Псайкер. Вопреки всему

Планета-темница

За окном с ясного лазурного неба медленно падал осточертевший снег. Медленно плыли облака. На земле же виднелись голые черные деревья с потрескавшейся корой, по которой ползли едва заметные полосы, похожие на старые шрамы. Довольно далеко, за огромными снежными холмами, прямо в небеса стремились величественные чёрные шпили. Со всех сторон, кроме северо-западного, всё это безмолвное умиротворение замыкала цепь невысоких, но могучих гор. На юго-восток, как знал человек, сидевший в кресле и смотревший в окно, шла одна из двух троп, за которой даже сейчас тщательно ухаживали, убирая вездесущий снег.

Как же он уже успел надоесть!..

– Вы меня вообще слушаете?

Взгляд человека проследил за полётом одинокой птицы, вспорхнувшей куда-то в небо с чёрной ветви, похожей на чью-то шипастую, устрашающую руку. Глаза человека недобро блеснули. Это заставило его собеседника на мгновение замолчать. Руксус наконец соизволил обратить свой взор на настоятеля Аллиона.

Среднего роста, худощавый, бледнолицый, почему-то вечно с немного растрепанными тёмными волосами, словно пришедший после короткой, но яростной стычки, настоятель школы Астра Телепатика раздражал Руксуса своим блуждающим взором вечно неспокойных зеленых глаз.

– Разумеется, я вас слушаю, настоятель. Как вы вообще можете сомневаться?..

Аллион был готов топнуть ногой от злости, зарычать, броситься с криками, но… не на Руксуса, нет. Вместо этого мужчина, на вид которому кстати было не более сорока, начал расхаживать из стороны в сторону, словно загнанный зверь.

– За всё время нашего разговора вы даже ни разу не посмотрели на меня, зато всё время пялитесь в окно, словно там может что-то измениться… И вообще, я вызвал вас не за этим!

Руксус немного подался вперед. Его занимала риторика настоятеля. Пейзаж за окном, значит, изменится не может, а вот Аллион, значит, способен? За прошедший год вид этого суетливого, тщедушного, трусливого глупца, раболепствующего перед всеми, кем только можно, вызывал у Руксуса только отвращение. И как только Аллион смог занять такое высокое место? Разве что лучше всех прочих лизал, кому следовало, сапоги. Уж в этом он был мастер.

– Мы оба знаем, зачем я здесь. И надеюсь, так же оба знаем, что ничего не изменится. Моё поведение, как и мнение, уж точно. Если вы другого мнения… то мы оба только теряем время.

Настоятель заскрипел зубами от наплыва эмоций, зашагал возле своего широкого стола ещё яростнее. В очередной раз он проклинал судьбу за то, что она подсунула именно в его школу этот, как некоторые говорят, «особый кадр».
Аллион в виду одной своей природы выучил постановление Священной Имперской Инквизиции наизусть. Буквально от буквы до буквы. Руксус Вилморт, входящий в число так называемых «Одиннадцати Неназванных», должен содержаться на Сераписе, в данной школы, до скончания своих дней. Его особа, при этом, облекалась неприкосновенностью. Ничто и никто в застенках школы, ставшей для молодого загадочного псайкера тюрьмой, не могло его тронуть. Уж сколько раз за прошедший год настоятель подавал прошения о том, чтобы этого «особого кадра» перевели в другое место! Неужели на Сераписе больше нет школ Астра Телепатика?! Ответом на все его мольбы и просьбы было лишь одно – неумолимая тишина.

Словом, Аллион не мог что-либо сделать с Руксусом, ни напрямую, ни пожалуй даже косвенно, однако его поведение злило, раздражало и пугало одновременно. Настоятель почти злорадно смеялся, видя, что новый учитель в его школе не особенно-то приживается. Все коллеги, за исключением дурака Нуклетора, сторонились Руксуса, и только дети, в большинстве своём, что-то находили в этом зловещем юноше. Целый год настоятель ломал над этим голову, но не находил ответа.

Руксус довольно вальяжно поднялся с места.

– Если мы закончили…

– Нет, не закончили!! – прорычал, не выдержав, Аллион. – Ваше поведение недопустимо! Недопустимо, слышите!

Юноша ответил взглядом, переполненным раздраженного презрения. Он подошел чуть ближе, так что настоятель даже чуть отступил.

