диссонирует с песнью этого места.

Я медленно поднялся на ноги. В карманах — промокшая пачка «Явы», мёртвый смартфон, складной мультитул и зажигалка. Одет в промерзший насквозь и уже начинающий сохнуть пуховик и потрёпанные джинсы. На фоне этого… этого произведения искусства из плоти и шёлка я выглядел как кусок шлакоблока, закатившийся в ювелирную мастерскую.

— Гармонию, говоришь? — процедил я, потирая виски. — Брат, у меня в черепе сейчас оркестр народных инструментов после корпоратива играет. Где это я, объясни по-человечески.

Эльф чуть склонил голову, выражение его лица стало ещё более скорбным.
— Ты в Лесах Вечного Расвета, в обители народа Сильванель. А «по-человечески»… — он сделал небольшую, изящную паузу, — это, видимо, на твоём варварском наречии. Им здесь не пользуются. Ты оскверняешь воздух своими гортанными вибрациями.

Тут у меня что-то щёлкнуло. Либо от похмелья, либо от наглой красоты всего этого безобразия.
— Ой, да иди ты, — буркнул я, отряхивая с колена прилипший идеальный листок. — Я в прорубь свалился, а вынырнул в… в ботаническом саду для моделей. Где тут, кстати, выход к людям? Или к нормальному лесу, где деревья кривые и медведи шастают?

Второй эльф появился так же бесшумно, как и первый. Женщина. Ну, эльфийка. Вид у неё был ещё более возвышенный, а взгляд — как будто она наступила во что-то неприятное. Именно на меня.
— Лириэль, не трать резонанс души на это… это существо, — сказала она. Её голос был холоднее. — Его присутствие уже увядчивает Лунный Ирис у Ручья Плача. Стража должна его изъять и… очистить место.

«Изъять и очистить». Звучало не по-хорошему. Похмельная мутность в голове начала стремительно сменяться адреналиновой ясностью. Я отступил на шаг, спиной наткнулся на одно из идеальных деревьев. Кора была гладкая и тёплая, будто живая.
— Стоп, стоп, давайте без резких движений, — сказал я, поднимая руки в умиротворяющем жесте. В правой случайно зажался мультитул. — Я мирный. Потерявшийся. Мне бы просто понять, куда мне идти, и я перестану увядчивать ваш… ирис.

Они переглянулись. Диалог вёлся явно без слов. Потом Лириэль, первый эльф, вздохнул. Этот вздох был целой симфонией сожаления.
— Идти тебе некуда, пришелец. Ты — разрыв в полотне бытия. Аномалия. Обычно такие аномалии… растворяют. Возвращают в первозданный эфир.

Холодок прошёл по спине. Всё, сказка кончилась. Попал не в приключенческий роман, а в какой-то эльфийский концлагерь для эстетических дефектов.
— То есть, убить хотите? — уточнил я просто. Без пафоса.

— Не «убить», — поправила эльфийка с отвращением. — Привести в соответствие с гармонией вселенной. Твоя грубая материя искажает тонкие вибрации.

Вдали, между деревьями, мелькнули ещё несколько струящихся силуэтов. Шли беззвучно, плавно. Стража. Мои шансы на «растворение» росли с каждой секундой.

И тут мой взгляд упал на ручей. Тот самый «Ручьи Плача», наверное. Течёт себе, водичка прозрачная, камушки на дне — один к одному, радугой переливаются. Через него перекинут… мост. Нет, это не мост. Это произведение искусства. Живая, переплетённая лоза, покрытая цветами, которые светились изнутри мягким светом. Он был красивый, хрупкий и, судя по всему, для того и созданный, чтобы на него любоваться.

А мне нужно было не любоваться. Мне нужно было отсечь подходы.
— Гармонию, говорите, порчу? — спросил я, медленно отступая к дереву, о которое опирался. — Сейчас будет вам гармония.

Я развернулся, раскрыл мультитул, нашёл самое грубое лезвие — пилу по металлу, благо, оно ещё не затупилось о мирскую жизнь — и с размаху вонзил зубья в идеальную кору.

Звук был ужасающий. Не для меня — для них. Скрип пилы, рвущий бархатную тишину, хруст живой древесины. Я валил дерево. Просто, топорно, без песен и вибраций. Чтобы оно упало поперёк их красивого ручья и перекрыло путь той самой страже.

