Протяни руку

Однокомнатная квартира в панельном доме — пыль, облупившаяся краска и тертые паркетные доски. Створки старого окна распахнуты, пропуская внутри холодный осенний воздух, украшающий подоконник мелкими каплями начинающегося дождя.
Стоило бы закрыть. Сесть поближе к зарождающемуся теплу батареи, положить на нее руки и забыть о непогоде, о предстоящих делах, работе, сне и снова работе. Цикл замыкается, чтобы повториться вновь и вновь. На столе поднимается пар от горячего чая, тонкий запах бергамота и лимона растекается в воздухе, навевая мысли о чем-то уютном, вечернем, даже если всего несколько минут.

Здесь никто не ждет, но именно это место отдыха и покоя, та самая норма, которая должна быть у каждого человека, чтобы прятаться от суеты внешнего мира, дел и необходимостей. Здесь можно сбросить маски и быть собой. Веселым и грустным, заряженным энергией, но чаще усталым и потрепанным, замученным жизнью по самую макушку.
На маленькой кухне слишком много места — чайник и две чашки, тарелка, сковородка и кастрюля, пара столовых приборов, потому что в гости никого никогда не ждет. Полу наполненная пепельница, сооруженная из жестяной банки из-под пива, в углу стола, где рядом стенка невысокого обшарпанного холодильника. Минимализм, но и не пахнем свежим стильным дизайном. Слишком много надо вкладываться в ремонт, когда нет возможности вложиться даже в себя самого.

Полупрозрачные шторы пропускают слишком много света от уличных фонарей сквозь решетки на окнах — первый этаж держит оборону, словно крепостная стена. И все же есть в этом месте особое очарование. То, что нужно для души, то, что может дать только дом — единственное место, где не нужно притворяться или строить из себя что-то большее, сильнее-умнее-выше, переламывая себя. Нужно слишком много вкладываться во внешний облик, чтобы соответствовать ожиданиям, когда хочется просто расслабиться, лечь на кровать, раскинуть руки, и смотреть в низкий серый потолок.

Серое небо, серые стены, серая невзрачная оболочка одноликих домов. У парадных узкие скамейки, вдоль окон какие-то непонятные, вечно облетевшие кусты, голыми ветками скребущие стекло, словно ведьма, пытающаяся проникнуть в дом. Не пустит, это место уединения, где сидит на полу кухни, привалившись спиной к тумбе, и ест пюре из глубокой тарелки ложкой. Экран мобильного телефона, лежащего рядом с бедром, вспыхивает тусклым экраном, на нем множество новых сообщений, но общаться нету сил. Ни общаться, ни писать, ни делать что-то еще. Еда попала в организм, и на том спасибо.

В итоге сползает на пол прямо тут. Упирается носками в ножки стола, закладывает руки за голову и мерно дышит. Телефон тихо вибрирует, кто-то потерял, сейчас это не важно, ответит потом, попозже, завтра, никогда. Это не то чтобы теряет смысл, просто в моменте хочется дать себе пару минут, и никуда не торопиться.

За окном брезжит рассвет. Холодное солнце скользит первыми лучами по углам домов, сухие глаза очерчены красной каймой усталости и воспаления, под ними ложатся темные тени. Руки затекли в суставах и мышцах, ноги ноют от неудобного положения, телефон молчит — все, кто хотел поговорить, уже спят — еще спят. Менять положение не хочется, несмотря на то что боль сменяется холодным онемением.

Пусть. Пара минут покоя.

Чтобы сварить овсянку, нужно взять хлопья и засыпать их в горячую воду, добавить ложку сахара и немного соли. Вот только сахара в доме не водится, соли то много, то мало, поймать баланс также сложно, как определиться со своей жизнью, меняя работу курьера на место продавца, официанта на менеджера по чему-то там, сложно запомнить чего.

Резюме выглядит так, словно его писали под чем-то незаконным, разве что не маркером на салфетке, не краской на заборе. Что-то путанное, в чем нет никакого смысла — неделя тут, месяц там. Даже не показывает его никому, в чем смысл. Легче сказать, что его и вовсе нет, напрашиваясь на низкоквалифицированную работу, и дни сливаются в один — тяжелое-грязное-непонятное, дом, сон — и на новый круг.

И это не спасает.

Когда звучит тонкая трель будильника, приходит понимание, что нужно выйти из дома, пойти проторенной дорожкой, окунуться в тяжесть контейнеров и коробок. Эта работа позволяет заглянуть в чужую жизнь. Увидеть незнакомые квартиры, домашних животных и людей — радостных, грустных, веселых и уставших, агрессивных порой, но чаще просто занятых своими делами. Простое название — грузчик, а сколько кроется за ним. Если заглянуть дальше тканевых перчаток с резиновым напылением, пыли, пота и ноющих мышц.

— Идем, — бригадир хлопает по плечу, и все садятся в машину.

От точки А до пункта Б, забрать вещи, огромное количество коробок и пакетов, чтобы перевезти их в место В, затащить на десятый этаж шаблонной новостройки и оставить владельца в покое.

Все идет медленно. Владелец уже уехал, осталась лишь его подружка, координатор из которой никакой. Не привыкать. Она просит привязать вот это, осторожнее вот с этим, и на каждую коробку торопливо клеит стикеры «Осторожно, стекло», хотя они набиты тканевыми вещами. Пусть клеит.