– Я не видел постановления, тебе это известно…господин настоятель, – последние слова звучали немногим лучше плевка, – но знаю, что эта планета стала моей клеткой. До сих пор ты ничего мне не сделал, из чего можно сделать вывод, что и не способен. Тем лучше, пожалуй. Однако твои крики, жалобный ты трус, мало что изменят. Знай же, что я презираю тебя и все порядки, принятые в этой школе. Почти все из вас немногим лучше дерьма, а ты – самый первый лизоблюд и лицемер. Эти дети достойны лучшей участи, и находятся под моей защитой, ясно? Я не позволю относиться к своим ученикам как к мусору. Можешь передать все мои слова «учителю» Ларве, из-за которого всё началось. Свои оскорбления и удар в челюсть он получил от меня заслуженно. В следующий раз этот фанатик подумает, прежде чем поднимать руку на ребенка. Всего доброго.

Как Руксус и ожидал, Аллион отступил перед его гневной речью, побледнел ещё больше, не стал отвечать. Вместо этого он нелепо зашевелил губами, словно рыба, выброшенная на берег. Юноша бросил на него последний уничижительный взгляд и стремительно вышел.

Вновь школа, вновь эти серые стены, давящие, как тиски. Впрочем, несправедливо было бы считать, что в них заключалось одно лишь несчастье. Здесь Руксус нашел и то, что согревало ему душу, облегчало его участь пожизненного узника.
Он спустился на нижние этажи, где встретил группку детей в серо-зеленых одеяниях, и видно, ждущих его.

– Вы были у господина настоятеля совсем недолго. Он не успел вас обидеть? – спросила невысокая веснушчатая девочка со светлой косой.

Губы Руксуса тронула искусственная улыбка. Он присел на корточки, почти поравнявшись с детьми.

– Я сам могу обидеть кого угодно, Жиона. Нет, господин настоятель мне ничего не сделал. Мы с ним лишь немного поговорили.

– Хорошо, если так, – отозвался стоящий рядом темноволосый крепкий мальчик, – а мы за вас переживали, ждали здесь после урока.

Руксус улыбнулся чуть шире.

– Правда, не стоило.

– Но как же, – возразила другая девочка, – учитель Ларве так на вас кричал! А вы его ударили, и…

– Всё уже в прошлом, – отрезал Руксус. – Больше он не посмеет вас бить. Как твоя щека, кстати?

Темноволосая девочка, самая простенькая на вид, потерла больное место, до сих пор красное.

– Понемногу проходит. Если честно, – тут её голос перешел на шёпот, – учитель Ларве из тех наставников, кто бьёт больнее прочих. У многих после его побоев надолго остаются синяки и ссадины.

– Этого больше не повториться, – решительно, словно произнося клятву, заверил Руксус. – Теперь он должен трижды подумать, прежде чем поднять на вас руку.

Дети посмотрели на него, как на своего спасителя. Взгляд их был полон благодарности, но молодой учитель видел, что в них всё ещё тлеет неверие. Даже сейчас они будто сомневались, что Руксус существует, что вот он, прямо перед ними, что он не иллюзия. А даже если всё это не наваждение, – что тут нет какого-то обмана. Может, новый, немного жутковатый учитель только притворяется, а на самом деле даже более жесток, чем остальные? Но до сих пор юноша не дал ни единого повода усомнится в своей искренности. Он протянул руки, и дети, даже полностью не поместившись в них, всё равно крепко обняли его.

– Вы всегда можете на меня рассчитывать, помните это, – добавил Руксус в полголоса. – Если кто-то попытается вас обидеть – только дайте знать. Я мигом поговорю с этим нехорошим человеком.

Ученики кивнули, вновь посмотрели на него с нескрываемой благодарностью и разошлись, приободрённые его словами. В конце концов, эта школа тюрьма не только для него одного. Разница заключалась лишь в сроках. Едва дети разошлись, как рядом по коридору прошла парочка его коллег. Они лишь едва взглянули на него, после чего даже ускорили шаг, словно пустились в бегство. Юноша проводил их нахмуренным взглядом, после чего развернулся и двинулся в противоположную сторону. Визит к настоятелю хоть и получился коротким, но всё же забрал у него непозволительно много времени. Теперь он едва ли успеет приготовиться к следующему своему занятию.

Последующие полтора часа Руксус провел в окружении детей постарше, почти подростков. Небольшая группа в девять человек училась у него основам защитных пси-приёмов. Ловя на себе внимательные, порой завороженные взгляды учеников, Руксус едва сдерживал ухмылку. Его никогда не готовили как наставника для последующих поколений псайкеров, так что ему пришлось обучаться педагогическому ремеслу в кратчайшие сроки (и разумеется, он оттачивал его до сих пор), однако чего у него было не отнять, так это настоящего боевого опыта. Не зная наверняка, как дать детям нужные знания, он играючи их демонстрировал. Перед учениками возникали ровно те же защитные поля, какими Руксус защищался от выстрелов, чужих пси-атак, и даже прямых попаданий Рыцарей. Поднимая руки для их сотворения, юноша невольно вспоминал снежные просторы перед Атоллой, поглотивших всего чуть более года назад целую армию защитников Сераписа. Просторы, поглотившие всё…

– Нет, не так, Мирмидон. Локти выше. Нет, снова не так. Ты словно собрался драться с младшей сестрой! Встань в более твёрдую позицию. Вот, теперь это ближе к правде. Руки ближе друг к другу. Энергия запретных вод должна циркулировать в тебе ровно; так позволь же им течь спокойно через твои разум и тело. Ты не должен беспокоить их, иначе управлять ими станет гораздо сложнее.

