Протокол Тобирамы (или Воля Пепла)

Дождь в Стране Травы всегда пах гнилью, но в последние годы к этому запаху примешивался сладковатый, тошный аромат горелого мяса. Небо, затянутое свинцовыми тучами, казалось низким, давящим потолком склепа. Здесь не пели птицы. Здесь даже насекомые старались не издавать звуков.

Китсучи, командир элитного отряда сопротивление, жестом приказал остановиться. Его ладонь, грубая и широкая, как лопата, замерла в воздухе. Десять шиноби за его спиной слились с мокрой корой деревьев и грязью так безупречно, что исчезли бы даже для сенсора. Но они не полагались на зрение. В этой войне глаза часто лгали.

— Сенсор проверь! — приказал Китсучи.

Молодой шиноби Камня, чье лицо было наполовину скрыто бинтами, приложил ладонь к сырой земле. Его пальцы дрожали. Это была не дрожь холода. Это была дрожь человека, который слишком долго смотрел в бездну.

— Четыре источника чакры, — прошептал он, и голос его сорвался. — Впереди. В ущелье. Структура чакры... нестабильная. Это возможно они.

Китсучи стиснул зубы так, что послышался скрежет. «Они». В этой войне у воюющих сторон редко были имена. Велики деревни, некогда славившийся своими героями, перестали отправлять людей на убой. Зачем, если у них было наследие Второго Хокаге?

— Дистанция?

— Три сотни метров. Стоят неподвижно. Как куклы.

Китсучи медленно выдохнул. Тринадцать лет назад, когда он был моложе и глупее, война была другой. Тогда ты сходился с врагом в тайдзюцу, звенела сталь, решала скорость реакции и сила духа. Теперь война превратилась в математику смерти.

— Слушать приказ, — прорычал он тихо. — В ближний бой не вступать. Никаких кунаев. Никакого контакта. Работаем техниками Дотона с дальней дистанции. Наша цель — похоронить их под тоннами камня до того, как они нас заметят. Если кто-то из вас чувствует что не справится с противником — тот убивает себя. Это приказ. Мы не дадим им материала.

Джонины кивнули. В их глазах не было фанатизма, только мрачная обреченность. Все знали правило: лучше разлететься на куски, чем попасть в плен. Плененный шиноби в руках врага — это оружие, которое завтра вернется убивать своих же детей в другом обличии.

Отряд двинулся вперед, бесшумно, как тени облаков.

Когда они вышли к краю ущелья, Китсучи увидел их. Четыре фигуры в стандартных зеленых жилетах Конохи стояли внизу, посреди размытой дождем дороги. Они не прятались. Они не выставили часовых. Они просто стояли, опустив руки, и смотрели в никуда. Их лица были скрыты фарфоровыми масками АНБУ.

— Дотон: Сдвиг Земной Коры, — сказал Китсучи, складывая печати.

Земля под ногами фигур в ущелье вздыбилась. Две гигантские каменные плиты, подобные челюстям дракона, сомкнулись с чудовищным грохотом, перемалывая тела в кашу.

Тишина вернулась мгновенно.

— Готовы? — крикнул один из бойцов, приподнимаясь из укрытия.

— Назад, идиот! — взревел Китсучи, но было поздно.

Из груды камня, где только что были раздавлены враги, вырвался клуб белого дыма. Не было никаких тел. Не было костей. Это были клоны.

Воздух наполнился свистом. Не сверху, не спереди. Со всех сторон.

Лес вокруг отряда Ивы ожил. Деревья, кусты, даже валуны — всё это подернулось рябью Хенге и опало. Сотня. Нет, две сотни шиноби Конохи стояли вокруг них плотным кольцом. Все они были абсолютно одинаковыми. Среднего роста, безликие маски, пустые руки.

Теневые клоны.

— Они использовали скрывающую печать! — заорал сенсор.

— Катон: Адское пламя! — один из шиноби в панике выдохнул струю огня, сжигая десяток врагов.

Клоны лопались с глухими хлопками, исчезая в облачках дыма. Они не кричали, не пытались уклониться. На место десятка уничтоженных из-за деревьев выходили еще двадцать. Это была не армия. Это был рой.

Китсучи понял тактику врага. Они не тратили чакру на сложные техники. Им не нужны были ниндзюцу.

Один из клонов, прорвавшись сквозь заслон, прыгнул на спину замешкавшегося бойца.

— Отцепись! — заорал тот, пытаясь сбросить врага.

