Пси-Зар

Миле и Берте

Я тихонько вхожу и сразу присаживаюсь на корточки, чтобы успеть оглядеться. Вокруг сомнительно тихо. Лабиринт щерится на меня своими полутёмными коридорами. Лестница на второй этаж возвышается слева темной глыбой.

Где-то вдали раздалась очередь, её сухой треск ругательствами раскатился по коридору, и этот звук даже успокоил меня — значит, бой шёл где-то далеко. Я еще раз пристально огляделась и собравшись, дикими прыжками устремилась вверх по лестнице. Тут же мне вслед раздалось:

— Тра-та-та-та-тах, дур-ра набитая, тёлка тупая!

О-па, вот же оно как, значит, сегодня в игре сексисты-мозгисты, ну надо же. Давненько мне их не встречалось. А ну-ка, если очередь в ответку:

— С мамой своей сначала разберись, малышок, потом про других женщин думай!

Тишина. Значит, не попала. Чёрт, надо было резче. Теперь ведь придётся ждать, пока он опять выглянет из своей засады! Я привалилась спиной к парапету в углу, моё любимое место, надо мной никого, справа всё просматривается, слева лестница, на неё тоже ведь еще нужно будет запрыгнуть как-то незаметно, чтобы до меня достать. Оптимально.

Один только минус — этот секси видел, как я сюда забираюсь. Это плохо. Нужна еще одна попытка. Быстро выставляю пулемёт за парапет и стреляю не глядя, но куда-то примерно в нужную сторону:

— Ну что, няша-умняша с пипкой-пипиркой, сдрейфил перед дурой-тёлкой?

Тишина, но еле-еле слышится звук, будто кто-то втянул воздух между зубами, стараясь делать это не слишком громко. Может, всё-таки задела. Нет, не могу сидеть здесь, зная, что он знает, где я!

Как на физкультуре изображают утяток, передвигаясь на корточках, вот так и я в три погибели согнувшись то ли иду, то ли ползу за парапетом, чтобы меня не было видно, к следующему спуску, откуда хоть немного просматривается и нижняя правая часть лабиринта, где, по моим подозрениям, как раз и сидит этот боец межгендерного фронта.

Темно и только изредка далекие зеленые и красные всполохи освещают мой второй этаж, заставляя меня замереть на месте. Вот и спуск, дыра в парапете, как бы так заглянуть за угол аккуратнее…

— Гляньте, пацаны, это же к нам самая умная баба в Галактике пожаловала, не дай Бог кто её дурой назовёт, она его своими голыми ногтями загрызёт!

Ух, первое пролетело совсем рядом! Видимо, он сидит там, где ему виден и первый спуск, и второй… ещё понять бы, где это… Но сидеть здесь под обстрелом, не имя возможности спуститься, мне точно не улыбается! Сгруппировавшись и досчитав до семи, я пулей пролетаю проём, даже не пытаясь отстреливаться, и кубарем спускаюсь по дальней третьей лестнице, пока вслед мне летит:

— Не повезёт твоему муженьку, если он вообще тебе светит!

Ой, ну вот это было грубо. В смысле, толсто. В смысле, мимо! Я сворачиваю за лестницей налево, к самой стене, и практически падаю на пол. Здесь можно отлежаться, а потом проползти чуть-чуть вперед. Чтобы из-под лестницы посмотреть, не подставил ли мой спарринг-кавалер какой-нибудь кусок задницы под перекрестный обзор?

Почему же, черт побери, в лабиринте настолько темно! Я не могу толком разглядеть даже свои ботинки, если обернусь на них, но напрягаю всё своё зрение, чтобы отличить пляшущие на сетчатке пятна от далекого шевеления живой материи. Ну давай, давай, покажись, выдай себя… когда что-то обманчиво шевелится возле дальнего правого от входа угла, я пробую наудачу:

— Твоя жёнушка еще не раз позавидует моему мужу!

Нет, это тоже было грубо, в смысле мимо. Хотя сейчас попробую догнать:

— Ну так пусть приходит, мы с радостью её утешим в четыре руки!