Эльфы застыли в абсолютном, немом ужасе. На их лицах было такое выражение, будто я не дерево пилил, а резал живого ребёнка на их глазах. Эльфийка вскрикнула — звук высокий, пронзительный, полный настоящей, неподдельной боли.
— Ты… ты что делаешь?! Это Древо Памяти Ветров! Ему тысяча лет!

— Теперь это будет мост, — сквозь зубы процедил я, вкладывая в работу всю злость, весь испуг, всю похмельную тяжесть в мире. Дерево, к слову, пилилось на удивление легко, будто и правда ждало, когда его прикончат. — Или баррикада. Смотря по обстоятельствам.

С треском, который прозвучал как выстрел в тихом храме, дерево наклонилось и рухнуло. Оно легло аккурат поперёк ручья, разрушив половину их цветущего мостика, подняв фонтан брызг. Получился уродливый, грубый, но чертовски эффективный заслон. До меня теперь нужно было либо плыть, либо обходить далеко.

Я перепрыгнул через ствол, оказавшись на другом берегу. Обернулся. Лириэль стоял, прижав длинные, изящные пальцы ко рту. В его золотых глазах читался не просто шок. Читалось… крушение картины мира. Его товарищи из стражи замерли в нерешительности, глядя на грязный, мокрый ствол, перекрывающий их путь.

— Вот так, — сказал я, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. — Быстро, дёшево, сердито. Ваш балет, может, и красивее, но моё дерево уже упало. Разговор окончен.

И, насвистывая себе под нос что-то бессвязное из «Алисы» — то ли «Трассу Е-95», то ли «Соколов» — я зашагал прочь, в глубину их стерильного, прекрасного, и теперь слегка осквернённого леса. Нужно было найти где-то дрова, развести костёр, обсохнуть и хорошенько подумать. А думать, как известно, лучше с лопатой в руках. Или с топором. Вот только где взять топор в этом мире, где даже деревья, похоже, умирают под звуки хора?

Но это уже были проблемы следующего часа. А пока что в голове стучала одна простая мысль: «Артём, друг, ты влип. Но влип с характером». И почему-то было не страшно. Было… интересно.

Я шёл, ориентируясь по солнцу. Точнее, по тому, что я принял за солнце — светило тут было слишком мягкое и не слепило глаза. Лес не кончался. Он просто плавно менял декорации: вот роща деревьев с серебристой корой, вот поляна цветов, которые переливались всеми цветами радуги в такт какому-то неслышному ритму, вот ручей, вода в котором пахла… мятой и чем-то ещё неуловимо сладким. Красота неземная. И бесила она меня всё сильнее. Хотелось увидеть хоть один бурелом, хоть одну гнилушку, кучу навоза или, на худой конец, надоедливого комара. Стерильность давила.

Живот напомнил о себе урчанием. Похмелье отступало, сменяясь здоровым, грубым голодом. «Цивилизовать, говорил… кого бы я цивилизовал? — вспомнился вчерашний спор у костра. — Да всех этих… эстетов!». Ирония судьбы была жирной, как мазок масляной краски на акварельном скетче.

На поляне я нашёл ягоды. Разумеется, идеальные, растущие симметричными гроздьями на аккуратном кусте. Пахли благоуханием. Я сорвал одну, раздавил пальцами — сок алый, пахнет конфетами. «Отравят, что ли?» — мелькнула мысль. Но голод перевесил. Кинул в рот. Вкус был… слишком вкусным. Как будто тебе одновременно дают и клубнику, и малину, и что-то экзотическое, но без единой кислинки или горчинки. Приторно. Проглотил ещё горсть. Желудок отозвался спокойным теплом. Вроде, не яд.

Нужен был огонь. Кострище. Место, чтобы обсушиться и почувствовать себя хоть немного как дома. Я выбрал относительно пустое место у небольшого обрыва, под которым журчал тот самый мятный ручей. Собрал сухих веток — их, к счастью, хоть и мало, но нашлось на земле под одним деревом. Эльфы, видимо, считали падающие ветки проявлением дурного тона и быстро их утилизировали.

Зажигалка сработала с первого щелчка. Маленькое, жёлтое, дрожащее пламя в этом мире перламутровых полутонов выглядело кощунством. Я поднёс его к сухой траве, потом к щепкам. Костёр разгорался неохотно, будто воздух сопротивлялся такому грубому обращению с энергией. Но в итоге запылал.