Клон не ударил его ножом. Он просто крепко обнял его. А затем Китсучи увидел, как под жилетом клона вспыхнула вязь взрывных печатей, начертанных прямо на "коже" созданной из чакры.

Взрыв был такой силы, что ударная волна повалила вековые деревья. Кровавый туман смешался с дождем.

Теневой клон не чувствует боли. Теневой клон не боится смерти. Теневому клону не нужно писать письмо родным. Это идеальный солдат, стоимостью в половину запаса чакры среднего чунина.

— Они — бомбы! — закричал Китсучи, создавая вокруг себя каменный купол. — Это клоны-камикадзе!

Понявшие что перед ними настоящие люди клоны Конохи не сражались. Они просто бежали вперед, прыгали на врагов, цеплялись за ноги, за руки, за оружие. И обездвиживали противников не давая им и шанса на суицид. Крики шиноби слились в один сплошной гул.

Сквозь грохот и крики своих товарищей Китсучи почувствовал еще кое-что. Присутствие. Тяжелое, древнее, от которого волосы вставали дыбом даже под проливным дождем.

Он разбил каменный купол ударом кулака и выпрыгнул наружу. Вокруг уже стихло. Его отряд перестал существовать — кто-то убил себя, остальных усыпили. Разменяв две сотни клонов, враг получил несколько элитных тел. Размен, который Коноха могла позволить себе хоть каждый день.

Но на поляне, стоял кто-то еще.

Человек. Настоящий. Не клон. Он был высок, с длинными темными волосами, спадающими на красные доспехи старого образца — времен Эпохи Воюющих Государств. Его кожа была серой, покрытой сеткой мелких трещин, словно разбитая и склеенная ваза. Белки его глаз были черными, как уголь, а радужка — тускло-золотой.

Китсучи замер. Он знал это лицо. Он видел его в учебниках истории, в кошмарах своего отца.

— Хаширама... — выдохнул он, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Первый Хокаге…

«Чертовы ублюдки, они всё-таки воскресили чудовище. Кого они принесли в жертву?» — подумал Китсучи.

Мертвец медленно повернул голову. В его взгляде не было разума, только печать абсолютного подчинения, сияющая на затылке. Но губы мертвеца дрогнули, и голос — сухой, скрежещущий, словно камни трутся друг о друга — произнес:

— Прости меня, дитя.

Хаширама Сенджу, Бог Шиноби, сложил одну-единственную печать.

Земля под ногами Китсучи взревела. Корни, толщиной с туловище взрослого человека, вырвались из грязи, скручиваясь в гигантскую клетку. Это было Мокутон. Легендарная техника, способная укрощать хвостатых зверей. Сейчас её использовали, чтобы поймать одного израненного командира.

Китсучи попытался уклониться, но ветвь обвила его ногу, другая перехватила руку, третья сдавила горло. Его подняло в воздух. Он висел перед лицом Первого Хокаге, не в силах пошевелиться.

— Зачем? — прохрипел Китсучи, глядя в черные глаза легенды. — Ты же... ты же строил этот мир...

Лицо Хаширамы оставалось неподвижной маской скорби, но его рука поднялась. Пальцы, холодные как лед, коснулись лба Китсучи.

— Я не строил этот мир, — ответил мертвец чужим голосом, голосом, который Китсучи никогда не слышал, но который источал власть. — Я лишь оставил материал для его фундамента. Спи. Ты нужен нам живым.

Сознание Китсучи померкло. Последнее, что он запомнил — как корни бережно, словно драгоценный груз, заворачивают его отряд в кокон, чтобы доставить в Коноху. Не как пленника. Как сосуд.

***

Конохагакуре.

Высокие стены были испещрены защитными печатями, светящимися в темноте тусклым фиолетовым светом. Улицы были пусты — комендантский час здесь не нарушали уже десять лет.

Но настоящая жизнь кипела глубоко внизу. В лабиринте туннелей, вырытых еще при основании деревни и расширенных сейчас до размеров подземного города.

Здесь не было электрического света — Данзо считал его ненадежным. Факелы, пропитанные особым составом из жира и чакры, горели ровным, бездымным пламенем, отбрасывая длинные тени на влажные каменные стены.

Орочимару шел по коридору, и его шаги отдавались эхом под сводами. Он не носил своего привычного каната. На нем был фартук мясника, поверх которого был наброшен церемониальный халат с гербом клана Сенджу — издевательская деталь, которую он находил забавной.

