Прутик-Т

1994 – й год, Архангельская область. ПГТ с забытым, чудным и в настоящее время стёртым из карт названием – «Прутик-Т», некогда процветающий, закрытый, вполне уютный посёлок, пришёл в упадок. Нет! Мягко сказано! – в катастрофическое положение. Легендарная Припять (особенно на девяносто четвёртый), представлялась красивым городом, заповедником и эталоном безопасности в сравнении с ним. Чтобы не отвлекаться на излишние описания, скажем проще: Стивен Кинг, Джордж Э. Ромеро, Марио Бава и прочие «мастера ужасов», побывав в домах интересующего нас ПГТ, всегда переносили бы место действий своих шедевров (шедевры – без шуток), исключительно в здешние края.

Большинство людей после закрытия и буквально распила их главного, секретного предприятия обороны СССР, разъехались по стране, кто за её пределы. Всё же, в «Прутик-Т» (название не склоняется) осталось небольшое количество семей, по житейским причинам: кому некуда податься, кто не успел использовать с умом «отступные» и те быстро превратились в «фантики», кто банально поленился, ибо алкоголикам без разницы, где предаваться в объятия «Зелёного змия».

Отбытие людей нельзя назвать спокойным, организованным! Представители (потерявшей легитимность) власти убрались из «Прутик-Т» первыми, и граждане поддались панике. Забирали с собой всё, что позволяли транспортные средства, до абсурдных, ненужных вещей. Что не могли «эвакуировать», разбивали, по принципу, – «Раз мне не останется, тогда никому!» – крошили всё, вплоть до стёкол и унитазов! Без мародёрства не обошлось, до ближайшего «живого» города не так далеко – 70 километров по прямой, «умельцы» тащили провода и медные трубы, дошли до арматур из строений, что не способствовало их прочности… в общем, как упоминалось, в рекордные сроки превратили ПГТ в развалины. Ни света, ни воды, ни власти… спасали ручные колонки, что находились во дворах и подавали воду из колодцев. Несладко пришлось оставшимся здесь людям, количеством не более 20 человек, среди них двое малолетних детей.

Месяц назад, в декабре 1993-го, сюда последний раз заезжала автолавка, теперь за продуктами следует идти либо к единственному торгашу в посёлке, который грозится скоро сбежать, либо добираться до «живого» города. Тем не менее чудеса случаются! Недавно праздник подоспел! Взялись некие лица наведываться на «Буханках» в «Прутик-Т» к отшельникам, и за акции разворованного предприятия, что остались на руках спивающихся граждан, богачи щедро одаряют! Жители посёлка недоумевали, – «К чему городским эти «пустышки» сдались? Бумага туалетная закончилась?» – но алкоголь, еду, «буржуи» дают исправно, оно хорошо. Когда драгоценные ваучеры закончатся? Что-то придумают, дабы прожить (и пропить)! А сегодня – «Эй, гуляй мужик, пропивай что есть!» – правильно подметил в те годы Юрий Клинских.

О драмах, то и ужасах людей, кого выбросили на произвол судьбы в 90-е, писать можно вечно… нас интересует небольшая группа граждан бывшего СССР, перейдём скорее к ним.

В центре посёлка, от которого осталось одно название (и то ненадолго), в двухэтажном доме на 36 квартир, жилой оставалась одна, из трёх человек: отец – Павел Богданович Вострянов, мать – Галина Ивановна, четырёхлетняя дочка Лиза. Собственно, Гали больше нет! её сердце перестало биться шесть дней назад, однако гроб с телом стоял у подъезда на скамейке: крышка открыта и прислонена к стене, деревянный крест рядом.

В двухкомнатной квартире Вострянова, особенно на кухне, царил беспорядок: разбросанные горы бутылок, часть из которых представляла острые осколки, всюду окурки папирос, пепел, табак; на ошмётках линолеума следы засохших рвотных масс. Стены голые, обои обвалились от сырости (и пошли на растопку) вместе со штукатуркой, оголяя кирпичи; розетки выдраны, лампочка с люстрой тоже; нет багет и штор. Пожелтевшие от табачного (и печного) дыма стёкла, дали паутину трещин, которые «добросовестный» хозяин заклеил синей изолентой, зато… с двух сторон! С улицы не поленился «утеплить». Из мебели остались: большой стол на стальных ножках (без скатерти или клеёнки, разумеется), пять стульев, да разбухший от той же сырости шкафчик для посуды. Холодильника нет, как и надобности в нём без электричества, раковина с водопроводными трубами демонтированы, газовая плита вынесена, о ней напоминает валяющийся пустой баллон с подтёртой надписью – «пропан»; радиатор отопления спилен, его роль исполняет кустарная «буржуйка», сделанная давно поистине превосходным сварщиком Павлом, по крайней мере, таковым Вострянов являлся, пока не спился. Рядом с печкой кучка дров, добываемых из соседних квартир, на растопку шло всё: деревянное перекрытие полов, дверные косяки и сами двери, рамы, мебель.

Помещение охватывал густой дым, причём непонятно, что создавало его обильнее, то ли чадящая «буржуйка», так как «по уму» трубу никто не выводил, она торчала через большую форточку на улицу, кое-как заделанная стальными листами и алебастром, представляя критический уровень пожароопасности, то ли курящие «Беломор» собутыльники. Усугубляло вонь от дыма, перегара, курева, какой-то неведомой кислятины и немытых тел алкоголиков (один пот запойных чего стоит по запаху!), то, что Паша замуровал в кухне вентиляцию, с целью, – «Сохранить тепло!» – «Зачем она нам нужна? Только вытягивает уют, к тому же засорена давно! В крайнем случае форточку откроем!» – что та закрыта сталью и трубой буржуйки, он не подумал.

Аура соответствовала виду! Стальной конёк крыши оборвался, гремит на весь посёлок, шифер хлопает, норовя временами сорваться на землю… и срывается-таки время от времени! Рамы оконные стучат, труба печная гудит от ветра, треск дров в буржуйке вовсе не приятный для слуха! Словно туда патронов строительных набросали, и они беспрерывно разрываются. Конечно, это дополнялось стонами «больных» с утра собутыльников. Ужас увеличивается оттого, что любой стук пугал алкоголиков до уколов в сердце, чуть ли не шевелил заработанные пьянками тромбы в организмах.

Последние десять минут звуковое сопровождение добавлялось звоном горлышка бутылки о гранёный стакан: хозяин не мог трясущимися руками наполнить пойлом тару, дабы не совершить страшное для любого «сивушника» – не расплескать драгоценное «топливо»!

Сегодня Вострянова больше трусило не от недостатка этанола в крови, нет, причина страшнее: он, равно как друг, были уверены – ныне покойная жена Павла, уж две ночи, как повадилась восставать из гроба и заходить на огонёк (благо идти недалеко и «выкапываться» не надо), что создавался от ламы «Летучая мышь», хорошо, с завода керосина натаскали навек вперёд.

Первую ночь, обезумевший от страха Паша, рассчитывал: бродячая, мёртвая жена померещилась! Перепил шибко вечером, заснул, глаза продрал и не успел быстро похмелиться, вот она и пришла! Она – это белочка.

Тогда Вострянов только проснулся, отодрал голову от стола, в прямом смысле, месяцами немытые, засаленные волосы прилипли к столу, на котором засох пролившийся компот. Темно, керосинка погасла, печка тоже; луна, правда, хорошая выдалась, немного освещала с улицы помещение: спички отыскать пособила. Мужик зажёг фитиль у двух керосинок… здесь шум отпирающегося замка, входная дверь отворилась и, громко хлопнув, закрылась.