Тишина сгущается. Если я всё-таки попала, это круто, но если только краем, то могла больше разозлить, чем обездвижить… не зря же говорят, если стрелять в медведя, то уже насмерть, а не чтобы задеть! Я очень-очень медленно приподнимаюсь на четвереньки и сажусь на колени. Сзади по-прежнему доносится далекий звук перестрелки, я не вслушиваюсь в него, но отдельные звуки долетают "яички… пижоны… вила-тарела…" — кажется, там собрались граммар-наци, вот уж реально делать людям нечего! Впрочем, кто бы говорил…

Неожиданно за моей спиной раздаётся женский голос:

— Если уж ты такая умная, то почему до сих пор не замужем? — и правое плечо прижигает огнём. Я одним прыжком забиваюсь в узкий угол между лестницей и полом, но оказываюсь совершенно на виду у секси…

— Да к ней как только мужик подходит, она его тут же на место ставит, под плинтус! — блин, это уже просвистело прямо у моего левого бока! Какого черта! Во мне поднимается злость, надо прорваться глубже в лабиринт, оторваться от них, а там уже разберемся, что к чему!

Чтоб меня было меньше видно, я съёжившись обползаю основание лестницы слева, туда же, где я лежала, и вглядываюсь в кусочек лабиринта передо мной, чтобы понять, где там затаилась моя невидимая соперница. И стреляю наугад:

— Кто боится быть женщиной, очень любят объединяться заодно с мужчинами! Даже совершенно никчёмными!

Тишина. Передо мной зал с колоннами, довольно маленький, а дальше начинаются стены и вторая часть лабиринта, но смогу ли я добежать дотуда?

…и тут мне в затылок упирается холодное дуло:

— Даже унизив меня до смерти, ты не заслужишь любовь своего папеньки!

Выстрел. Резкий, холодный свет, в теле жаркий, огненный всполох, грохот, и мгновение спустя я уже лечу вниз сквозь черноту, и, кажется, переворачиваюсь в полёте, потому что падаю на спину и это вышибает из меня весь воздух, я хриплю задыхаюсь, глядя невидящими глазами в темноту над собой. Она роится белесыми нитями и красноватыми прожилками, но в ней нет ничего, ничего, ни следа света, может, я ослепла? Не могу вдохнуть. Только голоса, очень-очень далеко, как из-под земли, еле слышны:

— Твой отец шизофреник, подлец, вор и обманщик…

— Он бросил вас… и ты виновата…

— Он никогда не вернётся…

— Он не любит тебя и никогда не полюбит…

— Ты не заслуживаешь любви…

Я лежу на спине и не могу дышать, не могу пошевелиться, даже не могу закрыть уши руками, руки ушами, глаза ногами, всё темнота и роение и эти голоса голоса, тихие как леска… они режут меня на части, на части, и эти части снова проваливаются сквозь землю как сквозь сеть, рыболовную сеть, чтобы уйти, уйти… но каждая из них снова и снова слышит голоса, снова они режут её, и снова она проваливается сквозь сеть, и снова слышит голоса… как же болит в груди…

Где-то в этой темноте я слышу тонкий звук, тоньше, чем комариный писк, будто где-то сработал детонатор и наконец всё взорвётся, и я жду этого, как же я этого жду… Может, хотя бы когда всё наконец взорвётся, я хотя бы снова смогу дышать? Но писк становится всё громче и я начинаю слышать отдельные слова:

— Ты слышишь меня? Ты слышишь меня? Слушай меня, слушай, ты помнишь, кто ты? Ты помнишь, где ты?

— Нет, я не помню, — хочу я ответить ему, — я не знаю, как я здесь оказалась, как меня зовут, кто я, что это вообще за я, может, я и не я, а Ы или Ю или другая буква алфавита, а ТЫ кто такой, — я хочу ответить, но не могу, только темный туман, только голоса, только пляшущие перед глазами круги.

— Послушай, послушай меня, ты здесь не случайно, ты слышишь меня, ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Мне больно, оставь меня в покое, уйди, я не понимаю тебя, не могу говорить, уйди, мне больно!

— Послушай, послушай меня, ты здесь, ты сейчас, ты не там, не тогда, что ты помнишь, что случилось с тобой?

— Оставь меня, оставь, я не знаю, я не помню…

— Вспомни! Иначе это будет длиться вечно!

— В меня попали и я упала…

— Что в тебя попало?

— Что отец не любит меня! — я с огромным трудом разлепляю губы и челюсть почти не двигается, но что-то удается сказать, промычать, прорычать — и как будто слова становятся светом, он уносится в темноту и туман немного светлеет, теперь это уже не чернота, а такое серое зыбкое марево, будто нет ни света, ни тьмы…

— Говори, говори еще!

Я вытягиваю вверх руки, но не вижу их — везде туман, я ищу хоть что-то, за что ухватиться, и не могу. Тогда я щупаю, что подо мной — какие-то шершавые как будто плитки или камни, они немного шатаются, но в целом похоже, на них можно встать… я пытаюсь, я делаю всё то, что обычно делают, чтобы вставать — ничего. Я не могу перевернуться. Где я? Как выбраться отсюда? Паника!

