Противу други своя

Москва шумела. Москва бесновалась. Царь Василий видел это даже из окон своих палат в Кремле. Никакие крепкие стены не спасут его от гнева, тем более если гнев этот направлен умелой рукой. А уж рук таких нашлось достаточно. Всё припомнили царю Василию, все неудачи, все беды-злосчастия, все прежние грехи. Прямо как Годунову. И как-то так выходило, что победы доставались другим, Трубецкому, пускай тот и был воровским боярином, а после воеводой у ляхов, рязанскому воеводе Ляпунову, что мотался туда-сюда столько раз, что и не понять за кого он и против кого, и конечно же молодому Мишеньке, князю Скопину, которого и Шуйским-то не звали, почитай, а куда чаще выкликали просто Скопой Московской. Где-то он сейчас? Что поделывает в литовской земле? Коли слухи не лгут, а верить им царь не желал, Миша теперь великий князь литовский. А ну как нагрянет со литовские люди да отнимет престол и шапку Мономаха с головы сорвёт.

Именно это день ото дня нашёптывал в ухо царю, будто яд лил, князь Дмитрий, конюший, меньшой царёв брат. И что ни день то всё больше тому царь Василий верил. Сперва, как только начались проблемы, когда свеи, с которыми водил дружбу Михаил, заняли Карельскую землю, которую царь им вроде и отдал, а гарнизону в крепость денег отправил, чтобы оборону держал, а после Новгород, который пограбил вор Граня Бутурлин, царь и хотел было слать гонцов в Литву, чтобы вернуть Михаила. Да Дмитрий отговорил. Ведь и со свеями Михаил в дружбе, и Граня, Новгород пограбивший, товарищем ему был, Михаил его в Калугу, к вору и самозванцу тамошнему засылал. Нет, нету веры Михаилу более, да и на литовской земле больно вознёсся, быть может, царя московского и станет уважать, а на остальных будет поглядывать сверху вниз, чего князь Дмитрий, снова вернувшийся к царёву уху, допустить уже никак не мог.

Ну а теперь уже Захар Ляпунов едва ли не в открытую на торгу Михаила царём выкликает, народ подбивает на бунт. Все, все против царя Василия ополчились, это он понимал и без нашёптываний братних. Голицыны в царя прочат Ваську, который каблуком горло годуновскому сыну раздавил. Но против них Прокоп с Захаром Ляпуновы, те Мишу Скопина царём выкликают и требуют слать к нему в Литву людей с предложением шапки Мономаха. Трубецкой, кого царь на пиру после Коломенской битвы, по левую руку от себя посадил, теперь через Бутурлиных со свеями сговаривается и их королевича на московский престол посадить хочет. Романовы же и вовсе обнаглели настолько, что лукавый Филарет, сумевший выжить и после смерти сына Грозного, когда Годунов не стал казнить его, но лишь постриг в монахи вместе с женой, а молодого сынка пожалел, теперь этого самого сынка на престол и тащит, ведь он как-никакая, а Рюриковичам родня через первую жену Грозного, Анастасию Захарьину-Юрьеву. Но в то же время Филарет и против свейского королевича ничего не имеет, и готов примкнуть к Трубецкому, только если за тем сила будет. А силой той может только и стать генерал Делагарди, лучший друг Мишин. И снова всё к Мише сводится…

О чём бы ни думал в те тяжкие дни царь Василий, а всё мысли его возвращались с молодому воеводе, которого он на верную смерть послал в литовскую землю. А оно вон как обернулось, теперь уже под самим царём не просто престол шатается, но земля горит. Миша же как сыр в масле катается по литовской земле.

- Нельзя было его отпускать, - говорил он князю Дмитрию, и тот всякий раз понимал о ком это царь. – Правой руки я лишился, выслав его в Литву. Единожды Господь мне указал путь верный, когда спас от яда Мишу, но не увидел я того. Слеп был.

- Ты старца не слушай, - тут же вмешался Дмитрий. – Он уже душой в горнем мире, что ему наши дольние дела, когда душа к Господу стремиться. А вкруг нас с тобой, брате, мир дольний, греховный и Миша в нём первый греховодник. Кто со свеями сговорился за твоей спиной? Кто без твоего ведома и Карелу со всеми землями вокруг неё отдал? Кто им после бунта Новгород пообещал?

- Он со свеями теми вместе ляхов бил, - отмахнулся царь, но вяло, спор этот шёл у них далеко не в первый раз и ни один не мог переубедить другого. – Теперь же свеев для меня побьёт.