Хозяин квартиры насторожился, – «Неужто забыл закрыть? Мародёры нагрянули? Или то Егорка за опохмелкой пришёл, халявщик?» – последнее предпочтительней. До обоняния Павла донёсся запах, похожий на церковные свечи, следом аромат духов его покойной жены, не тех, какими она пользовалась до запоев (во время «виражей» о парфюмах речи и не шло), а тех, что запали в память с первых, юных встреч, с момента конфетно-букетного периода. Тако-о-ое-е… сколько ни пей, не забудешь, оно навсегда въедается в подсознание! Аромат сильный, бил в ноздри.

– Пашулечка, я дома! – донеслось из коридора.

Вострянов испытал облегчение, выдохнул, – «Фух, Галя вернулась! Куда её носило одну, за добавкой, надеюсь?» – расслабление длилось недолго: алкоголик повернул голову к окну и через него, пускай и в слабом свете луны, рассмотрел черты гроба… сознание мгновенно прояснилось, – «Она ведь умерла!»

Галина появилась в дверном проёме кухни, сомнений – это покойница! – возникнуть не могло даже у человека, далёкого от медицины: кожа бледная-бледная, глаза мутные, зрачки ещё реально рассмотреть – они не реагировали на свет, не двигались, не иначе у старой куклы их мёртвая женщина одолжила! губы рассохлись и не закрываются, обнажая наполовину беззубый рот; волосы, которые аккуратно уложены матерью покойной перед тем, как устроить в гроб, припорошены снегом. Одежда, соответственно, та же, похоронная… и чёрная ленточка на лбу осталась. Ещё холод! веяло страшно холодом от нежити.

Нечистая, не обращая внимания на безумные кряканья и писки своего вдовца, приблизилась к «буржуйке», потрогала её, возмутилась:

– Она остыла! Растопи, я замёрзла, долго на улице бродила, а одета, видишь, легонечко.

Вострянов исполнил просьбу умершей супруги, подавляя в организме игру страхов адскими нотами на нервах, снова подумал, – «Мерещится! Надо опохмелиться, но и перекреститься не помешает, да почаще!»

Совершил крестное знамение, от покойной – ноль реакции. Утолил тягу к спиртному, силой заталкивая огненную воду в организм, который отказывался принимать бормотуху, желудок толкал отраву назад! Спиртное наружу лезет, боль в животе и грудной клетке создаёт… нет! надо заталкивать её в себя силой, и держать там, во что бы то ни стало держать, не рыгать, держать! Немного терпения и отпустит, и повеселеет. Так и сделал… попустило, повеселело. Попытался заговорить с покойницей. Та не отвечала, молчала долго, потом спросила про дочь, вполне нормальным, своим, разве что хриплым голосом, не замогильным, нет:

– Давай, Лизоньку маме моей отведём? Ей там будет на порядок лучше! Немного погодя, пускай доча к братику моему уедет в Ростов, он готов её принять. Почему держим дитя, лишая роднульку будущего?

Холодная вела себя настолько обыденно, что Павлу показалось, – «Она не осознаёт, что умерла почти неделю назад».

– Не отдам! Моя дочь! – осмелел Вострянов и взялся перечить покойнице: постарался её ударить (по привычке), но-о… та схватила его запястье и сжала с такой силой, что пьяница, квакнув, потерял сознание.

Утром проснувшийся и снова больной Павел, подумал, – «Эх! и причудится нечто с синего глаза! Всё из-за того, что затянул с опохмелкой, надо вовремя похмеляться!» – и забыл бы про случай, рассказав о нём уже стучащему в окно другу, да вот… огромный синяк от захвата мёртвой жены, на запястье сохранился. Увидев его, Пашу сковал ужас…

Вострянов рассказал страшилку Егору, предварительно угостив порцией выпивки. Совал под нос собутыльнику запястье, в качестве доказательств… поскольку Иванов допускал разного рода чертовщину, согласился проверить: придёт грядущей ночью покойница или нет? Ему, действительно, стало любопытно. Подвыпивший Егор Сергеевич уверял:

– Хе, верю я тебе, Пашка! Верю! – удар кулаком по столу, – ты же – мужик! Ты человечище! Врать не станешь… побуду с тобой, хоть жить останусь. Если посмеет сызнова прийти, мы её вмиг уложим колом в сердце. Или порубим на куски топором, сожжём и закопаем! – последнее он сказал с опаской и оглядкой, словно их мог подслушать участковый (которого давно нет в «Прутик-Т»).

– Верно говоришь, уважаю! – поднимали они гранёные стаканы и громко чокались.

Когда Галина пришла второй раз, смелость друзей канула в вечность! Хотя покойница не вела себя агрессивно, со стороны опять казалось, что Галина толком не поняла, – «она умерла!» Снова попросила:

– Отведём маме моей доченьку, – вдруг голос её резко изменился на угрожающий, – покуда миром прошу!

– Нет! – не ожидая от себя, высказался против Павел, думал: сейчас последует кара, уж если мёртвая супруга запястье его так сжала, что мешает аналогично сделать с его исхудалой шеей?

Подобного не произошло. Нечистая сила, успокоившись, вновь сказала, что очень замёрзла. Подсела к буржуйке, попросила налить двести грамм, выпила, причём, когда она осушила и вернула тару на место, стакан покрылся ледяной коркой. Посидела немного, повыла тихонько, нагоняя жути на собутыльников; сходила в спальню, посмотрела на дочь (мужчины оставались на стульях, не в силах встать), но не прикасалась к Лизе, и, пообещав снова вернуться ночью, ушла обратно… в гроб.

– Дай я налью! – не вытерпев ожиданий, протянул руку за булкой Егор.

– Держи, – отдал водку Павел, – у меня запястье просто болит, благодаря тому и трясётся рука. – Приврал Вострянов: испугались не на шутку оба, но признаваться несолидно, у алкашей очень завышена самооценка, особенно в подпитом состоянии… парадокс.

– Лина обещала прибыть сегодня, – не вынося тишины, заговорил хозяин квартиры.

– Хорошо, – протянул друг стакан Паше, – упросим её остаться с нами, пусть проверит: заявится Галя или нет? Вдруг мы оба свихнулись с тобой?

– Так бывает? – выпив, спросил Вострянов.

– Я читал, что да, и нередко…

– Хорошо, ждём-с!

– Кстати, Лиза, где? – вспомнил за дочь приятеля Егор, – ты проверял её, после приблуда жены?

– Да проверял, пока ты спал, всё хорошо, слава тебе хосподи, – через «ха», сказал Паша и перекрестился рукой с горящей папиросой.

Девочка играла в своей комнате, укутанная в «сто одёжек». Невзирая на холод, что единственный источник тепла на кухне, Елизавета предпочитала проводить время одна, с куклами, нежели с пьющим папой и его мерзким другом. Малышка не осознала, своим верящим в сказки умом – мамы больше нет! Она же рядом, в гробике у подъезда, она просто заснула, как принцесса! Вот папа бросит пить, выгонит орущего дядю Егора прочь и навсегда, побреется, поцелует маму, та и проснётся! И всё у нас наладится.