— Уровень отторжения? — спросил он, не оборачиваясь.

Следом за ним семенил Кабуто, прижимая к груди стопку пергаментов.

— Тридцать процентов, Орочимару-сама. Тела из Страны Ветра плохи. Сухой климат делает их ткани жесткими, каналы чакры сужены. Когда мы пытаемся вселить в них дух уровня А-ранга, сосуд сгорает за три дня. — выдал Кабуто. — Сосуд Хаширамы Сенджу уже не пригоден, тело шиноби S ранга выдержало только одну технику.

Орочимару недовольно цокнул языком. Он остановился перед массивной железной дверью, покрытой ржавчиной и свежей кровью.

— А что с поставкой?

— Только что прибыла, — поправил очки Кабуто. — Один образец высшего качества. Сын Ооноки. Китсучи. Огромный запас чакры, крепкое телосложение.

Змеиные глаза Орочимару вспыхнули хищным блеском. Он толкнул дверь.

Зал за дверью напоминал скотобойню, скрещенную с храмом. В центре, на каменном возвышении, был вычерчен сложнейший круг призыва. Канавки в полу были заполнены не чернилами, а густой, еще теплой жидкостью. Вдоль стен стояли клетки. В них сидели люди. Кто-то молился, кто-то плакал, но большинство сидело с пустыми глазами, сломленные ожиданием.

— Приготовьте Китсучи, — приказал Орочимару, подходя к алтарю. — У нас особый заказ. Данзо хочет усилить периметр.

— Кого будем поднимать? — спросил Кабуто, доставая ритуальный нож.

— Второго Цучикаге, Муу, — Орочимару провел пальцем по холодному камню алтаря. — Ирония судьбы, не правда ли? Сын Ооноки станет телом для учителя Ооноки. Семейное воссоединение.

В этот момент из темноты угла вышел человек. Он опирался на трость, правый глаз был скрыт бинтами, как и правая рука. Данзо Шимура. Годы не сделали его слабее, они лишь высушили его, превратив в кусок старого пергамента, пропитанного ядом.

— Ты затягиваешь процесс, Орочимару, — голос Данзо звучал как скрип двери склепа. — Разведка докладывает, что Кумо готовит атаку на восточном фронте. Они выкопали тела Золотого и Серебряного братьев. Если у них есть чакра Кьюби...

— У нас есть сам Кьюби, Данзо, — перебил его Орочимару, даже не поклонившись Хокаге. — Точнее, его сосуд. Как там наш маленький Узумаки?

— Он стабилен, — холодно ответил Данзо. — Печати держат Лиса. Но мальчик... его разум начинает сдавать. Жизнь в изоляции, постоянные процедуры по отбору чакры. Он почти перестал говорить.

— Неважно, говорит он или нет, — отмахнулся Саннин. — Главное, чтобы его тело выдерживало нагрузку. Он — батарейка для наших Теневых Клонов. Без его чакры, которую мы выкачиваем и распределяем по батальонам, наша тактика «Бесконечной Волны» захлебнется.

В зал втащили Китсучи. Он был без сознания, его могучее тело было распято на деревянной раме.

— Приступай, — приказал Данзо. — Мне нужен Муу к утру. И проверь настройки контроля. В прошлый раз Второй Мизукаге почти вырвался, когда увидел кого-то из своих потомков. Сантименты мешают эффективности.

Орочимару кивнул и взял в руки свиток с генетическим материалом — кусочком мумифицированной кожи Второго Цучикаге.

— Не волнуйся. Я добавил в формулу клетки Хаширамы. Это подавляет личность почти полностью. Они будут помнить свои техники, но забудут свои имена. Идеальные солдаты.

Он подошел к Китсучи и начал наносить на его грудь символы кровью.

— Знаешь, Данзо, — задумчиво произнес Орочимару, выводя сложный иероглиф «Душа». — Иногда я думаю о Тобираме. Если бы он видел, как мы усовершенствовали его творение... Был бы он горд?

— Он был прагматиком, — отрезал Данзо, глядя на бессознательную жертву единственным глазом. — Он понимал, что деревня — это не люди. Деревня — это система. Люди умирают. Система должна жить вечно.

— Эдо Тенсей! — выкрикнул Орочимару, ударяя ладонями по полу.

