Пруд через дорогу от дома

Кто-то зовёт их батя,
Кто-то отцом называет,
А я называю – папа,
Ведь лучше его не бывает.

Вячеслав Мясников.

Мягко, тепло, тихо. Жизнь замерла, словно сомневаясь, имеет ли право быть здесь и сейчас. Лень и спокойствие мягким покрывалом укутывают дом. Но всё имеет свойство заканчиваться, и первой не выдерживает тишина, как воздушный шарик, она лопается, оглушая и выбивая из мягких объятий сна, комната тонет в накатывающей волне звуков. Щебет и свист, словно ты оказался посреди птичьей стаи, гул машин, звон посуды, чьи-то шаги. Пусть глаза ещё не видят, но слух не обманешь, и приходится признать, что настал новый день. Как же не хочется просыпаться. Вторым возвращается зрение, тьма тягуче сползает с глаз, лениво, неохотно. И вот уже через неё пробивается мягкий жёлтый свет, разделяя сплошное чёрное покрывало на колышущиеся полосы теней. Несколько мгновений, а затем чёрно-белые силуэты наливаются красками. И наконец, из окружающей мешанины силуэтов проступает комната. Кровать, секретер, шкаф, окно, а за окном ветки деревьев, зелёная мозаика и бесчисленное мельтешение образов. Словно безумный калейдоскоп, вспышки света, от жёлтого до тёмно-зелёного цветов, затапливают комнату. От них не спрячешься, да и зачем? Буйство природы зовёт в новый день. А следом за светом и звуками врываются запахи. И сразу мир приобретает законченность и глубину, пыль под кроватью, старое одеяло, горячий чай и гречневая каша, поток запахов оглушает и топит в себе.

Как не сопротивляйся, а новый день диктует свои правила. Всё труднее оставаться в кровати, некогда лежать. С кухни доносятся голоса, опять мама и папа что-то обсуждают. Стоп!? Голоса, не один голос! И тогда приходит понимание что, папа дома. А раз он дома, значит сегодня выходной. Это же такое счастье. Определённо, будний день просто не может так хорошо начинаться. Папа только по выходным не работает, значит, именно сегодня, как ты и просил, он отведёт тебя на рыбалку.

Вы когда-нибудь были на рыбалке в Москве? Нет? Тогда Вы многое потеряли. Действительно многое. Ведь только в Москве можно целый день в полной тишине просидеть на берегу водоёма, так ничего не поймать и совершенно не расстроиться. Одно то, что Вы нашли в Москве место, где нет постоянного гула мегаполиса – это уже чудо. Иногда поздней ночью, просыпаешься от оглушительной тишины и лежишь, не можешь понять, что же тебя разбудило. Так и живёшь в городе, где шум считается нормой. А в его отсутствии ощущаешь смятение и растерянность.

Но сейчас не до всяких умных мыслей, день не будет ждать, размечтаешься и пропустишь его. Скорей спрыгнуть с кровати, и бегом на кухню. Перед выходом надо позавтракать, ведь уходишь на весь день. На кухне мама завернула тебя в ванную. Обидно немного, но ничего не поделаешь. Мама главнее, возможно, она даже главнее папы. Но это не точно.

Наконец, руки, зубы и прочие уши помыты, ты свеж и бодр. Вся семья в сборе, кроме младшего брата, но он – грудничок, ему кухня пока не интересна. И зачем она ему? Что в ней важного, плита? Так, когда у нас свет отключали, на свечку смотреть было веселее, а ножи ему в кроватку и так принести можно, главное не попасться. А то после прошлого раза, родители волнуются, кажется…

Ну подумаешь, обнёс шкафчик с ножами, ну принёс их в кроватку к брату. Что в этом такого? Но ты же вместе с ним, рядом сидел, всё курировал, специально давал ему подержать самые интересные и большие ножи. Ты же не дурак, маленькие, которые он может поднять, чтобы порезаться, в руки ему не давал. И зачем было так волноваться?

Мама у плиты накладывает тебе кашу, папа напротив, на своём месте. Ест суп с фрикадельками. Никогда не понимал папину любовь к варёному мясу, оно же не вкусное, и пахнет странно, не то, что жаренные котлеты. Вот это – вкусно. Но почему-то папу это не останавливает. И как у него получается так аппетитно есть? Как он однажды ел яичницу… Смачно, с таким аппетитом, что ты чуть слюной не захлебнулся. Глазунью, с зелёным луком, с зеленью, картошечкой, перчёную, с солью. И прямо со сковородки. И потом, ещё хлебом сковородку вытер. У тебя аж котлета поперёк горла встала. Ну как, спрашивается, пихать в себя эти дурацкие котлеты, если рядом кто-то так аппетитно ест яичницу? Нет, всё же умение правильно есть это – талант. Ну, или годы практики.

