Протокол "Тишина"

Обычно люди представляют себе тишину как что-то связанное с покоем, умиротворением, отдыхом после долгого рабочего дня. Здесь, в просторном ангаре обсерватории Советская-5, все было по другому: тишина была вязкой, тягучей, как будто холодные липкие пальцы лезут к тебе в уши, затыкают их, давят на барабанные перепонки. Тишина была осязаемой.

Доктор Лев Коренев ощущал её кожей — противный, давящий вакуум, высасывающий даже память о том, что такое звук. Его шаги по ржавой винтовой лестнице не рождали скрипа, только отдавались гулкой вибрацией в ногах. За спиной по большей части жестами, переговаривалась группа «Горизонт»: трое операторов в серых комбинезонах и Марк, лучший из них, с камерой-датчиком в руках, устройство бесполезно мигало красным глазком.

— Показания? — Коренев обернулся, его слова прозвучали приглушённо, будто из-под толстого стекла.

Марк показал на дисплей: сплошные нули. Акустический спектр — прямая линия. Электромагнитный фон — мёртвая зона. В радиусе километра, как они выяснили три часа назад, не пели птицы, не шумели сосны, не гудел ветер. Тишина была поглощающей, абсолютной.

— Локальный разрыв мембраны, — сказал Коренев, больше для себя, сверяясь с планшетом, на котором тоже не работал ни один беспроводной протокол. — Навь не просто соседнее измерение. Это паразитическая топология. Она пожирает фундаментальные проявления нашей реальности. Сначала звук — самую грубую вибрацию. Потом, возможно, свет. А там и материя начнёт терять когерентность.

Они вошли в главный зал. Когда-то здесь стоял гигантский телескоп. Теперь от него остался лишь скелет из ферм, уходящий в разбитый купол. Под ним, в центре зала, воздух струился, как над асфальтом в зной. Но не от жары. Он будто расслаивался, и между слоями проглядывала… пустота. Не чернота. Отсутствие чего бы то ни было, даже понятия «вид».

Марк поднял камеру. Его лицо под светом фонаря было сосредоточено. «Снимай», — приказал жест Коренева.

Именно в этот момент Тишина обратила на них внимание.

Воздух сгустился. Давление в ушах сменилось ледяным холодом где-то в глубине черепа. Коренев увидел, как стрелки на аналоговом геодезическом компасе, последнем рабочем приборе, начали вращаться, потом зависли, задрожали и… расплавились, превратившись в капли тусклого металла.

— Запускаем протокол «Буфер»! — он крикнул, но звук его голоса поглотился, не долетев до собственных ушей.

Операторы бросились к генераторам — тяжёлым ящикам с катушками индуктивности. Теория Коренева была проста: если Навь питается вибрацией, нужно создать контр вибрацию, стабилизирующий резонанс, «пробку» для дыры. Марк остался на точке, уставившись в расслоение. Его камера вышла из строя, но он не отводил глаз. Он смотрел.

И Навь посмотрела в ответ.

Это не было формой. Это было понятием. Пульсирующий сгусток отсутствия, который вдруг обрёл гипнотическую глубину. В нём угадывались фрагменты того, что могло быть конечностями, глазами, ртами, но постоянно текло, менялось, питаясь самой попыткой сознания его осмыслить. И оно питалось страхом. Коренев видел, как Марк застыл. По лицу оператора пробежала судорога ужаса, чистого, животного. Сущность пришла в движение, встрепенулась, будто хищник почуявший кровь. Она становилась больше.

— Включай! — заорал Коренев, так что на шее проступили жилы, крик получился каким-то приглушенным, звучащим как будто из под земли.

Генераторы взвыли — не звуком, а вибрацией, которую Коренев ощутил всеми клетками тела. Свет мигнул. Воздух в центре зала дрогнул, искажение на мгновение стало чётким, ясным. Они увидели Это. Полностью. Аморфное, сотканное из теней и отблесков нездешнего света, оно пульсировало в такт паническому стуку сердца Марка. Один щупальцевидный отросток протянулся к нему, не в нашем пространстве, а сквозь него, на уровне восприятия.

Марк закричал. Впервые за все эти часы в обсерватории раздался по-настоящему громкий звук. Но все же, короткий, обречённый, стремительно поглощённый ненасытной пустотой, как капля воды упавшая на сухой песок.

Генераторы захлебнулись. Лампы погасли. Резервное освещение бросило на стены прыгающие тени. Расслоение воздуха исчезло. Тишина отступила, вернулся далёкий шелест леса за окнами. Но обычным звук уже не был. Он казался плоским, бутафорским.

Марк стоял на коленях, дыша часто-часто. Жив. Цел.

— Что ты видел? — Коренев подбежал к нему, хватая за плечо.

Марк поднял голову. Его глаза были стеклянными, широко раскрытыми.

— Она… она голодная, — прошептал он, хватая губами воздух, и спустя несколько долгих секунд добавил. — И она меня запомнила.

Через три дня, на совещании в генеральном кабинете "Горизонта", Коренев докладывал о частичном успехе. Протокол «Буфер» признали эффективным для временной стабилизации тонких мест. Данные с резервных носителей, переживших подавление поля, анализировали.

— Основная угроза локализована, — говорил Коренев, глядя на бесстрастные лица руководства. — Но требуется дальнейшее изучение природы явления. Объект «Навь-1» демонстрирует признаки осознанного питания психоэмоциональной энергией.

Он не сказал о глазах Марка. О том, как оператор теперь начинал вздрагивать и разговаривать с невидимым собеседником, когда слишком долго находился в тишине. Как иногда его губы шевелились, будто он шептал какие-то то ли молитвы, то ли заклинания.

В конце совещания Кореневу передали новый файл. Спутниковые данные, аномалии геомагнитного поля, сообщения о «тихом безумии» в провинциальном городке.

— Светлогорск, — прочитал вслух начальник отдела. — Активность на два порядка выше, чем в обсерватории. Готовьте группу, доктор. Это может быть не просто тонкое место. Это может быть рана.

Коренев кивнул. Возвращаясь в лабораторию, он прошёл мимо коридора, где Марк настраивал оборудование. Оператор казался спокойным, сосредоточенным.

— Всё в порядке, Марк? — спросил Коренев.

Марк обернулся. Улыбка его была слишком правильной, слишком ровной.

— Абсолютно, доктор. Тишина — она же только когда ничего нет, верно?

И прежде чем Коренев успел ответить, Марк добавил, уже полуобернувшись к панели управления, голосом, который был едва слышным, плоским, лишённым вибраций, будто звучащим прямо в костях черепа:

— Она говорит, что в Светлогорске будет громко. Очень громко.

И продолжил работу, будто не сказал ничего особенного. А в ушах у Коренева, в самой глубине, где рождается восприятие звука, наступила ледяная, звенящая тишина.