В зале потемнело. Тени от факелов метнулись к центру, словно живые. Китсучи выгнулся дугой, его рот открылся в беззвучном крике, хотя он все еще был без сознания. Серый пепел начал возникать из ниоткуда. Он кружился вихрем, облепляя тело шиноби, проникая в его поры, пожирая его плоть, заменяя живую ткань мертвой материей.

Через минуту на алтаре больше не было Китсучи. Там лежал человек, замотанный в бинты с ног до головы, парящий в воздухе даже лежа. Второй Цучикаге Муу открыл глаза. Склеры были черными.

— Добро пожаловать обратно в ад, — прошептал Орочимару, вставляя в затылок мертвеца кунай с печатью-талисманом.

Муу дернулся и замер, выпрямившись по стойке смирно.

***

Дождь здесь, в Конохе, казался другим. Он смывал пыль, но не мог смыть память.

Итачи Учиха стоял на крыше полуразрушенного храма Нака. На нем был длинный плащ с красными облаками и соломенная шляпа с колокольчиками, которые не звенели.

Перед ним простирался Квартал Учиха. Пять лет назад это было самое живое место в деревне. Сейчас это был город-призрак. Дома стояли с выбитыми окнами, сквозь провалившиеся крыши росли деревья. Улицы заросли высокой травой. Ворота с гербом веера были перетянуты желтой лентой с надписью «КАРАНТИННАЯ ЗОНА. ВХОД ЗАПРЕЩЕН. ОПАСНОСТЬ БИОЛОГИЧЕСКОГО ЗАРАЖЕНИЯ».

Ложь. Все знали, что это ложь. Никакой заразы не было. Был страх.

Итачи закрыл глаза. Воспоминания накатили волной, пробиваясь сквозь ледяную броню, которую он носил на сердце.

«Они заберут наши глаза, отец», — говорил он тогда, стоя на коленях. — «Данзо не допустит переворота. Он сделает нас частью своей армии».

Фугаку Учиха, сидевший спиной к сыну, лишь кивнул.

«Они думают что шаринган может контролировать Эдо Тенсей. Думают если мы восстанем, то перехватим их оружие. Поэтому Данзо ударит первым. Не ради деревни, а ради контроля над мертвецами».

«Что мне делать?»

«Не дай им осквернить нас, Итачи. Смерть — это покой. Но стать марионеткой Данзо... это вечное проклятие. Уничтожь тела. Сожги всё. Такова моя последняя воля».

Итачи открыл глаза. Мангекё Шаринган медленно вращался в темноте. Он выполнил приказ. Той ночью он убивал не из ненависти и не ради проверки своих способностей. Он убивал, чтобы спасти их души от позора. Он сжигал тела своих родителей Аматерасу, пока от них не остался лишь пепел, который невозможно воскресить. Он вырезал весь клан, не оставив никого. Даже Саске.

Мысль о брате отозвалась привычной острой болью. Саске был слишком мал. Итачи мог бы спрятать его, спасти... Но риск был слишком велик. Если бы Данзо нашел мальчика, он попытался бы вырастить из него идеального контролера для зомби. Итачи сделал выбор. Самый страшный выбор в своей жизни. Он подарил брату быструю смерть, вместо жизни в качестве лабораторной крысы.

— Ты снова терзаешь себя прошлым, Итачи-сан?

Голос прозвучал из тени. Человек-акула, Кисаме Хошигаки, прислонился к стене храма, ухмыляясь своим зубастым ртом. Его Самехада подрагивала, чувствуя вкусную чакру Учихи.

— Я проверяю периметр, — бесстрастно ответил Итачи. — Барьеры Конохи ослабли. Данзо перебросил лучших сенсоров к Резиденции.

— Они охраняют Девятихвостого, — хмыкнул Кисаме. — Слышал, пацан совсем плох. Говорят, они держат его на наркотиках, чтобы Кьюби не разорвал его изнутри. Жалкая участь. Даже для джинчурики.

Итачи посмотрел в сторону скалы Хокаге. Четыре каменных лица смотрели на деревню. Лицо Минато Намиказе треснуло поперек, словно шрам.

— Мы исправим это, — тихо сказал Итачи. — Лидер дал сигнал. Завтра, во время финала Экзамена, мы войдем.

— Будет шумно, — предвкушающе оскалился Кисаме. — Данзо выставит против нас своих ручных Каге. Я всегда мечтал порубить Второго Хокаге на кусочки. Ненавижу этот тип техник. Вода должна течь, кровь должна литься. А эти... сухие куклы. Это против природы.

