Прозрачная жизнь

Виктор скинул ботинки, ногой загнал их под тумбу.

Прошёл в кухню, начал разбирать пакет.

Вспомнил, что стоять надо у окна — так его лучше видно (и вечно он об этом забывает!), - переместился к подоконнику.

Посмотрел на холодильник, подумал, что надо бы его всё-таки развернуть, градусов на тридцать влево. Ну и что, что неровно, ну и что, что ходить будет неудобно, зато лучше видно будет то, что внутри.

Он закончил с пакетом, начал было расстёгивать пуговицы рубашки, потом решил, что лучше сделает это не здесь, и отправился в ванную.

Там он снял рубашку, помедлил, снял штаны, и, оставшись в трусах (снимать их было ещё рано), включил воду.

Долго мылся, стараясь не забывать держать нужную позу — ноги расставлены, правый бок параллельно правой стене, и не забывать подтягивать трусы, как будто они спадают, и не забывать задирать время от времени на борт ванной ногу, так чтобы было как бы видно, но не до конца, и изо всех сил сдерживал желание почесаться ― не время сейчас было чесаться, и не место.

В кухне нужно было чесаться, там контингент зрителей другой.

«Здесь чесаться нельзя, нельзя здесь чесаться...» - стал твердить про себя он, и не заметил, как оказался в туалете. Здесь чесаться тоже было нельзя, здесь вообще ничего такого, к чему он привык, делать было нельзя. Только то, зачем туалет, собственно, и предназначен.

«Помнить о контингенте», - говорил себе он.

Помнить о рейтингах, помнить о проклятых бесплатных в школе у дочери обедах, - к которым её допустили после того, как он поставил камеру в кухне; помнить о проклятых бесплатных занятиях сына, к которым тот был допущен после того, как Виктор поставил камеру в ванной.

О налоговых льготах, которые появились после того как он установил камеры в зале. О возможности голосовать ему и его жене после того как он поставил камеры в спальню.

В туалете нужно делать только то, ради чего в туалет ходят. Это раньше, когда камер не было, в нём можно было делать всё что угодно, сейчас — только то, что от него ждут.

Неправильно, или так, что ни черта на экранах не будет видно ― получи минус. Неправильно встал, или, не дай бог, случайно закрыл глазок камеры ― минус.

Неудачно повернулся, или, боже упаси, упал ― минус.

Не положено в туалете падать.

Показывай нам то, что увидеть мы хотим, и то, ради чего мы к камере твоего туалета подключились. Иначе не видать тебе ни бесплатных для дочери обедов, ни репетитора для сына ― тоже бесплатного, но, тем не менее, самого лучшего. И никаких тебе льгот, - если в спальне ты вздумаешь заниматься не тем, чем в спальне заниматься принято, или, не дай бог, вздумаешь заниматься этим под одеялом.

Виктор устроился на унитазе, закатил глаза, изображая удовольствие и представляя стремительно растущее число «лайков». Подумал и сделал ещё кое-что ― такое, отчего число «лайков» стало расти быстрее (он точно знал, что быстрее, он уже проверял).

«Проклятые наблюдатели», - сказал про себя он, не забывая нужным образом гримасничать. Общество, чтоб его, без секретов и тайн, прозрачное, всеми и каждым насквозь просматриваемое, где ничего ни от кого невозможно скрыть; общество с невозможно низким уровнем неприемлемых для здоровой нации действий, совсем без преступности — последняя кража в нашем замечательно прозрачном обществе случилась шесть лет назад, а когда убийство или теракт уже никто и не помнит.

«Открой нам себя, - пропел он про себя известный всем лозунг, - и мы дадим тебе всё!».

Посидел ещё какое-то время, готовясь к самому сложному, к тому, к чему он никак не мог привыкнуть, но что сделать было совершенно необходимо, иначе всё уже сделанное будет, получается, сделано зря.