Ученики попеременно пытались пробить то защиту своего наставника, то друг друга. В последнем случае Руксус следил за ними особенно рьяно.

– Лавель, ты что, решила сегодня стать противоположностью Мирмидона? Действуй не так рьяно. Усердие достойно похвалы само по себе, но следует соизмерять свои силы. Помни, что у тебя их немного, а значит, тебе остаётся только тратить их с гораздо большей осторожностью, чем остальные. Вот, верно. Дыхание ровнее. Молодец, девочка. Только не забывай, – добавил Руксус с печальной улыбкой, – что Кронн не твой враг. Во всяком случае, на этот урок.

Раздался отчётливый сигнал, означавший конец занятий. Руксус всех поблагодарил, похвалил и пожурил тех, кого следовало, раздал последние напутствующие советы и всех отпустил. На сегодня его уроки закончились.

Он наведался в столовую, взял себе скромную трапезу. Вокруг него, как обычно, образовалась будто бы уже ставшая естественной пустота. Никто из учителей, так же уже освободившихся, к нему не сел. Даже ближайшие столики оказались свободны.

Юноша уже привык к этому, и потому ел свой суп с хлебом медленно, размеренно, даже с достоинством. Однако в какой-то момент глаза его вновь странно блеснули, а руки застыли. Его словно на секунду поразило током. Руксус спешно доел, хотя на самом деле, ком уже не лез ему в горло. Пришлось себя заставить. Всё это время его движения были какими-то немного дёрганными, неестественными, словно ими управлял незримый кукловод. Те из учителей, что отличались наблюдательностью, лишь покачали головой при виде столь необычного зрелища.

– Видишь? Он ненормальный. Безумец какой-то… даже по нашим меркам. Говорю же, с ним явно что-то не так.

– Он сюда свалился, словно ранний снег. Никто его сюда не звал. При этом всем сказали, мол, «трогать его запрещено». Да кто он такой? Какая-то важная птица?

– Мне не нравится его взгляд. Слишком пристальный, слишком тяжелый. Мне кажется, он видел многое, чего простым смертным видеть, вообще-то, нельзя.

– Как бы то ни было, он изгой, отщепенец, – раздался голос Ларве, всё ещё время от времени потирающего место удара, – и таким останется. Не знаю, что Нуклетор в нём нашел. Впрочем, у него и своих странностей хватает. Нечего и удивляться, что уродов тянет друг к другу.

Раздался тихий, сдержанный смех.

Руксус неспеша вернулся к себе в личные покои, по дороге отвечая на приветствия и даже вопросы детей. Многие останавливались, чтобы его поблагодарить, пытались дать подарок, но тщетно. Юноша ничего не принимал, мягко отталкивал протянутые к нему детские руки и говорил, чтобы свои скромные пожитки они оставили себе. Он ещё помнил свои учебные годы, знал, что у учеников материальных благ не больше, чем когда-то было у него самого, а то и ещё меньше. На редкие вопросы, посвященные прошедшим занятиям, звучал как можно более сжатый ответ. Обычно Руксус привык помогать ученикам, как только мог, но сейчас…никто не должен видеть его в таком состоянии. Наиболее из проницательных детей заметили этот жуткий огонь, временами блестевший в глазах их любимого наставника, и потому не стали его задерживать. Руксус мысленно поблагодарил их за это.

Из-за постановления Инквизиции ему выделили особое место, целых три комнаты, две побольше и одну поменьше. В одной он спал, во второй мылся, а третья служила чем-то вроде кабинета. Здесь присутствовал полноценный стол, пусть и небольшое, достаточно мягкое, глубокое кресло, кругом разбросаны в аккуратном беспорядке книги, в основном посвященные ремеслу обучения псайкеров.

Руксус запер за собой дверь, нервозным движением провел ладонью по вспотевшему лицу. Взгляд его лихорадочно метался, словно он тщетно пытался найти что-то, что давно потерял. Несколько шагов вглубь этого небольшого пристанища, но по сути тоже мелкой клетки, произошли словно сами собой. Юноша явно не отдавал себе отчёта в своих действиях.

– Руксус… – раздался слабый, блеклый голос из глубины дальней комнаты. – Руксус, это ты?