- А вместе с кем? – тут же нашёлся Дмитрий. – С литовскими людьми? Так они после его на московский престол и усадят, ровно куклу! Думаешь, в Литве он верховодит? Как бы ни так, брате! Там всем заправляют магнаты, у кого в руках земля, деньги, люди, а потому и власть вся у них!

Так они могли спорить долго, но давно уже царь не позволял себе отвлекаться от дел, которые копились и копились, как их не разгребай. Царь Василий вникал во все важные вопросы, читал и перечитывал документы, давал указания дьякам, дежурившим при нём, и те записывали за ним, чтобы не потерялась мысль. Что ни день приходилось бороться с собственными думными боярами, и это была просто насмешка какая-то, ведь Василия звали в народе не иначе как боярским царём. Вот только бояре-то как раз его царём не очень-то и признавали и желали править той частью Русского государства, которой ещё удавалось, самочинно, не оглядываясь на престол. А царь Василий не был Грозным, который мог одним взглядом пригвоздить к месту любого самого родовитого боярина, пускай бы и княжеских кровей и Рюриковича. Не был он и Годуновым, что вёл свою политику, умело стравливая между собой всех этих Романовых, Трубецких, Голицыных, Воротынских и Мстиславских, да и Шуских тоже, что уж греха таить, чтобы они друг с другом грызлись, а на царя и глядеть не успевали. Нет, не умел ни одного ни другого царь Василий, лишь ловко проскальзывать между врагов у него хорошо получалось, а друзей-то кроме брата и верных людей в Москве у него и вовсе не осталось.

Это он понимал со всей горечью. И мстилось ему снова и снова, что отсёк он верную десницу свою, и лишь шуйца осталась у него, а на плече её всем ведомо кто сидит.

От тяжких дум царя отвлёк стук отворившейся двери. Без доклада, попросту отшвырнув в сторону слуг, в царёвы покои, где тот беседовал с братом и решал государственные дела, вошёл Захарий Ляпунов. В роскошном красном кафтане с белым опашнем поверх, с саблей на золочёном поясе. Он прошёл пять шагов к царёву креслу, и остановился. За спиной его толпились бояре, Василий сразу узнал Трубецкого и старого Мстиславского, и Воротынского, и Шереметева.

- По какому делу вошли вы ко мне? – придав себе самый царственный вид, несмотря на волнение, выдал Василий. – Без доклада? Без вежества? Покуда я здесь царь, все вы холопья мои, и я волен вас батогами гнать прочь.

- Не выйдет, - рассмеялся явно чувствовавший за собой силу, исходящую не только от бояр, стоявших за его спиной, Захарий Ляпунов. – Ты не Грозный, чтоб бояр батогами гонять. Да и не царь ты боле. У Серпуховских ворот собрался весь мир православный, и потребовал, чтоб ты покинул московский престол. Довольно уже хлебнули все твоего правления.

- Ляхов погнали, - тут же вступился за царя князь Дмитрий. Пререкаться с дворянином даже ему было невместно, а царю то ещё больший урон наносило, но отвечать-то надо. – Земли собираются под рукой Москвы, как было прежде. Чего ж тут дурного?

- Да некогда нам тут препираться, - попросту отмахнулся от него Ляпунов. – Бери обоих.

Оказывается не только бояре были среди тех, кто самочинно вошёл в царёвы покои. Пяток крепких дворян, скорее всего из рязанских людей, а кто бы ещё пошёл за Ляпуновым, протолкались вперёд, и без церемоний принялись крутить руки царю Василию и брату его.

- Я – царь! – кричал Василий. – Руки прочь! Господь вас покарает за насилие надо мной!

Дмитрий отбивался молча, лишь иногда плевался через бороду проклятьями и сулил кары земные и небесные всем вокруг. Но ни слова, ни попытки отбиться не увенчались успехом. Обоих скрутили и потащили прочь.

- Чернецов, - вовсю распоряжался Ляпунов. – Чернецов ведите скорее!

Лишь увидев монахов, царь Василий понял, что ему предстоит, и вот тут его прорвало. Он ругался скверно и оплевал всю бороду, попало и на лица тех рязанских дворян, что держали его. Но это не спасло царя, которого силой уложили на пол и заставили ползти вместе с братом к ногам игумена Чудова монастыря архимандрита Варлаама, ждавшего в большом зале, полном людей. В том же самом, где чествовали победителей Коломенского сражения, но теперь тут не было ни единого стола или стула, а в центре замер облачённый в монашескую рясу игумен, ожидающий, когда к ногам его приползут низложенный царь и его брат. Бояре и дворяне, собравшиеся в зале, и даже сам старец патриарх Гермоген, которого силой притащили сперва к Серпуховским воротам, а после и в Кремль, держались от мрачного будто ворон игумена на расстоянии.