Ангелина, хотя чаще зовут Лина или Геля, девочка 20-ти лет, может, постарше, определить её возраст без паспорта невозможно, запустилась очень: систематические загулы, редкие водные процедуры, стрижки абы как и далее по списку. Догрузкой постоянный, невзирая на года, уже хронический алкоголь, сигареты и беспорядочные совокупления с собутыльниками, без исключения! Подвыпившая она, отдавалась любому, кто находился рядом и просил. Понятно, это не играло на руку её природной красоте, впрочем, надежды покорить Москву, стать знаменитостью, Лина не утратила! Грела мечту, – «Все ещё услышат обо мне! Мир преклонится!». То позже, а сейчас, она шла к основным «друзьям», с кем чаще прочих проводила время, особенно теперь, когда жена Павла умерла, – «А чего? Пока не перебралась в столицу, Вострянов самый подходящий вариант, с кем можно пожить! Утешить его, он очень горюет».

Геля подошла к подъезду, подняв глаза от заснеженной дорожки (ходила сгорбленной, едва не кланяясь земле), вздрогнула! Напугал вид покойницы в открытом гробу, – «Зачем они крышку сняли? – подумала женщина, – с перепоя? Или стосковались? Хм» – эти мысли быстро улетучились, сменившись предвкушением скорой опохмелки.

Ангелина, аккуратно, боясь добить растрескавшиеся стёкла, постучала пальцами с безобразно остриженными ногтями по окну кухни, неслабо встревожив с той стороны мужчин.

– Тьфу ты! Напугала, дура! – услышала женщина возмущения друзей, так как ругались громко, ведь из-за неё, расплескали спиртное по столу, – заходи! – махнул ей Павел.

Лина прошла в дом, не разуваясь, естественно, ибо валенки в снегу куда чище здешнего пола. Направилась сразу к Павлу, и под недоумённый взгляд Егора, чмокнула в губы Вострянова, будто они давно состоят в близких отношениях. Паша ничего не сказал против, хотя стало неловко перед другом, спали-то с Гелей все, но вроде как, никому особого предпочтения она не отдавала… мало ли? Заревнует дружок? Который сейчас в качестве поддержки куда важнее плотских утех.

Выпили, закусили, закурили, и здесь, плавно подводя к главной теме, Иванов рассказал Ангелине, что с ними случилось ночью. Реакция женщины предсказуема, покрутила пальцем у виска:

– Вы, граждане, перепили, видать.

Мужики промолчали, Сергеевич потянулся к бутылке. Геля, подумав, что обидела друзей, решила им подыграть, да и скучно, всё веселее, если подшучивать:

– Ладно, допустим, взаправду… кто она теперь? Вампир? Что делала здесь, керосинила с вами?

– Да! – дуэтом выкрикнули мужики, и, перебивая друг друга, принялись рассказывать о событиях минувшей ночи.

– Говорим тебе, – кричал Павел, – она села и сидит у печки! Выпить просила, наливали…

– Эм, стакан тот где? – с испугом, пусть и не поверила в рассказы, задержала Ангелина тару у губ.

– В углу стоит, – указал Вострянов в сторону, где лежали дрова.

– Почему не выбросили? – Уточнила серьёзным тоном женщина.

– Так опять сегодня придёт, куда ей наливать? Выбрасывать каждый, так мы стаканов не напасёмся. – С видом бережливого хозяина заверил Паша.

– Ага, а то их в нашем, опустевшем «Прутике», недостаток! – выпила женщина, – как она выглядела? – закусив подгоревшим сухарём с солью, уточнила Лина, – горящие глаза, острые зубы и длинные ногти?

– Ой, – взялся за сердце Егор, – такая же, как в гробу сейчас валяется! Только ходила: глаза зашиты, холодом веет от неё! Прям как сквозняком, такого мерзкого сквозняка и осенью на нашем погосте не встретишь. Паша, толкует, в первую ночь зенки открыты были, мутные такие, впалые… и воняло от неё… тухлятиной! Вот тебе крест!

Ангелина не смогла сдержать смешка:

– Как она воняла, когда на морозе лежит? И сами говорите: холодом веяло?

Вострянов заступился за друга:

– Так, она сюда две ночи подряд ходит! К печке садится, греется, оттаивает здесь и разлагается, прямо на глазах!

– Ммм, – протянула Лина, и игриво, словно выпускница понравившемуся однокласснику, посмотрела в глаза хозяину квартиры, – убедили. Кол, может, ей в сердце вставить? – съязвила дама: мужики не заметили открытого сарказма, хотя и шутить с серьёзным видом Геля не умела, актриса из алкоголички никудышная, но приняли за чистую монету, друзьям было не до того.

– Нет! Ты что?! Боязно! и мать её, ведьма, точно тогда меня изведёт.

– Глаза ведь зашил, – Старалась Ангелина обличить собутыльников во вранье, путём подлова их на нестыковках истории, – или я неправильно поняла?

– Та это ведьма и сделала! – с презрением к тёще отозвался хозяин дома, – больше некому! Она, карга старая, видать, её и подняла из мёртвых, чтоб меня извести и Лизу забрать.

Егор неожиданно вставил слово против друга:

– Ничего она не ведьма! Добрая старушка, лесником, когда горбатилась, так в идеальном состоянии его держала! Какая охота была при ней, рыбалка, отдых, ммм! Просто ты с Екатериной Ильдаровной не ладишь, и она думает, ты её дочь отравил. А так, каждый зять считает свою тёщу ведьмой, тайны тут нет.

– Да не травил я её! – ударил кулаком по столу Вострянов, обломав часть ДСП и слегка поранив руку опилками, – ай! – присосался он губами к грязной, содранной коже.

– Дай подую! – сочувственно потянулась Ангелина к потенциальному сожителю, тот жеста не принял:

– Лучше налей.

Что касается смерти Галины Востряновой и участия её мужа в этом? Если бы делалось вскрытие, в ПГТ оставались представители власти и начали проводить проверку по закону, то Павлу (как минимум) могли вменить – «Убийство по неосторожности». Он, находясь в подпитии, в гараже при поиске, – «Чтобы продать заезжающим порой торгашам?» – обнаружил литровую бутыль, на запах – спирт! Отчего-то был уверен – пить можно. Но на пьяный ум, то ли шутки ради, то ли правда из осторожности, первой угостил жену, сам выждал, благо (скорее худо) оставалось «проверенное» пойло на подобный случай. И дождался! Жена с утра не смогла подняться с постели, громко стонала, потом просила убить её… умерла она (уход человека, что отравил свой организм этанолом до безумия, поистине страшен!), буквально сгорела от сильнейшего абстинентного синдрома. Конечно, окажи ей своевременную медицинскую помощь или хотя бы организм не был отравлен двухлетним, бесперебойным запоем, то шансов выжить у женщины имелось много… если бы! Собрались хоронить, тёща гроб где-то достала, приодела покойную, сама умудрилась омыть тело, яму на кладбище даже вырыли! Сумела уговорить рабочих, продолбить мёрзлую землю, но начался снегопад, отсюда нерешаемые проблемы с транспортом… на чём везти гроб? Не на телеге же? Тем более, её нет. И не волоком… вот и стоял гроб с несчастной до поры на улице. Кого винила в смерти дочери Екатерина Ильдаровна? Думаю, догадаться нетрудно…

