Проводник: Пробуждение

Дождь был липким и тёплым, словно чьи-то слезы. Аня Соколова прижалась спиной к шершавой стене, пытаясь слиться с тенью. В ушах звенело от того, что было внутри — гул, переходящий в крик. Крик, который никто, кроме неё, не слышал.

Он нашёл её. Конечно, нашёл. Он всегда находил.

Виктор вышел из темноты не спеша, будто просто прогуливался. Дождь казался ему чужим — капли не касались пальто. В руке он держал тонкую чёрную трость с серебряным набалдашником в виде спирали.

— Аня, — голос его был мягким, почти отеческим. Но за мягкостью сквозила сталь. — Игра в прятки окончена. Ты светишься, как ёлка на пустой площади. Каждый, кто умеет смотреть, видит тебя за версту.

— Отстань от меня, Виктор. — Она выдохнула, и её собственный голос показался писклявым, детским. — Я не хочу в твой «Узел». Не хочу никого контролировать.

— Не контролировать, — поправил он, делая шаг ближе.

В его глазах вспыхнул отблеск фонаря — жёлтый, холодный.

— Защищать. Мир не готов к таким, как мы. Они боятся непонятного, ломают то, чего не понимают. Я предлагаю тебе крышу. Порядок. Знание.

Он протянул руку — чтобы помочь подняться.

И в этот момент Аня увидела.

Это было похоже на трещину в самой реальности. Сквозь образ этого человека — утончённого, убедительного — проступило нечто иное. Паутина. Огромная, бесконечная, опутывающая весь город. В каждом узле этой паутины замер человек с пустыми глазами. А в центре, в самом сердце сети, сидел он. Но лицо его было не человеческим — холодная геометрическая маска. Всевидящий Узел.

Её дар, всегда такой неуправляемый, выдал ей принцип. Истину его пути.

— Нет, — прошептала она, отшатываясь. — Ты плетёшь клетку. Для всех.

Ласковость испарилась с его лица, как вода с раскалённого камня. Остался лишь бесконечный холод.

— Как же ты наивна, — произнёс он тихо. — Думаешь, у тебя есть выбор? Хаос, который ты носишь в себе, опасен. Для тебя. Для твоего брата. Для случайных прохожих. Я не могу позволить тебе быть слабым звеном.

Трость его чуть приподнялась. На серебряной спирали вспыхнул тусклый багровый свет.

Аня почувствовала, как сжимается пространство. Воздух стал густым, как сироп, давя на грудную клетку. Он не собирался её убивать. Он собирался погасить — снять дар, как лампочку с патрона. Сделать её обычной. Пустой.

Ужас придал ей сил.

Она рванулась в сторону, в узкий проход между гаражами. В кармане куртки отозвалось слабое тепло — серебряный кулон, подарок Алекса. «Держись за него, если станет страшно», — сказал он тогда, подросток, пытающийся быть взрослым.

За спиной не было звука шагов. Только тишина, которая преследует.

Она выбежала на освещённую улицу, под свет фонаря, думая: «Среди людей он не посмеет».

Это была её ошибка.

Удар пришёл не в тело — он пришёл сквозь него. Острая ледяная игла сознания, направленная прямо в тот самый хаотичный, светящийся центр внутри неё, который он называл угрозой.

Аня вскрикнула беззвучно. Мир запрыгал перед глазами. Фонарь расплылся в слепящее пятно. Она упала на колени, судорожно сжимая в кармане кулон. Её дар, её проклятие, её свет — взревел в последнем паническом всплеске. Он вырвался наружу неконтролируемым вихрем образов, чувств, воспоминаний.

И в этот миг она увидела Реку.

Струящийся, мощный поток света, идущий сквозь годы. И в этом потоке — силуэт. Знакомый и бесконечно далёкий. Алекс. Взрослый. С глазами, полными той же боли, но и силы, которой так не хватало ей сейчас.

Мысль, последняя, ясная и спокойная, мелькнула у неё в голове: «Прости меня. И... берегись Реки».

Потом раздался визг тормозов. Резкий незнакомый крик. И удар — уже физический, твёрдый, мирной, перебивший всё на свете.

Трость с багровым свечением замерла в воздухе, а затем свет погас.

Виктор Крон, стоя в тени, наблюдал, как алая лужа растекается по мокрому асфальту, смешиваясь с отражением фонаря. На его лице не было ни торжества, ни сожаления. Была лишь холодная констатация факта.

Ещё одна нестабильная переменная устранена.

Порядок восстановлен.

Он развернулся и растворился в темноте, не оглядываясь.

Дождь смывал кровь.

Под телом девушки, разжавшей ладонь, лежал маленький серебряный кулон в форме лодочки. Внутри, защищённый от воды, тускло блестел детский рисунок: два смешных человечка, держащихся за руки.

И в тонком слое реальности, в месте, где разлилась жизнь и отчаяние, начало формироваться тихое, горькое Эхо.

Оно будет ждать своего свидетеля.

Двенадцать долгих лет.