И он встал, повернулся и принялся это сложное делать, представляя, что видят сейчас на экранах. Ему казалось, что он даже слышит шелест стремительно растущей цифры просмотров, щелчки «лайков» и довольные причмокивания. Внутренне весь сжался, и принялся повторять про себя: это бесплатный репетитор, бесплатный репетитор, может, даже два репетитора. Или один репетитор и ещё бесплатный летний лагерь ― и не такой как обычно, положенный ему как примерному, открытому со всех сторон гражданину, а лагерь привилегированный, для самых-самых, для тех, кто достиг и преодолел, для тех, кто, так сказать, открыт целиком и полностью, открыт больше, чем другие.

А может сделать так, как сделал на прошлой неделе, его коллега Вадим Петрович?

Виктор представил, как он это делает, внутренне содрогнулся, и весь покрылся мурашками.

Не смогу, понял он. К тому же Вадим Петрович был вынужден это сделать, сложнейшая предстояла его тёще операция, такая, ради которой...

Он оборвал себя ― думать сейчас об этом было ни к чему.

Закончил, вышел на кухню, оделся, вышел на балкон.

Огляделся.

Вспомнил, что сделал здесь неделю назад, спросил себя: слабо повторить? Почесал ушибленный и так до конца не заживший бок. Потрогал ногой скользкий пол. Признался: слабо.

И потопал в спальню.

Там уже на кровати сидела жена. Судя по растрёпанным волосам, красным на коже пятнам, судя по уже привычно огромной цифре «лайков» в углу экрана ноутбука ― напротив камер их спальни, - ясно было, чем она тут только что занималась, и ясно было также, чем она сейчас заниматься его заставит.

- Бесплатный проезд! - прохрипела она ему в ухо, утягивая за собой.

- У нас он и так бесплатный, - пытаясь ослабить её хватку, просипел он ― не забывая, впрочем, контролировать положение своего и её тел.

- Ещё хочу! - застонала жена. - Чтобы совсем бесплатный! Чтобы везде бесплатный! По стране хочу бесплатный, за границу хочу бесплатный!..

- Ты же знаешь... - начал было Виктор, и тут она начала его пилить. Тихо, яростно, в самое ухо, не отрываясь при этом от процесса. Начала говорить опять о том, что так больше не может, и что у Артёма Андреича и Леонида Леонидовича есть всё, а у них нет ничего. То есть у них, конечно, тоже кое-что есть, но по сравнению с тем, что есть у тех двоих, можно сказать, что ничего. А она хочет, чтобы по полной, хочет, чтобы навсегда, хочет, чтобы и у детей их было по полной и навсегда, и у внуков. И ради этого нужно сделать такую малость ― но Виктор делать эту малость не хочет; не хочет, видимо, потому что свою семью не любит.

Видел он сколько «лайков» каждый день набирает Артём Андреич? А Леонид Леонидович? Да им с Виктором никогда столько не набрать.

Виктор хотел было напомнить ей, на что Леониду Леонидовичу и Артёму Андреичу пришлось ради этого пойти, сказать, что лично он на такое пойти не может, но говорить этого он не стал, потому что знал, что она на это скажет.

Он принялся изображать на лице страсть, поглядывать на экран ― цифра стала уже чудовищно огромной, - и слушать, что она ему шепчет.

Потом они выбрались из спальни. На кухне уже копошился младший Андрей, в ванной плескалась старшая Светка. Она громко пела.

Жена посмотрела на висящий в коридоре экран с цифрой «лайков» и принялась Светке подпевать ― радостно и благодарно. Виктор тоже посмотрела на экран, и пробормотал:

- О, господи!

- А было бы на два нуля больше! - пропела жена.

- Даже на три, - сообщил Андрей. И принялся рассказывать, как был сегодня в гостях у Артёма Андреича ― он дружил с его сыном Вадимом, - что они там делали, и какая на самом деле цифра была у них.

Виктор слушал и кивал, изображая на лице внимание.

- И это уже в середине дня! - закончил Андрей. Бросил на отца быстрый взгляд и презрительно поцокал зубом.