Бабушка возилась с внучкой, мечтала Лизу забрать, всё-таки в избушке лесника, в которой электричества не водилось и в лучшие годы «Прутик-Т», условия для жизни ребёнка куда лучше! Плюс Старушка не пьёт, невероятно много знает о природе, охоте, рыбалке, сборе ягод/грибов/трав и далее по списку! Тепло в доме хорошее, от нормальной, большой печи, чистота… ой, да чего описывать? В берлоге медведя зимой и то, условия куда лучше, чем в квартире Вострянова. К тому же бабушка планировала отдать девочку старшему сыну в Ростов, что на Дону: у того с женой детей быть не могло по физиологическим причинам, а хотелось, и против того, чтобы взять племянницу на воспитание, они в четыре руки ЗА! Екатерина Ильдаровна, чего только не пыталась: и уговаривать, и подкупать, и запугивать зятя… нет! Тот упёрся рогом, – «Моя дочь! Никому не отдам, сам воспитаю, как положено! Девочке нужен настоящий отец!» – бабуля за словом в карман никогда не лезла, – «Согласна! Настоящий – нужен! А ты – пьянь проклятая! Отдашь внучку, клянусь, прощу тебе дочь мою! Не отдашь… изведу подлюку!» – нет, не отдавал. Чем, естественно, с каждым днём хоронил будущее ребёнка, усугубляя её здоровье холодом, сыростью, плохим питанием и прочими невзгодами. Папаша воспитанием не занимался никаким, мог наорать пьяный, мог ударить… раньше мама, которая тоже много пила, но дочь в обиду не давала и всегда заступалась, а теперь? Хорошо, старушка подкармливала малышку, одежду регулярно добывала тёплую, кутала в шарфик, носки и прочее. Думаю, когда бабушка любит внучку, общеизвестно, как она будет о ней заботиться, особенно если дочери больше нет.

Единственный просвет за неделю, пока мама «спит и ждёт поцелуя протрезвевшего папы» – это Ангелина, она, невзирая на распутный и низкий образ жизни, не утратила главного инстинкта – материнства! Находила время хоть немного поиграть с Лизой, позаниматься с ней чем-то из дошкольной программы, сказки почитать, куклу подарить, пожалеть. Лина тоже уговаривала Павла отдать дочку бабушке, так как знала неплохо Екатерину Ильдаровну, крайне уважала и понимала, – «Ребёнку со старушкой, в сравнении с отцом, разница выйдет, как между адом и раем». Вострянов остался непреклонен.

Ангелина, как раз поиграв с Лизой, вернулась на кухню, выпила, закурила, короче, – соблюла ритуал алкоголика и вернулась к теме мёртвой жены Павла:

– Похороним её, может? Как-нибудь втроём дотащим до кладбища по снегу! В гараже твоём пороемся, найдём приспособления, а там, на погосте, хоть снегом на время засыплем?

– И лицом вниз уложим! – добавил Егор, – хотя, если не врать, сИкотно мне к гробу подходить даже…

– Да и мне! – Признался Паша: раз друг откровенничает, решил тоже героя не строить.

– Хм, – свела брови Лина и перевела пьяные, карие глаза на Иванова, – раз боишься, почему не уходишь отсюда? Кукуешь туточки с нами и ждёшь ночи?

– Как я друга в беде брошу? – выпятил грудь Егор, – ты обидеть хочешь мужика?! Я за Пашу костьми лягу! Посему останусь здесь до победного конца!

– От души, брат! – обнялись пьяные мужики и с силой ударились лбами: такая, нехорошая традиция водится у многих алкашей.

На деле, не уходил Егор Сергеич Иванов по другой причине, далеко не самоотверженной. Дома хуже! Он обитал в аналогичной двухэтажке, в другом районе и на последнем этаже, там крышу снесло ветром! Конечно, можно подобрать себе жильё более-менее приемлемое, подделать его, кто бы заморачивался? Помечтать спьяну, мол, – «Завтра спиртное брошу! Бегать начну, собой займусь, дом отстрою и добьюсь успеха! Но завтра, сегодня, – наливай!» – это сколько угодно. Взять и сделать? Нет! Потому терпел страх! Здесь выпивка, закуска, папиросы; сейчас, когда проявил «дружеский жест», уважил Павла, тот гораздо лучше относиться станет, последней капли водки не пожалеет. Тепло у Вострянова, какое-никакое, компания опять же… что мертвец ночами восстаёт? Так нежить, где угодно достанет, от нечистой силы не спрячешься! Напротив, одному, в морозе и без алкоголя куда страшнее.

Ночь приближалась, невзирая на обильное количество выпитого, Лине с закатом делалось не по себе, вроде не верит в байки мужиков, думает, – «Нажрались до чёртиков, потому мерещится им падаль всякая! Или меня пугают специально баснями, от скуки», – но от рассказов, детальных описаний, боялась Ангелина, женщина всё-таки, пускай и перебравшая изрядно. Уйти домой? Тоже особо некуда податься: мать с батей оставались в «Прутик-Т», они люди непьющие (её отец – единственный торгаш, что никак не уедет), выгнали из дома позавчера. Папа сказал: покуда не прохмелеешь, не вздумай приходить! Отец нравов строгих, ремнём армейским отходить может по известному месту, не посмотрит, что взрослая. Тем более, в ночь топать одной по почти заброшенному ПГТ, после страшилок… нет! Краше с двумя мужиками сидеть, здесь запасов «топлива» хватает.

Галина в этот раз появилась бесшумно, абсолютно! Невзирая, что двери сегодня закрыли на два замка, навалили хлама перед входом, в том числе бутылок – импровизированная сигнализация. Не помогло: покойница внезапно появилась в дверном проёме кухни и заревела, напугав мужиков, до полуобморочного состояния. Геля, развернувшись, и, увидев жену Павла, которую утром созерцала в гробу, бледной и мертвее мёртвых, с лицом, наполовину занесённым снегом, испытала такой ужас, что мозг не выдержал и она рухнула вместе с табуреткой без чувств на грязный пол.

Второе, из «нового», что сделала восставшая из мёртвых – закричала! В два прошлых появления она говорила тихо.

– Ты и потаскуху сюда привёл! А-а-а! Ненавижу тебя, гад! Жена в гробу лежит над домом, схоронить не успел, дочь за стенкой спит, а ты водку жрёшь и баб таскаешь? Ух я тебя… – здесь «нечистая» смолкла, опустила руки, которые сперва готовила к атаке, обернулась и своими, теперь зашитыми глазами, взглянула на дверь спальни, где отдыхала Лиза. Словно боясь разбудить дитя, мёртвая значительно сбавила тон, – ух, я тебя на мясорубке в фарш закручу сейчас, Павлушечка! Сперва поквитаюсь с любовницей твоей…

– Она мне… она… нее, – пытался найти оправдания, мигом протрезвевший Вострянов, не выходило.

Ангелина от крика нежити пришла в себя, продолжала лежать, находясь в прострации, когда до её сознания дошла информация, – «Тебе грозит опасность!» – вскочила, схватила табурет и ударила им Галину (или то, что ей когда-то было), результат предсказуем: стул в щепки – покойнице ноль урона, ещё злее стала. Тогда Лина отскочила на руки к Егору, причём мысли, которые в критические ситуации работают на «световой скорости», подсказывали ей кинуться к Павлу, мгновенно передумала, – «Это чудовищная идея! Вызывать большую ревность у ходячей покойницы!»

– Он тебя не защитит, – вспарила мёртвая, несильно: её похоронные туфельки не касались пола, – я тебе волосы вырву вместе со скальпом, блудница! Чтобы знала, как чужих мужей соблазнять! Чтобы знала, как перед каждым встречным ноги раздвигать, погань!