— Макс, не спи, — зовут. Квартира пуста. Жизнь уезжает вместе с владельцами. Так всегда, до новых людей. Не спит, падает на свое место, трет усталые, подрагивающие мышцы. Путь не окончен, и, возможно, не последний на сегодня.

Здесь муравейник. Новые дома, высотки, стремящиеся в небо, одинаковые, не смотря на яркую аляповатую расцветку. Десятый этаж, сто пятая квартира. Дверь открывает хрупкая девочка, выглядящая на все пятнадцать. Так и хочется спросить у нее дома ли родители. Но она распихивает дверь, указывает пальцем на пустующую комнату и просит занести вещи туда. За стеклянной часть двери кухни видны три упитанных кота, с интересом наблюдающие за происходящим.

Вещей так много, что переезд занимает много часов одного дня. Настолько много, что диспетчер дает отмашку, мол, свободны, заказов не очень много, а не успели бы помочь кому-то еще. Лишь в последний момент в углу кузова обнаруживается горшок со спатифиллумом. Приходится махнуть рукой, мол, сам доедет, и нести наверх.

— Ой, спасибо. А хотите чаю? — девочка оживает, не смотря на усталость. Не получив согласия уже летит на кухню. Освобожденные коты слаженно наступают, принюхиваясь. Пытается разуться, но останавливают — грязно. Да и сам в пыли с головы до ног. Даже пока руки отмывал, вода текла черная. Зато чай горячий, к нему бутерброды с маслом и колбасой, клубничное варенье и «Ленинградские» конфеты. Так уютно, в разрухе и бардаке, что в груди болезненно тянет — дома такого нет. А хотелось бы.

— Я, кстати, Мила, — протягивает руку, и жмет ее так уверенно, что приходится пожать в ответ. Говорят, что если слабо пожать руку в ответ, это будет неуважением.

— Максим, — улыбка не в меру кривая.

Посиделка затягивается до полуночи. И прекращается. Номер Милы записан в память телефона, дорога домой на двух автобусах с пересадкой. Долго, очень долго.

Она пишет на следующий день. И на после следующий. И еще, еще, пока не замолкает. Ее сообщения остаются неоткрытыми. Впустить в свою серую жизнь кого-то настолько яркого невозможно — она режет глаза, лезет теплом в грудь, мурчит не хуже кота, а это так тяжело, что не справиться. Намного легче убиваться на работе до слез усталости поздними вечерами, напиваться крепким кофе и энергетиками по утрам. Делать что угодно, лишь бы не вспоминать. Словно ее присутствие может быть ошибкой. Ее ясные голубые глаза. Изменчивая линия губ. Смешливые морщинки у внешних уголков глаз. Яркая зеленая кофта и черная маяка с постоянно сползающей лямкой. Все это может перевернуть жизнь с ног на голову, слишком страшно потерять контроль, которого и без того нет.

— Как ты себя чувствуешь? — тревожный голос рядом. Все плывет, мышцы сводит мелкой судорогой, перед глазами темнеет, и добираться до рюкзака невозможно. — Эй, Макс, — ловят, укладывают на пол, подпихивают куртку под голову. Сохранить сознание до приезда скорой не удается.

Руку гладят. Мягко, ласково, холодными пальцами — от запястья к кончикам пальцев, вырисовывая горящий узор.

— Мила, — не открывая глаз узнает.

— Ага. Ты нас напугал, — с укоризной.

— Как ты узнала?

— Ты меня игнорировал. Влад позвонил.

Стоило догадаться, что они знакомы, слишком дружеское было общение при переезде.

— Почему, Максим? Со мной так плохо? — ее рука дрогнули и пришлось ловить ее своей. По руке холодной змеей скользнула трубка капельницы.

— Нет. Дело во мне. Это глупо прозвучит, но… Я боюсь. Никого не подпускал близко, а тут ты, и я… — мысли путаются. Возможно дело в последствиях гипогликемии, возможно в собственной тревоге.

— Я тебя понимаю. Потому что я тревожный, нервный человек, который говорит слишком много, а потом жрет себя за каждое сказанное слово, потому что выдаю больше информации, чем следовало бы. Я…

— Ты солнце, Мила. С тобой так тепло, что это кажется невозможным.

Однажды она переступает порог серой и мрачной квартиры, доставшейся ему от какого-то родственника, которая никогда не была живой, и в ней сразу становится иначе. Ярче без ламп, теплее. В ее руках кот, в переносках еще два, ее пришлось встречать с такси, чтобы они могли попасть сюда все вместе.

На подоконнике вырастает яркая зелень домашних растений, в кухонном шкафу появляются тарелки с рисунками и много-много разных чашек, ни одного повтора. Она приносит с собой нечто невероятно важное, и это не описать словами, потому что на коробках с вечерним чаем складывается ощущение, что не было холода и одиночества.

Ночью приходит сон, такой неожиданный, сильный и захватывающий, непривычный для того, что годами довольствовался минимальным возможным количеством времени для сна. А она не спит. Она лежит рядом и поглаживает ее по волосам. В ее прохладных руках хранится летнее тепло, щедро даримое избраннику. Мила улыбается, и вспоминает, как ее раньше звали богиней Кострома и она символизировала первородную воду и летнее тепло. Теперь просто Мила. Просто хрупкая девочка с невероятной силой, нашедшая свое тепло в случайном встречном.

Это ее человек. И она сможет защитить его. Мягкие черты лица заостряются. Никому не позволит его обидеть.