- Одумайся, Варлаам! – на правах патриарха выпалил со своего места оттеснённый подальше старик Гермоген, который и на ногах-то держался лишь благодаря помощи пары крепких служек. – Безбожно таинство пострига творишь! Остановись, заклинаю тебя!

- Ты, отче, - подступил к нему вплотную Захарий Ляпунов, - говори да не заговаривайся. А то стар ты больно, уже к Господу пора.

- Не грози мне, сыне, - глянул ему в глаза так, что брат рязанского воеводы отступил на полшага. – Я перед Господом за всё отвечу и глаз не опущу, а ты можешь о себе то же сказать, Захарий?

И тот опустил глаза, потому что тяжка была душа его от грехов и то сам воеводов брат понимал преотлично.

- Я душа пропащая, отче, - выступил вперёд, потеснив брата рязанского воеводы Граня Бутурлин, - надо будет, и тебя угощу под ребро. Уведите подальше, - велел он служкам, - а то больно много говорит старец, как бы ему худо не сделалось.

Служки поспешили исполнить приказ, такой огонь горел в глазах беспутного авантюриста, каким был без сомнения Василий Бутурлин по прозванию Граня. Все слишком хорошо помнили, как он грабил новгородских купцов да приговаривал, что если не он возьмёт, так свеи захапают. Служки подхватили почти обезножевшего патриарха и повлекли подальше от страшного Грани, чтобы тут не дошло до ещё одного греха.

Тем временем же творился грех первый, потому что никто из распластанных на полу Шуйских не взял в руки ножниц, уроненных игуменом Варлаамом, они так и остались лежать на полу. Тогда над ними склонился Захарий Ляпунов и с поклоном подал ножницы игумену.

- Нет нужды трижды ронять их, отче, - произнёс негромко Ляпунов, - да и клятвы за них проговорят. А то ишь как зубы-то как постискивали.

И царь, и князь Дмитрий и вправду стиснули зубы так, что казалось сейчас крошиться начнут.

- Коли упорствуют, - вздохнул со смирением архимандрит Варлаам, - так и поступим.

Он принялся читать молитвы, и чернецы, прикрывающие одеждами распластанных по полу царя Василия с братом его Дмитрием, вторили ему. Когда же чтение было окончено, обоих подняли на ноги и поставили на колени перед игуменом.

- Во имя Отца и Сына и Святого духа, - произнёс игумен, выстригая на голове у царя крест, - нарекаю тебе имя Василий.

После он повторил ту же процедуру с князем Дмитрием и нарёк его Дмитрием, не меняя имени.

Тут же чернецы, которым помогали рязанские дворяне Ляпунова, подняли обоих монахов, сорвали с них богатые одежды и обрядили в хитон, рясу, перепоясали вервием, а на головы нацепили клобуки. Не отпуская обоих повлекли прочь из зала.

И снова, как когда рязанские люди хватали царя с братом его, Василий вдруг словно проснулся.

- Ироды! – выкрикнул он так, что слышно было во всём зале. – Иуды Искариоты! Получили свои свейские сребреники! – Он кричал и плевался, проклинал всех, кого узнавал в лицо, сулил им все казни египетские и смерть всему роду. – Откликнется ещё вам, иуды, ваше деяние! Все на осинах закачаетесь! Всем вам погибнуть без покаяния!

- Тащи их уже, - велел Захарий Ляпунов, - довольно лаяться. В монастыре, чай, намолчатся ещё.

Рязанские дворяне вместе с чернецами, тоже, надо сказать, довольно дюжими, повлекли-таки сопротивляющегося монаха Василия и брата его прочь из зала. Громовым раскатом за ними закрылись двери. Тут же покинул зал и игумен Чудова монастыря архимандрит Варлаам.

- Вот и осталась земля наша без царя, - проговорил так тихо, чтобы услышали его лишь служки, патриарх Гермоген. – И смута великая сделалась на земле нашей. Кому же под силу отстоять её пред Господом…

И он вслед за игуменом вышел из зала, не желая и далее участвовать в том разбое и безбожии, какими почитал нападение на царя и насильный постриг его в монахи.