За словом дело не встало! «Нечистая» вцепилась аномально сильной в соотношении с человеком хваткой, и в прямом смысле, начала совершать убийство, именно так, как пообещала…

Ангелина взмолилась! Натурально так, редкий батюшка таких слёз, чистых слов, интонации раскаянья слышал за жизнь:

– Не надо, умоляю! Господи прости и помилуй меня грешную, всё плохое брошу и жизнь заново начну, клянусь, ты же всемогущий, ты знаешь, что я не вру! – и много чего подобного.

Странно, неживая ослабила ледяную кисть и отбросила Гелю к дверям кухни, с наставлением:

– Твоя взяла, он… он прощает тебя. Не трону, права не имею ныне! Бери мою дочь, быстро одевай и бегом к матери моей в избушку! За доброе дело зачтётся. Сюда не возвращайся никогда, если клятву исполнишь свою, будешь жить… бегом! И чтоб она меня не видела…

– Да, да, конечно! – бросилась алкоголичка (возможно, бывшая) исполнять приказ покойницы.

Порождение ночи, что вселяет тысячелетия ужас в людей, скрылась за стенку, подождала, пока Ангелина с Лизой не покинут квартиры – это давалось не так просто! Звон бутылок под ногами, откидывание «баррикад», возня с засовом. Неужели! женщина с ребёнком на руках покинули отныне проклятую квартиру.

– Вы! Вы столь блаженно не отделаетесь! – Возобновила наступление «нечистая», – предупреждала тебя: отдай матери дочь, отдай! Отдал бы до заката, не вернулась я! Теперь поздно.

Во время «разборки» фурии с Линой, мужчины сидели неподвижно, они чувствовали свои тела, но не могли ими руководить, пытались, а не могли! Как машина, что застряла в глубокой луже: газует, газует мощным двигателем, но выехать не может. Аналогично у алкоголиков. Тем не менее вспомнив имя… нет, не создателя! Как раз его антипода, Егор схватил кухонный нож и бросился на мёртвую, решил повторить «подвиг» Ангелины. Фурия успела выставить левую руку, затупившаяся без долгой заточки, но ещё острая сталь, пробила безжизненную ладонь насквозь, пройдя между костей. Иванов попытался провернуть рукоять, затем вытащить её, не получилось! Нож сделался нестерпимо холодном, и мороз начал передаваться через него по телу Сергеевича, пришлось отпустить, пока не поздно. Едва бражник это сделал, покойница мощным ударом правого кулака в грудь отбросила его в левый угол. Убедившись, что оба мужчины покорны и смотрят на неё, неживая демонстративно подняла ладонь, пробитую ножом, и тот прямо на глазах разломился пополам, издав звук упавшей с крыши сосульки. Мёртвая кожа в течение двух секунд затянулась.

– Изыдиии! – завопили дуэтом алкоголики.

– Не-ет! – не своим, демоническим тоном, с явной издёвкой, прокричала покойница. Со следующего слова голос сделался относительно нормальным, почти как у живой, – око за око! Ты изменял мне, теперь я изменю тебе с твоим другом. Пойдём со мной, сладенький Егорушка в спальню.

Иванов постарался и дальше следовать действиям Ангелины: начал громко каяться, призывать имя бога Создателя… ему не помогло. Галя приблизилась к жертве вплотную, запах при этом бедолага ощутил несравненный, действительно, вонь протухшего тела! Не спасало и то, что Сергеевич привык есть слегка тухлое мясо, рыбу, пропавшую колбасу, и его желудок переварит любой копальхен, но-о, то, что донеслось до его обоняния… перебор! Вывернуло бедолагу. Покойнице жалко его не стало: схватила друга мужа (бывшего?), забросила на плечо и полетела в комнату, где недавно спала Лиза.

Вострянов рад бы убежать, да ноги не слушаются… его состояние… не парализованности, повторюсь, нет! Именно скованности тела, никуда не делось: он сидел и не мог пошевелиться, слышал, что творилось за стенкой. Ох… что за звуки издавал собутыльник! Вопли, крики, мольбы о пощаде, характерные стуки/поскрипывания, удары холодной плоти о тёплую, далее звук развалившейся кровати под двумя телами, под живым и мёртвым. И Паше ни выпить нельзя, ни закурить, ни, в конце концов, закрыть уши руками и громко петь, только не слышать оркестров преисподней! Да, именно этого хотелось больше: согласился бы вылить запасы пойла, сжечь в «буржуйке» папиросы, только дайте закрыть руками уши! Он просил мысленно бога, создатель не отвечал…

Паша думал, – «Что бывает хуже этих звуков?», – наконец, Иванов затих, – «Умер! – подумал Вострянов, – боже, что может быть хуже тех воплей?» – оказывается, выпадает страшнее! Появился новый испуг, – «Вдруг ей мало одного? Сейчас вернётся за мной, начнёт на мне скакать так же? Да-а когда же утро, когда, когда, когда?!»

Рассвет близился, к великой радости Павла. Мёртвая, уходя, задержалась в дверях, её по-прежнему легко рассмотреть от света двух керосиновых ламп, что стояли в кухне. Теперь, когда фитили подгорели и пламя стало беспорядочным, то началась игра теней: мёртвая выглядела куда противнее! То и дело мелькало: подгнившая сторона лица, более нормальная; нос повреждённый, зашитые глаза, удлинившиеся зубы… если видеть это разом, при нормальном свете, оно, жутко и очень, но-о, когда картинка скачет – это не сравнить! Казалось, сотни демонов кроются в одном, когда-то давным-давно, очень любимом для Павла лице.

– «Неужто всё?! – промелькнула догадка в пропитой голове вдовца, – сейчас изведёт меня, хлеще ведьмы из "Вия", прощай, белый свет! Прощай, доченька! Об одном прошу, боже, сделай так, чтобы я умер скорее и не испытывал ужаса близости с покойницей! Сделай!»

– Рассвет скоро, – почти ласково прошептала Галина, – не успею тобой заняться, не скучай без меня, я вернусь с закатом, жди. За измену мы квиты, надо же теперь вместе сойтись? Закрепить узы брака, да? Не пей много… а то не заработает инструмент, он без того у тебя давно шалит.

– Фух! – выдохнул Паша, когда ведьма ушла, обрадованный, что его догадка оказалась ложной… пока что.

Переборов себя, хозяин квартиры посмотрел-таки в окно, – как ляжет покойная супруга обратно в гроб? Мёртвая, взяв крышку от стены, устроилась в своей «постели» и захлопнулась. Громко так.

– Зачем она это сделала? Закрылась?! – не понял Вострянов, – нет! Врёшь, упырь! – взял мужчина бутылку, и изменив принципам: «Не пить из горла, я же не алкаш!», – осилил добрую половину 0,5, не прибегая к помощи стакана. – Посмотрим, кто кого первым успокоит.

Павел закурил, посидел у окна, пришёл в себя немного, снова выпил и отважился пойти в спальню, посмотреть, что осталось от друга?

В комнате, где жила Лиза, давно был бардак, но отныне! Ужас! Всё разорвано, разбросано, осколки деревянной кровати, разодранный матрас, в глубинах которого лежал Егор, тоже весь расцарапанный, окровавленный, на лице выгравирован ужас, язык наружу.

– Эх, – склонился Паша над Ивановым, – досталось тебе, дружище!

– Ух-х! – внезапно открыл глаза Сергеевич.