— Это мир, который они построили, Кисаме, — Итачи развернулся, и полы его плаща взметнулись. — Мир, где мертвые работают, а живые гниют. Скоро мы разрушим этот конвейер.

— А что потом? — спросил мечник, следуя за ним.

— Потом будет тишина, — ответил Учиха, исчезая в вихре ворон.

***

Глубоко под землей времени не существовало. Здесь не было смены дня и ночи, только бесконечный цикл: «Забор» и «Восстановление».

Комната была круглой, высеченной в цельном граните. Стены, пол и потолок были так густо обклеены бумажными печатями, что камня почти не было видно. Тысячи иероглифов, написанных чернилами из крови редких животных, пульсировали тусклым красным светом. Они гудели, как рассерженный улей, подавляя волю, сдерживая гнев, высасывая силу.

В центре комнаты, на каменном возвышении, сидел мальчик.

Наруто Узумаки тринадцать лет. Но его глаза, тускло-голубые, как подернутый льдом пруд, выглядели на сто. На нем не было обычной одежды, только просторные белые штаны и бинты, обматывающие торс. На животе, поверх бинтов, проступала спиральная печать — черная, словно выжженная каленым железом.

Дверь шлюза с тяжелым лязгом открылась. В камеру вошли трое. Двое в масках АНБУ и один ирьенин в белом халате, лицо которого скрывала стерильная повязка.

Наруто даже не поднял головы. Он знал процедуру.

— Объект номер Девять, — сухо произнес медик, сверяясь с планшетом. — Подготовка к завтрашнему мероприятию. Уровень потребления чакры в секторе «С» повышен. Нам нужно заполнить резервные накопители для барьерного отряда.

— Он выдержит? — глухо спросил один из АНБУ. — Вчера мы забрали сорок процентов.

— Это Узумаки, — равнодушно ответил медик, подходя к мальчику. — Они регенерируют быстрее, чем мы успеваем их истощать. К тому же, Данзо-сама приказал увеличить дозу стимуляторов.

Медик достал шприц с мутной зеленой жидкостью. Он не просил закатать рукав. Он просто вонзил иглу в плечо мальчика. Наруто не вздрогнул. Его болевой порог был стерт годами тренировок и пыток, которые здесь называли «калибровкой».

— Малец... — мысль прозвучала в голове Наруто не как голос, а как вибрация самой чакры. — Они снова пришли доить нас, как скот.

«Пусть берут», — мысленно ответил Наруто. Его собственный голос во внутреннем мире звучал тише, чем рык Лиса. «Если они не возьмут чакру, они накажут меня. Если они накажут меня, ты начнешь вырываться. Если ты начнешь вырываться, они ужесточат печати. Мне больно, когда они ужесточают печати».

— Жалкий щенок, — прорычал Лис за огромной клеткой в подсознании. Но в этом рыке не было злобы к тюремщику. В этом мире, где людей превращали в вещи, Демон и Джинчурики стали странными союзниками. Они оба были узниками одной тюрьмы из плоти и костей. — Однажды я сожгу этот муравейник. Я сожгу их всех дотла.

— Приступаем к экстракции, — скомандовал медик.

Он приложил руки к животу Наруто, прямо поверх печати. Зеленое свечение медицинской чакры смешалось с красным туманом, начавшим просачиваться сквозь кожу мальчика. Наруто стиснул зубы. Это не было похоже на сдачу крови. Это было похоже на то, как если бы из твоих вен вытягивали саму жизнь, наматывая нервы на кулак.

Его чакра уходила в специальные свитки-накопители, которые держали АНБУ. Эта красная, ядовитая энергия завтра станет топливом. Она наполнит тела тысяч Теневых Клонов, которые побегут на минные поля. Она усилит барьеры, о которые разобьются враги.

Коноха считалась сильнейшей деревней не потому, что у нее были герои. А потому, что у нее была бесконечная батарейка по имени Наруто Узумаки.

— Стоп, — медик отдернул руки. Свитки в руках АНБУ дымились от переизбытка энергии. — Достаточно. Пульс участился. Если продолжим, печать может дать трещину.

Наруто тяжело дышал, по его лбу катился холодный пот. Он чувствовал опустошение, граничащее с обмороком.

— Ты хорошо послужил деревне сегодня, — формально бросил медик, убирая инструменты. — Отдыхай. Завтра важный день. Данзо-сама хочет, чтобы ты присутствовал на трибуне. Ты должен выглядеть... внушительно.