Наконец с завтраком покончено, теперь самая трудная часть. Одежда. Вот зачем люди изобрели эти дурацкие носки, как тут поймёшь какой стороной их надо надевать, где у них пятка? А ведь ещё повезло, что сейчас тепло, вот через пару месяцев станет намного хуже. И тогда придётся надевать… Колготки. О, сколько страшного в этом слове. Ну зачем, зачем нужно их надевать, они же тонкие и совсем не греют!? Натирают, надевать их долго и вообще, мальчики колготки не носят. Этим же не объяснишь. Дылды вымахали под потолок и думают, что самые умные. Всё же Высоцкий был не прав, когда пел: «Жираф большой – ему видней!» Только добрая тётя Таня из детского садика понимает: «Что некоторым мальчикам трудно надевать колготочки».

Но сегодня можно и потерпеть, главное погромче жаловаться, чтобы, пока мама помогает тебе одеваться, папа успел стащить из маминой сумочки для вышивки катушку капроновых ниток. Почему именно капроновых? А из чего мы леску будем делать? А если мы акулу поймаем, как её удержать? Ни одна другая нитка акулу не выдержит. Ещё важно, чтобы нитки были чёрные. Ведь все знают, что чёрные капроновые нитки – самый прочный материал в мире, ими пришивают руки и ноги инвалидам, соединяют детали автомобилей и даже скрепляют ступени ракет, чтобы те не развалились раньше времени.

В дорогу нам мама сложила белого хлеба, ведь лучшая наживка для ловли акул это – хлеб, сделала бутерброды и поцеловала папу. А пока они прощаются и обсуждают всякие глупости, вроде того – что надо купить в магазине, ты стоишь рядом и думаешь: «Повезло же нам с мамой, заботливая она у нас. Главное не доводить её, а то даже папе не поздоровится». Но вот, наконец-то, все приготовления закончены, и можно выходить в большой мир.

***

Пожалуй, лучшее время года в Москве – это ранняя осень. Солнце ещё греет по-летнему, но уже не обжигает, чаще идут дожди, и в воздухе разливается приятная влага. Раннее утро, гомон птиц и нарастающий гул машин. Они сплошным потоком накрывают тебя с головой, оглушая и сбивая с толку. Выходя из подъезда на крыльцо, прикрываешь глаза, солнце ещё не показалось из-за крыши дома, но уже блестит и отражается от мокрого после дождя асфальта. Жёлтые, золотые, салатовые вспышки слепят глаза словно сотни фотоаппаратов. А запахи, какие запахи плывут в утреннем воздухе. Нет ничего лучше запаха утра после дождя. Влажная земля и прелая листва, запах выхлопных газов и свежей краски на заборе. Вокруг столько всего интересного, нового, такого, что ещё не успел исследовать.

Совсем скоро город проснётся, наполнится жизнью. Но пока большинство горожан спит, и только всякие безумцы выползают из своих тёплых постелей, отправляясь по своим безумным делам. На скамейке возле крыльца сидит злая бабка, все дети в подъезде её боятся, у неё живёт злая собака, которая на всех лает, и если не обращать на неё внимания, бабка начнёт орать, что ты нервируешь её собачку. Они даже внешне похожи. Одинаково круглые и всклокоченные. Наверное, есть какая-то причина, по которой питомцы похожи на своих хозяев? Или наоборот? Вот интересно, можно ли называть человека, держащего дома змею, гадом? Или это не вежливо?

По двору с метлой шагает дядя Лёша – дворник. Сверхчеловек, чемпион района по скоростному опорожнению чекушек, весёлый мужик и настоящий профессионал своего дела. Лучший дворник на три улицы. Встаёт в четыре часа утра, и к восьми двор уже блестит. Даже в сильнейший снегопад двор всегда чист и опрятен. В своей вечной кепке, клетчатой рубашке и зелёных рабочих штанах на подтяжках. Заметив папу, обязательно здоровается. Ну ещё бы, папа ему столько раз жизнь спасал. Вообще, в нашем доме папу уважают все. Врач – золотые руки, платиновые мозги, стальная воля, плюшевое сердце. Сколько наших соседей он откачал, и не сосчитать, пальцев не хватит. Только если снять носки, а снимать их конечно нельзя. Потом же назад надевать придётся. И вообще, ты же уже большой, тебе почти столько лет, сколько пальцев на руке. Теперь бегать по улице без одежды нельзя, да и ты больше не на даче. И даже не на пляже.