Вострянов отскочил к стене, по инерции бросил в собутыльника тем, что держал в руке, к счастью для последнего, то пачка папирос, не бутылка.

– Живой я, – прохрипел Егор, – сил нет только… налей, что ли?

– Я мигом! – быстро Павел исполнил просьбу, – ты как?

– По мне… не видно? Болит всё… но там, внизу – кошмар, не пойму, то ли огнём горит, то ли морозом покрывается… ах… ещё накапай, попробую встать, к печке хочу, замёрз, не могу… ты топил?

– Забыл! Я мигом! Сейчас, дружище, такую баню тебе устрою! Ты очухивайся, где-то у меня аптечка валялась, да не одна, с завода таскал… в ванной посмотреть надо. Давай-давай, если что, я тебе помогу, обращайся с любой просьбой, не стесняйся. Не вздумай даже стесняться, считай, сегодня я у тебя в шнырях, не постыжусь такого слова.

Кое-как Егор пришёл в себя, постарался справить нужду малую, из окна прямо… куда ещё? Канализации-то больше нет. Потом со скоростью, какую можно развить в его состоянии, пришёл на кухню, греться у печи.

– Чего ты?! – Удивился Вострянов, прочитав с лица собутыльника дополнительную порцию полученных мук.

Ответил Иванов не сразу, молчал долго, потом заквакал, заплакал… выпил. Наконец, поведал причину новых страданий.

– Я гнить начал, там… там…

– Где, там?! – не понял Паша.

– Ну там, писать пошёл и-и-и… сознание потерял! Боль так-то полбеды, но-о… вместо струи у меня оттуда опарыши выпали… недолго мне осталось топтать мир, скоро бушлат деревянный примерю, что делать? Не рубить же?! Батюшки, вот это я попал!.. Ой, много пойла? Может, выпить столько, чтоб не проснуться? А? Братка?

От услышанного хозяин упал пятой точкой на табурет, закурил, выпил с другом, и отойдя от шока, с важностью так, сказал:

– Погоди сдаваться! Всегда на тот свет успеем, мне она тоже приговор подписала, – кивнул он в сторону красного гроба, – я думаю, пора с ней решать. Во что бы то ни стало! Оттащу её кое-как на кладбище, яма благо готова. Снегом, наверное, занесло всё, да ничего. И руками готов не то, что снег, мёрзлую землю рыть, хоть ногти сдеру, кожу до костей на пальцах, но нежить успокою! Кол вбить в сердце, что там ещё делают в поверьях, подскажи? Ты любитель такое читать.

– Голову срубить, поджечь можно, порядка ради! Рот чесноком набить, – начал тараторить Егор, у него появилась надежда: если нежить убить окончательно, то и болезнь его отступит, следовательно, настроение поднялось, – я помогу как смогу. Вроде расходился чуть, невесть какая, а помощь моя будет не лишней.

Вострянов хлопнул по столу.

– Тогда выпиваем и пошли дела творить! Нечего откладывать, темнеет рано нынче. Быстрее её похороним, быстрее к нормальной жизни вернёмся! Сегодня ещё помянем, та всё! Ни капли спиртного, курить, и то, брошу! Дочку заберу у ведьмы старой… погнали?!

– Годится! Попёрли!

Сызнова вспомнили Ангелину! Её вчерашний совет отыскать материал в гараже, сварганить подобие саней и оттащить по снегу гроб на кладбище. Так и поступили! Хорошо, гараж во дворе дома. – «Умная Гелька баба всё-таки! – думал Павел, делая импровизированные сани, – жалко, пьёт много и шляется… может, с мертвячкой разберусь, вернётся ко мне Лина и заживём без запоев? Эх!»

Как говорят в народе про умелого человека, – «Если он захочет, всё сделает!» – так и с Востряновым: вспомнили руки, невзирая на долгий «отдых», хмель в голове и небольшой тремор, как следует работать! Он быстро соорудил подходящее приспособление, пока товарищ караулил возле гроба с оружием наготове. Оружие – это круглая ножка от стула, заострённая на конце – кол, от той табуретки, что вчера разлетелась о голову покойницы.

Крышку гроба открыть не сумели, будто заколотили её железнодорожными костылями! Решили не тратить времени, довезти до кладбища, там уж, разрубят дерево, смысл мучиться со вскрытием, когда в наличии большой топор?

Любовь вдохновляет сильно: на подвиги, на творчество, на всё! Но и страх перед порождением ада, перед собственной, жуткой смертью, умеет взбодрить не слабее! Волокли вдвоём гроб через глубокий снег не хуже трактора «Т-130», Павел тащил вперёд, Егор, насколько мог из-за нарастающей боли в области паха и живота, подталкивал сзади. Временами Иванов просил перекура, отлучался в сторонку, поясняя, – «Опарышей надо выпустить, зашевелились, оно не столько больно, сколько омерзительно!»

С горем пополам прибыли к месту! До заката в запасе минимум час. Это радовало, хорошо, когда есть время в избытке. Крышку гроба не сумели открыть, разрубили, что, учитывая тонкое дерево и крепкий мороз, сделать далеко не трудно.

– Я думал, – прерывисто, от одышки после работы, сказал Паша, – чего она, упыриха, захлопнулась?! Видать, почуяла, что мы захотим кол ей вогнать…

– Это значит, – скорчившись от боли, бормотал Егор, – мы на правильном пути! Раз боится наших действий, перестраховывается, то убьёт её копьё! Давай, бей скорее в сердце, не трать времени. Потом голову руби, чеснок не забыл? И-и, на всякий случай опосля переверни труп и голову на сто шестьдесят1.

– Так, – настроился Вострянов бить колом в сердце, – это… а-а-а, где сердце-то находится у человека? Куда точно надо бить? Или просто в грудь?

– Ты ж в Советской армии служил и не знаешь? Фух, опарышей спустил, вроде чуть попустило. – приблизился Иванов к другу.

– Дык я в стройбате два года раствор месил… а ты, кстати, где служил?

– На зоне срок мотал, забыл?

– Точно. – Почесал Павел затылок.

– Разорви платье её, чтоб я рёбра видел. – Указал пальцем Егор на покойницу.

– Зачем?! – не понял Паша, – ты ночью не насмотрелся на неё?!

– Я просто знаю, куда ножом метить надо наповал, между каких рёбер.

– Ааа! – осенило Вострянова, и он разодрал похоронное одеяние жены.

– Сюда мочи! – с уверенностью указал Иванов.

Перед решающим ударом, Галина открыла глаза. Паша растерялся, но крик Егора, – «Скорее бей!» – привёл его в чувства, ударил! Раздался вой покойной, децибелы выдались потрясными: снег вместе с воронами пали с надгробий и с покосившихся столбов (провода давно украли). Перепонки мужиков частично спасли их шапки-ушанки… всё равно, свист в ушах стоял.

– Теперь голову! – напомнил Сергеевич, когда их слух более-менее нормализовался.

Вострянов замахнулся, задержал топорище над головой своей, прицеливаясь «глазомером», куда лучше нанести «шах и мат» нечистой силе. Нашёл! И собирался обрушить орудие, но его напугали сзади:

– Не стоит! Лишнее оно! Незачем над телом дочери моей глумиться больше положенного, она не восстанет, и без кола бы вашего, сегодня последняя ночь её, не может тело это больше трёх-четырёх ночей подниматься.