Псайкер ответил не сразу, вновь прошёлся по лицу, напрасно пытаясь вытереть вспотевшее лицо.

– Да…да, это я. Сейчас подойду, подожди.

Он прошёлся по прихожей, нервно перебирая руками, покусывая пальцы, ногти и губы. Глаза его не могли остановиться ни на одном предмете дольше двух секунд. Ноги едва двигались, четыре раза он едва не упал. Несколько раз руки словно сами собой брали что-то непослушными пальцами, но всего через несколько мгновений он всё ронял. Всё тело, казалось, не слушалось Руксуса. Тут глаза его выцепили дверной проём в комнату, которую можно было считать спальней. Его туда словно что-то поманило – и он пошел, безвольный, лишенный всякой надежды.

Возле окна, из которого открывался прекрасный вид на заснеженную долину, словно в белесо-серой дымке сидел человек. На вид ему было не более тридцати, но глубоко посаженные светлые глаза могли принадлежать только мертвецу, заживо погребенному. Волосы цвета соломы неровно зачёсаны, лицо покрыто сеткой морщин. Человек сидел в инвалидном кресле, ибо у него отсутствовали обе руки и правая нога. Он с трудом повернул голову.

– Что это с тобой?

Руксус не ответил; вместо этого его дыхание участилось ещё сильнее. Перед глазами юноши вновь были снежные поля Атоллы, битва, одна за другой, кровь, крики, смерть, взрывы… Как вокруг гибли тысячи людей, как погибал полк Имперской Гвардии, к которому он был приписан. Вновь и вновь перед взором Руксуса проходили тени-воспоминания, каждое – с длинным окровавленным штыком, которым они кололи его искалеченный разум. Снова и снова он вспоминал тот роковой момент, когда узнал, что корпус Альберта уничтожен, как погиб лейтенант Карл Россе, как затем судьба заставляет его оборвать жизнь Марианны. Марианна…

Руксус поводил рукой возле себя в поисках того, на что бы сесть, при этом не моргая и смотря в одну точку.

– Ничего…ничего. Не обращай внимания.

Светлые брови человека в инвалидном кресле сошлись на переносице.

– Ты весьма неумело лжёшь старому другу, Руксус. И более чем бессмысленно. Я вижу в твоих глазах тот же ад, что в своих. Мы оба прошли его, бок о бок. Поля Атоллы, затем её улицы. Эта кровавая бездна втянула в себя всё, что было нам дорого.
Руксус начал приходить в себя, в третий раз провёл ладонью по щекам.

– Ты…ты прав. Прости, Ламерт. Я не хотел тебе лгать. Привычка…Перед другими, в конце концов, я обязан быть сильным, и только с тобой я могу снять свои маски.

При виде старого друга, бывшего гвардейца, что со смиренным пониманием смотрел на него с высоты металлического кресла, Руксус более-менее успокоился. Образы ещё кружили вокруг него, но свою осаду, пока что, сняли. Он склонился над Ламертом:

– Как ты сегодня?

Бывший солдат неопределенно пожал плечами. Глаза, давно лишенные жизни, застыли на его пергаментном лице. Порой Руксус забывал, что Ламерту было всего двадцать четыре года.

– Как обычно, мой друг. Как обычно. Что могло измениться за те пять часов, что тебя не было?

– Знаю, что ничего, – чувствуя уколы совести, ответил Руксус. – Но ты знаешь, я просто обязан спросить.

Ламерт перевел взгляд обратно на окно.

– Ты слишком учтив с брошенным на свалку куском искалеченной плоти, коим я и являюсь. Этому миру, этой трижды проклятой Галактике противна твоя доброта, Руксус.

– Во мне её осталось ровно на тех людей, кто её ещё достоин. Ты в их числе, и надеюсь, ты пока способен принимать мою заботу.

Ламерт устало покачал головой.

– Всё это полностью лишено смысла, Руксус.

Юноша положил руку на плечо Ламерта – туда, где когда-то находилась оторванная снарядом еретиков рука:

– Ты прав в том, что Серапис забрал всё, что у нас было. Теперь только мы друг у друга и остались. Нам следует держаться вместе, до конца. Альберта и Марианны больше нет… и теперь только тебя я могу назвать другом, самым близким человеком. Единственным, во всей Галактике. Понимаешь?

Ламерт спустя несколько секунд кивнул.

– Криса и Дециуса тоже забрала война. У меня тоже никого не осталось, это верно. Знаешь… на самом деле только ты ещё и держишь меня в этом мире. Наша дружба не позволяет мне полностью предаться отчаянию.

– Это хорошо. Я рад, Ламерт. – Наклонившись, он крепко обнял старого друга. – А теперь давай обедать. Смотри, я принес тебе кое-что из столовой.