Спускаешься с крыльца, скорее, чтобы злая собака не облаяла, а злая бабка не покусала, здороваешься с дядей Лёшей и направляешься к выходу со двора. Хорошо ещё, что сейчас утро, и машин почти нет. А то сквозной двор – горе в подъезде. Сколько жильцы нашего дома мучались с нерадивыми автолюбителями. Хорошо, что это – беда минувших дней. Идёшь след в след за папой, оглядываешься. Вот алко-мотористы, копающиеся с утра и до вечера в своих машинах. Только почему-то со временем, лучше их ласточки выглядеть не начинают. А вот сами члены этого, без сомнения, элитарного клуба «Знатоков нецензурной лексики» с каждым заседанием выглядят всё более и более потасканными, и синими, наверное, маскируются. Готовятся к прилёту инопланетян. После недавнего собрания один из них раскололся и по секрету рассказывал всему подъезду, что скоро к нам прилетят Чебурашки с Венеры и всех поработят. Глупые, нас раньше масонские рептилоиды зомбируют своими психическими лучами со спутников. Так дядя Гена говорил. Его даже зовут как крокодила, он точно лучше знает. Правда, и он всё равно маскируется. Наверное, из профессиональной солидарности. «Знатоки» с ним не согласны, но стараются не спорить. Дядя Гена может и не крокодил, но укусить несогласного, это ему не помешает. Ну ничего, скоро уже узнаем, кто из них прав. Вот смеху будет, когда эти венерианцы ушастые прилетят, а нас уже зомбировали. Ой сколько крику будет…

Впрочем, вернёмся с небес на землю. А ещё лучше на песок. Посреди двора прямо в центре детской площадки стоит обычная песочница, днём в ней играют дети, а по утрам в ней роются бабки-кладокопательницы, и они вовсе не ищут клады, они их закапывают. Как местные дети с ними только не боролись, и лопатками их били, хотя это не по-мужски, и песком посыпали, даже мамам жаловались, хотя это вообще не по-пацански. Но ничего не помогало, каждый день играя в песочнице, ты продолжаешь находить «клады». Вот и сейчас, ещё одна старается, готовит очередную партию «подарочков» для лабильной детской психики.

Уже на выходе со двора, завернув за угол дома, замечаешь краем глаза, как за трансформаторной будкой собирается местный «бомонд». Разложив на металлической решётке газету, накрывают поляну: милиционеры, наркоманы и самые опасные люди района – старшеклассники. Первые отдыхают после трудного дежурства, вторые радуются, ведь уже успели уколоться, а милиционеры их не поймали. Ну, а старшеклассникам просто хорошо, они короли по жизни, впереди у них целая вселенная, а всё самое интересное только начинается. Пройдут выходные, и снова ты встретишь первых на перекрёстке, со вселенской усталостью во взгляде, крутящих руки очередному «любителю быстрой езды». Вторых увидишь на помойке, в очередной раз что-то неистово ищущих. Их бы рвение да в песочницу. А от последних, как и всегда будешь держаться подальше. Все знают, что старшеклассники – отморозки, особенно выпускники. Эти — вообще звери неадекватные.

***

Вот двор и позади, а впереди огромный мир. Целых две улицы и переулок. Невероятный простор. Как только взрослые тут не теряются? Но хорошо, что с тобой такой опытный проводник, как папа. Он точно знает куда идти, опыт. Огибаешь угол дома, и перед глазами появляется она, словно прообраз всех Мрачных Твердынь всех Тёмных Властелинов, над дорогой вздымается труба. Старая отопительная станция, совмещённая с пожарной частью, а над ними возвышается, выкрашенная в белые и красные полосы, дура. Сколько лет её работники не меняли на ней фильтры, столько же лет стоит подуть сильному восточному ветру, как весь верхний этаж нашего дома затягивает густое пахнущее костром и химией покрывало. И кажется, что дом словно плывёт в облаке, рассекая его, как нос корабля накатывающую волну. Правда из-за такой «погоды» все творческие личности на последнем этаже вымерли, кто от астмы, а кто от рака, некоторым повезло, они, как истинные творцы, ушли от цирроза печени. Скорее мимо трубы, вперёд, только вперёд, к маяку что всегда светит в ночной тьме, к ней – большой красной букве «М».