Увидев Екатерину Ильдаровну, Егор, позабыв о боли внизу, попятился. Старушка появилась словно из ниоткуда, как из-под земли выросла. Шла она к бывшему зятю быстро, уверенно и угрожающе, причём без клюки! А палочка для бабушки (последних лет тридцать) стала неотъемлемой атрибутикой! Никто её не наблюдал без опоры.

Мать покойной, что-то пряча за спиной, подошла вплотную к Павлу, тот спустился с заснеженной насыпи от могильной земли, приготовился «держать оборону», крепче обхватил топор.

– А-а-а! – с яростью крикнул Паша, – ведьма старая пришла?! Так и знал, знал, – погрозил он старушке пальцем, – это твоих рук дело! Это ты дочку подняла из мёртвых, колдунья проклятая, специально, чтобы меня извести!

– Да, я! – не стала Екатерина Ильдаровна отрицать, – я, ить, заклинала тебя: отдай внучку, всё прощу! Или будет по-плохому! Нет, ты упёрся рогом своим бараньим, головой безмозглой! Вот и получил, подлюка, по заслугам! Ты знаешь? чего мне, матери, стоило любимую дочь из мёртвых поднять? Кровинку мою в монстра превратить?! Но думать надо о живых, ради внучки я на всё пойду, пускай сам Диавол меня пытать за такой страшный грех во вселенной вечных теней станет. Девочка теперь в безопасности будет, осталось последнюю угрозу извести – тебя!

– Шиш тебе! – скрутил левой рукой (свободной от топора) кукиш Вострянов: он слышал, ведьмы бояться дули, – не сможет твоё колдовство нечистое, извести христианскую душу! Не сможет!

Бабуля замолчала, посмотрела в глаза Павлу, тот, боясь гипноза или иных чар, отвернулся и мгновенно получил удар от старушки.

– Тесак изведёт! – снесла ведьма проспиртованную голову одним, прямо «будённовским» ударом.

Труп Вострянова, фонтанируя, известно чем, сделал два шага назад и рухнул во вырытую для Галины могилу.

– Фу, – сморщилась Екатерина Ильдаровна, – надо ж столько пить! Аж от крови водкой несёт! – она не соврала и не преувеличила.

– Ой, не надо! – взмолился Егор, когда старушка, со старым лесным тесаком повернулась к нему, – я ничего вам не сделал! Я вас всегда уважал, всегда! И тоже уговаривал Пашку Лизу вам отдать.

– Знаю, не буду я тебя рубить, ты и так до утра не доживёшь, сгниёшь, – выбросила ведьма оружие в яму к Вострянову, – мне ты плохого не сделал, зато девочек маленьких по юности своей, сколько попортил обманом? А за тебя другого посадили? За это и получил ты наказание, – указала старуха в область паха Иванову. – Людской суд, пущай весь мир, ты провести можешь, себя обмануть сможешь, но высшие силы всё знают, всё! Потому схлопотал ты, Ирод, по заслугам. Ладно, если поможешь мне, я исцелю тебя! Как мужик уж негоден будешь, это ты заслужил честно, но выживешь и в туалет нормально ходить, сможешь.

– Что надо делать?! – Через силу распрямился алкоголик.

– Выпей этого отвара сперва, – порывшись за пазухой, достала Екатерина Ильдаровна маленький, зелёный флакончик, – тебе понравится, он на спирту! Иначе быстро загнёшься… отвар попустит сразу.

Егор без сомнений осушил тару, не обратив внимания на противный, горький привкус, что немудрено: если человек может бормотуху откровенную, стаканами и без закуски пить, чего ему морщиться от травяных настоек?

– Что делать надо? – спросил Иванов.

– Не догадываешься? Совсем мозги пропил? Старая я, сама не закопаю дочь и труп поганой собаки этой, заодно… мерзко оно, плохо на душе моей, что кровинка в одной могиле будет лежать с подлюкой этой… но времени мало, о внучке сейчас позаботиться надо. Закапывай давай! Гроб только опусти сперва.

– Я мигом!

– Кхе, земля мёрзлая, мигом не получится, но поторопись! У тебя время тоже ограничено, до полуночи надо успеть в избушку мою вернуться и второго отвара тебе дать, этот – временная мера…

– Понял! Сию минуту исполню!

Добраться к избе лесника успели до полуночи. Впрочем, «изба лесника» – это образное название, что ходило в речевом обороте «Прутик-Т», отношения к привычному домику, какой описывал Тургенев в «Записках охотника», жилище Екатерины Ильдаровны не имело. Да и была она при СССР не лесником, а лесничим, разница существенная. Нет – это скорее одинокая изба в лесу, с приусадебным участком. Непонятно, как женщина содержала столько земли, в таком месте одна? Хозпостройки, баня, погреб, скотину, кур и так далее? Колдовских атрибутов здесь тоже не наблюдалось, вроде дорожек из костей, черепов на частоколе или иной бесовщины.

– Собаки не покусают? – испугался Егор, когда они прошли через калитку.

– Нет их больше! Почему? Не спрашивай, на вот, выпей отвара, – снова полезла бабушка за пазуху, – и ступай в баню. В дом мой, чтоб ни ногой, и без моего ведома из бани не выходить, кроме как по нужде.

– Я думал, у вас только одна бутылочка… хороший напиток! И сил придаёт, сколько в нём градусов? – развязался у Иванова язык, ему полегчало заметно, захмелел и понял: убивать его никто не собирается.

Колдунья не ответила, удостоила гостя строгим взглядом.

– Понял! – Поднял алкоголик руки, – иду в баню.

– Сам растопишь там, не впервой бывать в ней, только в меру, парилку не накаляй! Чтоб сам не замёрз и хорош.

– Слушаюсь.

В избу Екатерина Ильдаровна не приглашала Иванова вовсе не по причине не гостеприимства: во-первых, – Лиза недолюбливала дядю Егора; во-вторых, – Ангелина осталась у бабушки Кати, с целью отойти от пьянки с её помощью, и с ребёнком побыть. Не хотела старушка, чтобы Лину лишний раз смущали люди «из прошлого», пускай и очень недалёкого.

– Спит? – спросила старушка, пройдя в пристройку (как бы летнюю кухню).

– Да, что вы мне дали? Тоже поспала хорошо, полегчало так! Ой, холодно здесь! Пойдёмте в избу! Там тепло, уютно! Почему вы туда не заходите?

Старуха помолчала, задумалась, будто школьница, которая не знает, что ответить учителю, но сказать – «не выучила!» – боится, рассчитывает придумать оправдание.

– Кости у меня от жары ломит, страсть как! Здесь, в кухне, у меня летняя печурка есть, немного прогревает и хорошо! Видишь, на холоде поспала несколько дней, уже без палочки хожу! – и резко сменила тему, – ты прям за день похорошела, постригли тебя по-людски, вымыли, отёки от пьянок сойдут и будешь красавицей из красавиц.

– Спасибо! Ой, не напоминайте про алкоголь, тошнит сразу. Вы поможете мне, на всякий случай… как бы сказать… заговорить от повтора?

– Помогу, если искренне желаешь бросить. Завтра сын мой приедет из Ростова-на-Дону, надо много дел свершить, чтобы подготовить внучку к передаче ему на удочерение. За документами ещё зайти её утром, и отвар особый приготовить от опарышей, кое для кого.

– Откуда вы знаете, что сын приедет завтра? Почта не работает, телефонные провода давно порезали?

– Знаю! Ступай к Лизе, тебе тоже отдыхать нужно, я здесь поколдую.