Они ушли, и тяжелая дверь снова захлопнулась, отрезая свет и звук. Наруто остался в темноте. Он подтянул колени к груди и уткнулся в них лицом.

Он не знал, кто его родители. Ему сказали, что они были предателями, которые бросили его. Он не знал, что такое рамен, друзья или игры. Он знал только запах лекарств, боль от игл и шепот Демона в голове. В углу его разума шевельнулась темная, липкая мысль. «Завтра. Они выведут меня на свет. Там будет много людей. Много важных людей...»

— Да... — прошептал Кьюби. — Печать уже слабеет. Если ты позволишь мне... мы можем устроить им праздник.

Наруто закрыл глаза. В темноте камеры, где единственным теплом была ненависть Лиса, мальчик впервые за долгое время чуть заметно улыбнулся. Улыбкой, от которой у любого надзирателя остановилось бы сердце.

***

Амегакуре, Деревня Скрытая в Дожде, плакала. Вода здесь лилась с неба бесконечно, смывая грязь с металлических башен, похожих на иглы, пронзающие небо.

На самом высоком шпиле, на языке огромной каменной статуи горгульи, можно увидеть двух человек.

Один был в оранжевой маске. Другой — бледный, истощенный, с красными волосами и странными, фиолетовыми глазами, расчерченными кругами. Нагато Узумаки сидел в механическом кресле, поддерживающем его жизнь. Из его спины торчали черные передатчики чакры, уходящие в темноту башни.

— Они начали прибывать, — голос Нагато был тихим, но в нем звучала сила. — Делегации Суны, Кумо, Кири. Все они везут свои «достижения». Райкаге привез воскрешенного отца. Казекаге привез марионеток, сделанных из человеческих тел.

— Выставка монстров, — Обито стоял на краю, глядя вниз, на город, погруженный в вечный сумрак. — Они называют это «дипломатией сдерживания».

— Это безумие, — Нагато сжал подлокотники кресла. — Я чувствую их боль через дождь. Тысячи душ, вырванных из Чистого Мира. Они кричат. Эдо Тенсей... эта техника — преступление против самого мироздания. Они не дают мертвым уйти, и не дают живым жить.

— Именно поэтому мы должны действовать, — Обито повернулся к лидеру Акацуки. — Ты готов, Нагато?

Нагато медленно кивнул.

— Мои Шесть Путей уже в пути. Конан подготовила миллиарды взрывных печатей, чтобы отрезать пути отхода. Но... ты уверен насчет Итачи?

— Итачи ненавидит этот мир сильнее, чем мы с тобой, — ответил Обито. — Он убил всех, кого любил, чтобы спасти их от участи стать куклами Данзо. Он пойдет до конца. Его задача — вытащить Джинчурики Кьюби.

— Мальчик... — задумчиво произнес Нагато. — Еще один Узумаки. Еще одна жертва.

— Он не просто жертва. Он — ключ, — Обито поднял руку, словно пытаясь схватить невидимую луну за плотными тучами. — Представь мир, Нагато. Мир без чакры. Мир без шиноби. Мир, где никто не должен убивать друга, чтобы пробудить силу глаз. Мир, где мертвые спят в могилах, а дети не становятся батарейками.

— Вечный сон, — эхом отозвался Нагато.

— Милосердный сон, — поправил Обито. — Мы не убийцы. Мы — врачи. Мы проведем эвтаназию больной эпохе. Завтра, в Конохе, мы объявим миру о начале конца. Мы заберем всех Хвостатых. Мы возродим Десятихвостого. И мы укроем этот гниющий мир белым одеялом Бесконечного Цукуёми.

Внизу, в дожде, вспыхнула молния, на мгновение осветив маску Обито.

— Пусть называют нас злодеями. Историю пишут победители. Но в нашем случае истории не будет. Будет только счастливая вечность.

Зецу, возникший из бетона рядом, проскрипел:

— Разведка докладывает. Орочимару усилил охрану секторов. Но он не ждет нападения с воздуха. Они слишком уверены в своих барьерах.

— Гордыня, — Нагато прикрыл глаза. — Они думают, что подчинили смерть. Завтра они узнают, что такое настоящая боль.

Обито шагнул в воронку Камуи, его тело начало исчезать, закручиваясь в спираль пространства.

— Выспись, Нагато. Завтра мы идем на похороны Великих Наций. И мы будем теми, кто заколотит крышку гроба.

Пространство схлопнулось. На шпиле остался только Нагато, слушающий бесконечный плач дождя.