- Они ― могут! - сказал он, вроде как ни к кому не обращаясь.

Вышла Светка и на ходу бросила.

- Они могут, а мы ― нет!

И тоже посмотрела на отца.

- Да, Артём Андреич - мужик! - хмыкнула жена. - Не то что некоторые...

И тут Виктор не выдержал.

Рванул к выходу, на ходу застёгивая рубашку. Споткнулся о стул, упал, тут же вскочил ― цифра «лайков» сразу выросла вдвое, - натянул ботинки, куртку, открыл дверь и вывалился на площадку.

Миллионы просмотров им подавай ― он помчался по ступенькам вниз.

«Лайков» ― на три порядка больше чем сейчас.

Бесплатный пожизненный проезд ― везде, даже за границей.

Элитное жильё. Бесплатное, в пожизненное пользование.

Особый статус им. Статус и всеобщее уважение.

Бесплатное образование для детей и внуков гражданина с особым статусом.

Он ударился грудью о подъездную дверь, выбежал на улицу.

Воздел руки к небу, и, чувствуя, как на лице против его воли появляется гримаса отчаяния, завопил:

- Не хочу! За что?!

Тут же понял, что ничего такого не кричал, что на лице его, оказывается, не гримаса отчаяния, а выражение радости и счастья ― почти настоящее, почти всамделишное, опустил руки, и поплёлся по тротуару.

Выучили, мрачно думал он, разглядывая цифру просмотров на экране смарт-часов. Выдрессировали. Сволочи. Надо же. Он даже возмутиться уже не может. Разучился он возмущаться. Тело разучилось. Потеряло рефлекс ― если вообще такой рефлекс существовал. Зато приобрело новый, весьма, как оказывается, полезный ― цифра на экранчике уже не помещалась в строку, рядом с ней появился добавочный коэффициент.

«Может, вы хотите посмотреть, как я сделаю то, что собираюсь сделать?» - подумал Виктор. Представил, как добавочный коэффициент сменяется степенью квадрат, потом куб. Как число растёт.

- Виктор тоже мужик, - хмыкнул он, и перевёл часы в нужный режим ― уличные камеры нацелились на него.

У здания Администрации, у входа в крыло ИЭТ (индивидуальных электронных технологий) он остановился.

Сказал себе: может, и ничего страшного? Живут же с этим и Артём Андреич и Леонид Леонидович. Значит и я смогу.

Или нет?

Думал, что не смогу поставить камеру в зале - смог.

В кухне ― легко.

На балконе ― ещё легче.

В спальне и ванной ― даже стало нравиться.

В туалете ― долго решался, но оно того стоило.

Как-никак бесплатные занятия и репетиторы. Бесплатный проезд по городу.

Ну и гражданин я, в конце концов, или нет? За прозрачную я и безопасную жизнь, или за тех, кто прячется по тёмным углам? За тех, кому есть, что скрывать?

Он посмотрел в небо ― по ярко-синему полотну плыли белые обрывки облаков.

- Мне скрывать нечего! - сказал он, толкнул дверь и вошёл.

Когда он вышел уже смеркалось.

Все необходимые документы были оформлены, сама операция прошла быстро и безболезненно.

«Действительно, ничего страшного», - думал Виктор.

Подумаешь, на одну камеру стало больше. Маленькую, почти незаметную.

Ну и что, что в таком месте.

Привыкну.

- Нам, - вслух, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно, сказал он, - скрывать нечего!

Прислушался к себе, никакой уверенности не почувствовал.

Завёл руку назад, почесал то самое место, внутри которого эта камера была установлена и, в самом прямом смысле нутром чувствуя растущую цифру «лайков», неторопливо ― нужно было привыкнуть к новому ощущению, ощущению полной и абсолютной открытости, ощущению полноценного гражданина и человека, ощущению того, что он теперь «настоящий мужик» ― зашагал в сторону дома.

*Рассказ был написан почти десять лет назад и впервые опубликован в периодике. С тех пор не переиздавался.