Сидел, грел окоченевшие руки, сушил на палке насквозь промокшую футболку с потускневшей надписью «Кино». Мысли потихоньку приходили в порядок. Становилось понятно главное: я в другом мире. Попаданец. Классика жанра. Только вместо меча и магии — мультитул и зажигалка. И вместо благородной цели выживания — инстинктивное желание нагадить этой вылизанности.

Сверху, с обрыва, послышался шорох. Не бесшумный, а именно шорох — кто-то неумело пытался подкрасться. Я не стал оборачиваться.
— Выходи, не задерживайся. Угощу жареной… э-э-э… идеальной ягодой, — сказал я в пространство.

Из-за ствола дерева, скрываясь в тени, показалась фигура. Молодой эльф. По меркам этого народа, наверное, подросток. Одежды попроще, не столь струящиеся, лицо менее надменное, а скорее… любопытное. Он смотрел на мой костёр широко раскрытыми глазами. Не с ужасом, а с неподдельным изумлением.
— Ты… ты заставил Огонь Танцевать без Песни? — спросил он шёпотом.
— Я его заставил гореть, — поправил я, переворачивая футболку. — С помощью бензина и кремня. Старо как мир.
— Это… не принято. Дух Огня вызывают долгими медитациями, уговорами, подношением ароматных смол… чтобы он согласился согреть, не опалив.
— А я с ним не договариваюсь, — пожал я плечами. — У меня есть задача: согреться. Он — инструмент. Всё просто.
Эльф-подросток сделал шаг вперёд, потом оглянулся, будто боялся, что его увидят старшие.
— Меня зовут Келебрим. Ты — тот Грубый, который повалил Древо Памяти?
— Артём. И я его не повалил. Я его… перепрофилировал. Мост нужен был.
Келебрим снова уставился на костёр.
— Старейшины говорят, ты — Разрыв. Что твоя сущность ядовита для мира. Что тебя нужно… растворить.
— Слышал я эту пластинку, — буркнул я, протягивая ему палку с нанизанной ягодой. — На, попробуй. Гармонично приготовлено, на открытом огне.

Он с опаской взял палку, покрутил ягоду перед лицом, потом осторожно откусил. Прожёвал. На его лице появилось странное выражение — будто он совершал запретный, но чертовски приятный ритуал.
— Это… иначе. Дымный привкус. Он перебивает тонкую сладость ягоды, но… придаёт глубину.
— Это называется «привкус костра», дружище. Основа человеческой кухни. — Я достал из кармана помятую, но целую пачку «Явы». Предложить эльфу сигарету было верхом цинизма, но мне было интересно. — А это хочешь?

Он смотрел на сигарету как на артефакт тёмных богов. Потом нерешительно потянулся и взял. Я щёлкнул зажигалкой. Келебрим вздрогнул от внезапного появления маленького пламени, но подставил кончик сигареты. Затянулся так, как это делают все в первый раз — резко и глубоко.

Последовал продолжительный, надрывный кашель. Он откашливался, изящно согнувшись, глаза на мокром месте. Я хмыкнул.
— Не твоего утончённого организма это дело.
— Что… что это за зелье? — прохрипел он, вытирая слёзы.
— Табак. Успокаивает нервы. Убивает время. В общем, тоже инструмент.
Он посмотрел на тлеющую сигарету с новым уважением, смешанным со страхом, и осторожно положил её на камень.
— Твои методы… они ужасны. Но… — он снова оглянулся, — но Древо упало за полчаса. Мастерам Пения потребовалось бы три дня, чтобы уговорить его склониться. И оно бы склонилось лишь слегка, образовав изящную арку. А твой… мост. По нему можно проехать на колеснице.
— Вот видишь, — я потушил окурок о камень. — Иногда нужно не изящно, а чтоб не провалиться.
— Старейшина Галадриэль сказала, что твоё дерево теперь «кричит» от боли и «загрязняет» ауру Ручья на мили вокруг.
— Пусть кричит. Зато лежит ровно.

Мы помолчали. Келебрим явно метался между врождённым почтением к традициям и диким, юношеским интересом к запретному плоду в лице моего присутствия.
— Что ты собираешься делать? — наконец спросил он.
— Выживать, — честно ответил я. — Мне нужна еда, которую можно пощупать, а не только ягоды. Нужно укрытие от дождя, если он здесь вообще бывает. Нужны инструменты покрепче. Топор, например.
— Топор? — Келебрим поморщился. — Для рубки деревьев? Но деревья ведь…
— Знаю, знаю, с ними надо договариваться, — махнул я рукой. — А если нужно срочно? А если дерево больное и завтра само упадёт на твой идеальный дом? Его лучше заранее спилить и сделать из него… не знаю, скамейку. Или тот же мост.
— Ты мыслишь… категориями силы. Грубой силы.
— Я мыслишь категориями результата, парень. Самый короткий путь между двумя точками — прямая. А не хоровод вокруг них с арфой.