Узкие, широкие и опять узкие. Снова и снова чередующиеся ступени ложатся под ноги уводя во чрево московского метро. Этот таинственный мир полный запахов свежей выпечки, канализации, сигаретного дыма и жжёной проводки. Царство электричества и стали, упакованное в бетонный мешок, ставшее непримиримым врагом старого извозчика и в итоге победившее его. Две или три дюжины метров от входа до выхода, но как же их трудно преодолеть. Сколько бы не открылось новых магазинов и детских площадок, а детвору нет-нет да и тянет сюда. Батарейки, комиксы, игрушки и самое волшебное – свежая выпечка. Ни в одной булочной нет такого свежего хлеба, как в метро. А сейчас, с утра, когда только был привоз, запах только что испечённого хлеба просто сводит с ума, и ведь позавтракал, и в пакете такой же хлеб, но как же хочется именно этого горячего. Только ведь хлеб – это не самое вкусное, что здесь продаётся. Как однажды тебе открыла секрет мама, самое вкусное в метро – это слойка с вишней. Тёплая, крошащаяся корочка, налипающая на губы и щёки, и обжигающе горячая начинка. Такая кислая и, в то же время, такая сладкая. И если попросишь, папа непременно купит одну. Добрый он, всегда покупает вкусняшки, главное вести себя, как мужик и не канючить.

Наконец метро остался позади, теперь главное перейти проспект и вот она, заветная цель. Ещё по-летнему тёплое солнце греет уши, торчащие из-под кепки, ветер гонит вдоль улицы клубы пыли, надо только дойти до поворота в парк, и пусть он меньше футбольного поля, это самый настоящий парк, у него даже название есть, кажется… А главное, в нём есть то, чего нет больше ни где в округе, самый настоящий, вы только представьте, самый настоящий пруд.

***

Кончились двор, улица и метро. Вот и заветный поворот, за которым заканчиваются городские гарь с копотью, и начинается сказка. И как по волшебству, стоит пересечь границу на которой, словно отрезанный гигантским ножом, обрывается асфальт, и под ноги ложится утоптанная земля, стихают звуки машин, воздух словно в кондитерском магазине становится сладким, а птицы сходят с ума, будто и не щебетали всё это время, взрываются лавиной звуков. И в то же время, словно в пику всему, как шерстяное одеяло зимним вечером, наваливается какая-то первобытное, изначальное спокойствие. Тихо шелестят листья, сквозь кроны деревьев, превращая землю, в мерцающее всеми оттенками зелёного и жёлтого лоскутное одеяло, мягко светит солнце. Вдоль бетонного забора и свежеокрашенных скамеек, идёшь ты, к выступающей из-за холма водной глади, а рядом шагает папа такой весёлый и живой. И всё такой же бородатый и уставший, как на той фотографии, где он держит тебя новорождённого на руках, и столько же счастья и детского восторга плещется у него в глазах. Весело пускает он солнечных зайчиков своей лысой головой и толстыми стёклами очков, так же, как и в первую вашу встречу опирается на резную трость с рукояткой в форме головы то ли рыбы, то ли дракона. Обычно сгорбленная спина вытянута в струну, плечи расправлены, сегодня он не несёт ответственности за жизни многих человек, сегодня он не мучается, пытаясь достучаться до заросших костью мозгов юных докторов, здесь и сейчас он – просто отец, идущий ловить акулу на хлебный мякиш, вместе со своим трёхлетним сыном.

Деревья остались за спиной, а под ногами заскрипел гравий, несколько шагов и твои ноги касаются бетонной набережной, старые растрескавшиеся плиты, торчащие порой под немыслимыми углами. Идёшь следом за папой, против часовой стрелки, на другую сторону пруда. Там меньше людей, а деревья склоняются к самой воде. Почти напротив самого выхода наконец отыскивается подходящее местечко. И начинается подготовка. Настоящие рыболовы не нуждаются во всяком мусоре, вроде: складных стульчиков, удочек, лодок, сетей. Отломить ветку ближайшего дерева, примотать к ней нитку, на конец которой привязать крючок из канцелярской скрепки. Подтащить гнилое бревно, предварительно согнав с него муравьёв, пауков и прочих не божьих коровок, и можно ловить хоть акулу, хоть кита. Хотя кита, вряд ли. Он слишком большой для такого маленького пруда. А вот кашалота или касатку, вполне можно попытаться и поймать.

Солнечные зайчики весело скачут по чёрной глади пруда, соревнуясь в скорости с водомерками. Удивительные существа эти водомерки, ведь никто больше, из известных тебе животных, так не может. Даже рыбы – главные жители водной стихии, плавают под водой, лишь иногда выныривая, чтобы отвесить леща в конец обнаглевшим уткам. А водомеркам хоть бы хны, плевать они хотели на то, что по воде никто не ходит, и уж тем более, не бегает. Это же неправильно, вода, она же жидкая. По ней бегать нельзя, ты же проверял на лужах. Или в пруду вода другая?