Ангелина не поняла значения слова, – «Поколдую», – отпущенного из уст бабушки, то ли она это в прямом смысле, то ли имела в виду стряпню по дому? Ой, какая разница? Приютила и слава богу.

– С радостью, замёрзла сильно.

Мороз перед рассветом выдался крепкий, зато ветер стих, снега нет, – «Хорошо! – думала баба Катя, – дороги не занесло, сынок к сроку приедет!»

Наконец, Екатерина Ильдаровна у заветной и, пожалуй, последней цели в жизни: она, с Лизой на руках, стоит на въезде в «Прутик-Т», ожидает старшего, ныне единственного сына, младший героически пал в Афганистане, не спасли могучие, колдовские заговоры.

– Ой, ты не спишь! – заметила старушка, что Лиза смотрит на неё.

– Нет, бабуль. Когда папа придёт?

– Скоро, скоро папа приедет и отвезёт тебя к маме! Потерпи, родная.

– К маме? – протянула девочка.

– Да!

– Дядя Егор говорил мне, что мама умерла!

– Дядя Егор – дурак! Просто дурак! Так бывает.

Девочка захихикала.

– Бабуль, почему ты плачешь?

– Энто снежинка в глаз попала, не волнуйся, родная. – Екатерина Ильдаровна прижала ребёнка к себе, разумеется, так, чтобы не сделать больно, – ты выпей отварчика полезного, только половинку. Умничка моя. Теперь, теперь послушай, не поймёшь сейчас всё равно и забудешь это надолго, на долгие годы. Но-о, придёт время и вспомнишь, ты вспомнишь всё, что было, пускай, такое обычные дети и не вспоминают, столь ранних лет, и так детально, но-о ты, ты вспомнишь!

– Что сказать-то хотела, чего молчишь? – поторопила Лиза бабушку, когда та смолкла.

– Сила моя в тебе кроется, очень крепкая и мощная, редкая, думаю, при твоём желании, и поболя моей выйдет! У дочери не было её, она через колено передаётся, а у тебя – вскипит! Необязательно её передавать: касаться руки моей перед кончиной и прочего, она уже в тебе. Сила та – тёмная! И очень сложно не встать на сторону тьмы, очень сложно. Я в молодости поддалась силе, её возможностям, столько пакостей натворила людям… с годами вдруг прозрела – «раскаялась?» – кощунственно прозвучит из уст чёрной ведьмы, но около того, что также огромная редкость – пожалеть для ведьмы о чём-то. И старалась встать на сторону светлых, не вышло! Не простили мне «подвигов» молодости, после недавних деяний – подавно не простят. Так вот, выбирай светлых! Нет, решать, как распорядиться могуществом тебе и только тебе! Просто послухай совета опытной и очень любящей тебя женщины – не становись тёмной, не повторяй ошибок бабушки. Мне в Святки видение снизошло, давно-о подобных не приходило, лет пятьдесят! Сложные испытания тебе, едва повзрослеешь, выпадут, очень сложные! Ведь нечистые будут чувствовать твою силу, и всеми правдами… скорее обманами, постараются тебя завернуть на свою сторону… сложно тебе придётся, очень сложно! Каких коварств только не предстоит испытать… я верю, ты справишься. Повстречаешь и хорошее, выведет тебя судьба в особое место, очень особое, где тьма, свет и обычные люди сосуществуют бок о бок, и там попадётся на пути твоём человек. Нет, он не человек, он – воин бога создателя! Не ангел, именно – воин в людской плоти. Если правильно себя поведёшь, настоишь на своём, уговоришь его, он тебя многому научит и покажет путь! Следуй за ним. Но решать только тебе, запомни, я лишь советую. Поняла?

– Да. – естественно, четырёхлетняя девочка, смысла сказанного, осознать не в силах.

– Тогда допивай отварчик и спи, вон и папа твой едет.

«Уаз-469» остановился возле Екатерины Ильдаровны с Лизой на руках. Водитель долго не покидал салона, он всматривался в старушку не менее десяти минут. Наконец, вышел, показав рукой друзьям, чтобы оставались во внедорожнике.

– Мама?! Это… вы?!

– Я, я! Так долго не приезжал, что мать родную не узнаёшь, негодник?

– Нет, просто мне позвонили несколько дней назад, сказали, что вас обнаружили мёртвой в «доме лесника», попросили приехать, похоронить, я и сорвался… самолётом сперва, здесь уж друг на машине встретил… вы жива, матушка?

– Нет, мёртвая стою перед тобой! Ошиблись олухи городские, я после отваров своих спала крепко, они за покойницу и приняли. Держи племянницу! Холодно, отнеси погреться, она спит крепко-крепко, да вертайся сюды, наставления дам.

– Мама, так и вы зайдите, погрейтесь!

– Нельзя мне в тепло, кости ломить будет.

Владимир трепетно взял Лизу на руки, передал её кому-то в «Уазике» и вернулся к Екатерине Ильдаровне, она кратко описала сыну предысторию, попросила не распространяться о произошедшем, отдала документы девочки и добавила:

– Держи снадобье, будешь давать ей ещё три ночи, в промежутке времени от заката до полуночи, разогревай только, но не доводи до кипения, поить непосредственно перед сном. Ты же понял: она забудет всё, что было, вы внедрите ей за эти три дня новые воспоминания! Придумайте основательную легенду, сами в ней не запутайтесь потом, лучше запишите, мол, где родилась, когда? Как ты радовался, как из роддома забирал и далее. За меня расскажи, мол, была у тебя бабушка, любила тебя, что умерла, не говори.

– Да вы ещё поживёте, мама! Раз сообщение о смерти ложным оказалось – это примета к долгим годам!

– Не перебивай мать! Ты мне про приметы станешь рассказывать?!

– Простите, матушка. И она точно будет считать, что мы её настоящие родители?

– Ты забыл, на что твоя мама способна?!

– Нет, что вы! Извините, мам.

– Обидишь Лизу, ты знаешь, я и с того света, призраком вернусь и таких чертей тебе всыплю!

– Да вы что, мама? Мы любить её будем!

– Жена против удочерения не выступит?

– Вы что?! Она перед отъездом весь мозг выела мне, чтоб племянницу забрал, и денег из заначки дала, мол, выкупить! А если нет, то и выкрасть уже настаивала! Да она рада будет немыслимо!

– Хорошо, передаю тебе в руки, сынок, самое дорогое, что есть у меня… да, дорогого осталось немного – это ты и она! Больше никого у меня нет…

– Так, переезжайте к нам… пусть не сейчас, немного позже…

– Нет, и не уговаривай! Негоже молодой хозяйке со свекрухой старой и ворчливой жить, негоже! Стройте новую, крепкую семью. Обнимемся и поезжай. И-и, пообещай.

– Что угодно?

– Обо мне не беспокойся, сюда больше не приезжай, хотя бы лет двадцать! Кто бы ни звонил, чего бы не писали, не приезжай… поклянись моей жизнью!

– Я не могу…

– Клянись, сказала!

– Клянусь!

Екатерина Ильдаровна постояла, проводила взглядом внедорожник, махнула рукой, мысленно пожелала удачи и пошла к избе, помогать двум страждущим. Она представляла в пути, как хорошо заживёт внучка: без алкашей, в цивилизации, с любящими, новыми родителями; какой красивой вырастит, и, к сожалению, какие испытания Лизе придётся пройти в жизни, сложный выбор сделать.