Внезапно сверху, с тропинки на обрыве, раздался звучный, полный негодования голос. Это была та самая эльфийка, что хотела меня «очистить».
— Келебрим! Что ты делаешь в обществе этого… существа? Немедленно иди сюда!
Подросток вздрогнул как застуканный за курением школьник.
— Я… я просто наблюдал, тётушка Илтариэль!
— Наблюдал за осквернением священных стихий? — она спускалась вниз по едва заметной тропке, её движения были полны гневной грации. За ней следовали двое стражей, но без оружия в руках — видимо, его здесь в принципе не было. — Его костёр отравляет воздух! Его присутствие вялит траву!

Она вышла на полянку и с отвращением посмотрела на мой скромный бивак. Её взгляд скользнул по моей футболке, по банке с тлеющими углями, по разбросанным вокруг веткам.
— Существо, — обратилась она ко мне. — Совет старейшин решил. Ты не будешь «растворён». Пока.
— О, какая милость, — проворчал я.
— Ты — аномалия. Но в аномалиях иногда скрыты… уроки. Пусть болезненные. Тебе позволено остаться на окраине Рощи Отражений. Но! — она подняла длинный палец, — ты не должен приближаться к Саду Сердца, к Ротонде Ветров и к жилищам нашего народа. Ты не должен рубить деревья, жечь открытый огонь без разрешения и… издавать свои резкие звуки.
— То есть, мне просто тихо сдохнуть в углу? — уточнил я.
— Тебе будет предоставлена пища — чистые нектары и плоды. Ты будешь жить в Гроте Уединения. Может быть, в тишине и созерцании твоя грубая оболочка хоть немного очистится. А теперь иди. Келебрим, с тобой поговорят отдельно.

Келебрим потупил взгляд и поплёлся за тётушкой. На прощание он бросил на меня быстрый взгляд. В нём было не раскаяние, а азарт. Этот юнец что-то задумал.

Меня под конвоем двух безмолвных стражей повели в мое новое «жилище». Грот Уединения оказался пещерой с гладкими, словно отполированными стенами, в которую через отверстие в потолке падал столб того самого перламутрового света. На полу лежала мягкая, похожая на мох подстилка, пахнущая лавандой. В углу стояла чаша с идеальными фруктами и кувшин с водой. Всё было чисто, красиво и тошнотворно стерильно.

Стражи встали у входа, превратившись в живые статуи.

Я сел на подстилку, взял яблоко (идеально круглое, без единого пятнышка) и швырнул его в стену. Оно сочно хлопнулось и покатилось по полу.
— Отлично, — сказал я вслух. — Сиди тут, ешь цветочки, смотри на свет. Пока не сойдёшь с ума.

План созревал мгновенно. План простой и грубый. Во-первых, осмотреть территорию. Во-вторых, найти ресурсы. Камни, глину, палки потолще. В-третьих… в-третьих, им здесь явно не хватало нормальной бани. Все эти ароматы и потоки энергии — это, конечно, здорово, но я смотрел на этих эльфов и видел: им бы хорошенько пропотеть под паром, с веником. Очиститься не на энергетическом, а на самом что ни на есть физиологическом уровне. А то слишком уж они… воздушные.

И самое главное — мне нужен был союзник. Кто-то местный, кто смотрит на их «балет» так же, как я — с диким любопытством и желанием всё сломать, чтобы посмотреть, как работает. Келебрим подходил на эту роль идеально.

Я лёг на спину, глядя в световое отверстие. В голове заиграла навязчивая мелодия — «Группа крови» Цоя. Иронично. Здесь, в этом мире изысканной магии и тонких вибраций, моей магией становился принцип «работает? и ладно». Инженерный подход «от сохи». Посмотрим, кто кого здесь цивилизует.

А снаружи, у входа в грот, один из стражей чуть заметно сморщил нос. Запах дыма от моего костра, принесённый ветерком, казался ему отвратительным. Но где-то в глубине его древнего, утончённого сознания шевельнулся странный, чуждый вопрос: «А почему, собственно, отвратительным?». Он отогнал эту мысль как крамольную. Но семя сомнения было уже посеяно. Всего одним маленьким, грязным костром.