Весело носятся, заливисто лая, сбежавшие с собачьей площадки, разномастные потомки страшных лесных волков. Круто пикируют чёрные вспышки ворон, стараясь урвать свой кусок из-под носа у хозяев пруда – уток. Но куда там, обленившиеся от лёгких побед над голубями, они ничего не могут противопоставить матёрым бойцам, что сражаются за еду по всему миру, во время своих ежегодных турне на юг. Весело храпят и причмокивают во сне бомжи, задремавшие на кучах прелой листвы. Они улыбаются во сне, им снится море… Ведь нельзя же так улыбаться если тебе снится что-то кроме моря, его безграничного синего простора, когда небо и вода сливаются в один сплошной купол, разделённый лишь тонкой ниточкой заката. На том берегу весело галдят дети, они играют в свои детские игры недостойные взрослого мужчины, они ещё не знают, как весело рыбачить.

Низко склонились над водой деревья, словно навесом укрывают тебя от солнца, шум ветра в листве. Так приятно: тепло, свежо, мягко и твёрдо. Сколько чувств, сколько ощущений. Хочется бегать, обгоняя собственную тень, и в то же время, хочется тихо сидеть, прижавшись к папе. Весь мир будто замер в предвкушении. Словно сейчас что-то произойдёт. Главное не пропустить момент.

Вот уже и наживка на крючке, удочка заброшена, теперь остаётся только ждать. И тогда папа начинает рассказывать. Может быть, он говорит о том, как много лет назад гулял вокруг этого пруда со своей первой собакой – Багирой. Как они перебегали улицу не боясь машин, четыре полосы, и все пустые от горизонта и до горизонта. Или он вспомнит, как объелся в детстве солёных огурцов, и у него болел живот, а бабушка его потом наказала, как он и твой старший брат катались на велосипеде, упали и сломали себе руки. Каждый по одной, но им и этого хватило. Как они потом пошли в больницу, и у папы ничего не нашли, он два дня ходил с ноющей рукой, а когда не выдержал и пошёл к знакомому травматологу, только тогда у него нашли перелом. Как вообще можно не заметить перелом? Странные они, эти взрослые, стоит чихнуть и уже вьются вокруг тебя, даже в рот заглядывают. А вот на себя внимания не обращают, словно и не важны они. А ведь они нужны, очень нужны. Как же без них?

Мысли скользят, от одного к другому, и вот ты уже и не помнишь о чём думал в начале. А папа всё говорит и смотрит на воду, а может на тебя, ты не знаешь, ведь три года, это так много и так мало, столько всего надо успеть рассмотреть, услышать, понюхать, облизать. Уже давно удочка в руках у папы, а ты несёшься по бетонным плитам перепрыгивая стыки и трещины, кидаешься галькой в ряску и тину, рисуя на поверхности воды такие узоры, что и Пикассо бы посинел от зависти. И как бы далеко ты не убежал, сколько бы времени не прошло ты слышишь папин голос, потому что его невозможно не услышать. Сейчас он говорит с тобой не словами, такое словами не передать. Это – что-то более важное, более весомое чем любые слова, которые можно сказать голосом.

***

Но день не вечен, и вот он уже клонится к закату. Устало шуршит под ногами горячий асфальт. Багровый диск солнца прячется за оврагом. И вы медленно идёте домой. И может и не было этого дня, а если и был, то не такой, каким ты его запомнил. Или же этого дня не было? А всё это – выдумка, собранная из детских воспоминаний. И ты замедляешься, оглядываешься назад на папу, на пруд. Вот только впереди вьётся лента дороги, и она не будет тебя ждать, беги по ней, пока ноги могут бежать, не останавливайся. Пусть улетают назад фонарные столбы. Ведь стоит замереть и уже мимо тебя побегут улицы, дома, деревья и люди. Тебя не будут ждать, они убегут, а ты останешься. Там впереди целая жизнь. Поэтому, как и тогда в детстве, без малого два десятилетия назад, ты отряхиваешься, расправляешь плечи и бежишь, бежишь что есть сил. По-прежнему вьётся лента дороги, и улетают назад фонарные столбы. А в груди грохочет сердце, и звенят в голове шальные мысли: «Там впереди ждёт счастье, там тебя кто-то ждёт. Там всё будет хорошо».