Протокол Саморазрушения

Сознание вернулось к нему не вспышкой, а медленным, тошнотворным наплывом, как вода в затопленной шахте. Первым пришло ощущение — липкий холод щеки, прилипшей к столешнице, и невыносимая тяжесть в каждой клетке. Потом — запах. Старая водка, вчерашний пот, дешёвый табак и что-то ещё, химическое и горькое, что он называл «послевкусием ночи».

Иннокентий Орлов оторвал лицо от стола. В полумраке комнаты плавали призраки вчерашнего вечера. Пустая бутылка из-под джина с ярлыком «Имперский спиртзавод №3» лежала на боку, как павший солдат. Рядом — окурок, догоревший до фильтра, оставив на дереве чёрный шрам.

«Проснись, кусок дерьма», — прорычал у него в голове голос, который он звал Циником. «Ты ещё жив. К сожалению».

Орлов не ответил. Он провёл ладонью по лицу, и кожа отозвалась болью, будто её натёрли наждачной бумагой. Он потянулся к пачке «Беломор». Сигарета дрожала в его пальцах, когда он закуривал, делая первую, глубокую затяжку. Дым ударил в лёгкие, и мир на секунду обрёл чёткость. Грязные обои с похабными рисунками, горы мятой одежды, запотевшее окно, за которым копошился серый, бесконечно отвратительный город.

«О, великий детектив!» — просипел другой голос, Романтик. «Восстань из пепла как феникс! Сегодняшний день полон возможностей!»

«Возможностей сдохнуть», — парировал Циник.

Орлов встал, и комната поплыла. Он дошёл до умывальника, где ржавая вода сочилась из крана тонкой струйкой. Он не смотрел в зеркало. Он знал, что увидит. Вместо этого он наклонился и сунул голову под струю. Ледяная вода обожгла кожу головы, смывая часть липкого налёта. Он проделал это три раза, пока дыхание не перехватило.

Потом наступил черёд медикаментов. Он открыл ящик стола, где вперемешку с патронами и пустыми гильзами лежали флаконы. Жёлтые таблетки от головной боли. Белые — чтобы унять тремор. И маленькая, тёмная стеклянная баночка с каплями, которые он называл «ясностью». Две капли на язык — и мир на время переставал раскалываться на части, а голоса в голове стихали, уступая место ледяной, безразличной тишине.

«Не надо, Кеша», — попытался вставить слово тихий голосок, который он почти не узнавал. Эмпат. «Это же яд. Ты себя травишь».

«Он и так яд», — фыркнул Циник. «Пусть хотя бы будет продуктивным».

Орлов капнул две капли. Химическая горечь разлилась по рту, и через несколько секунд тупая боль в висках отступила, сменившись знакомым, отстранённым холодком. Теперь он был готов. Готов выйти в город. Готов делать вид, что он — функциональная часть этого механизма, а не песок в его шестернях.

Он надел свой плащ, на котором пятно от вчерашней водки соседствовало с пятном неизвестного происхождения, и вышел на улицу. Его ждал город. Его ждала работа. Но сначала ему нужно было найти хоть одну причину не сделать следующий шаг под колёса парового омнибуса.

И, как всегда, он её находил. В виде стойкого, животного, ни на чём не основанного упрямства.