Я снова пытаюсь подняться, как будто даже получается встать на четвереньки, я вижу свои руки, они такие маленькие… но тут снова что-то сверкает и грохочет сверху надо мной, как будто мимо пролетел новый выстрел:

— Он ушёл из-за тебя! — и я снова падаю ничком, и грудь сдавливает ещё сильнее, голоса понемногу становятся громче:

— Он мне всю жизнь испортил…

— Я вернулась домой из-за тебя…

— Ты мне всю жизнь испортила…

— Мама страдает из-за тебя…

— Ты недостаточно хороша…

— От тебя нужно отрезать ту половину, которая от отца…

Я лежу, пережидая. Я чувствую, что слезы текут по щекам, стекают вниз, но я лежу и жду. Жду возвращения комариного писка. Он прорывается через туман, через глухоту, через ватный звон в ушах:

— Ты слышишь меня? Слышишь меня? Ты помнишь, кто ты? Помнишь?

— Я слышу, да, слышу, нет, я не помню, нет, не помню…

— Нам нужно хоть что-то, хоть одна точка, за которую можно зацепиться!

— Нет, я не помню, не помню, я помню только тебя, я ждала тебя, что ты вернёшься…

— Что было до этого?

— Я лежала

— А до этого?

— Я упала

— Почему ты упала?

— В меня попали

— Чем в тебя попали?

— Что они страдают от меня… что мне нужно отрезать себя от себя…

— Они и страдают потому, что отрезали себя от себя. Если и у тебя тоже не будет тебя, кто тогда будет жить вместо всех вас?

Я рыдаю. Это невозможно, рыдать, когда нету ни рук, ни ног, ни даже лица, по которому текут слёзы, но я чувствую эти слёзы, они горячие, они несут облегчение… они такие горячие, что рассеивают туман!

Подо мной трава. Будто из болота выплыл маленький островок травы, а вокруг всё так же колышется, пузырится, волнуется серое море тумана, но теперь я могу сесть на него. Мне лет пять. На мне платье в голубую клеточку с пандой на груди, чёлка подстрижена до бровей. Я сижу и смотрю по сторонам, начинаю играть с травой, пропускаю ее стебельки сквозь пальцы, и они такие острые, кажется, вот-вот порежут мне пальчики, но мне нравится это. В этом страхе есть нежность. Мне хочется гладить её снова и снова. Всё затихает вокруг, тишина будто звенит, и вдруг сквозь неё снова грохот, как гром, будто пушку подкатили к самому моему уху, и каждый голос как грохот, как выстрел, как разрыв изнутри:

— Отец ушёл, мама страдает, бабушка умирает, всё из-за тебя!

— Всё потому, что ты плохая!

— А теперь и бабушка уйдет из-за тебя!

— Потому что ты плохая!

— Тебе надо быть хорошей!

— Самой хорошей в мире!

— Чтобы больше никто никогда не страдал!

— Чтобы больше никто никогда не ушёл!

Я падаю наземь, сворачиваюсь калачиком, закрываю уши руками — уже поздно, слишком поздно, опять всё звенит и теряется в серой мгле, и снова вата в ушах, и сквозь неё тоненький комариный писк:

— Ты слышишь меня? Слышишь меня? Ты помнишь, кто ты? Помнишь?

— Я помню, да, помню, нет, я не помню, нет, я не помню…

— Нам нужно хоть что-то, хотя бы одна точка, за которую можно зацепиться!

— Нет, я не помню, не помню… но я здесь, я здесь…

— Что было до этого?

— Я лежала

— А до этого?

— Я упала

— Почему ты упала?

— В меня попали

— Чем в тебя попали?

— Что мне нужно быть хорошей, — я рыдаю так сильно и так плохо шевелится челюсть, что эти слова похожи на "фомежужабыхаоши", но кажется, он меня слышит, он понимает меня…

— Помни, что ты изначально душа, ты частичка Бога, значит, ты всегда была хороша, ты уже хороша и всегда будешь хороша… с самого начала!

Слова звенят эхом, и я хватаюсь за них как за соломинку, за путеводную нить "Я всегда хороша… всегда хороша… всегда хороша… всегда была и всегда буду… с самого начала и до самого конца…" и проваливаюсь всё дальше, всё глубже в тёплую темноту…

Свет. Голоса. "Она просыпается", "подождите", "дайте пройти", я силюсь открыть глаза, вокруг столпились люди. Я потихоньку шевелю руками и ногами, кажется, они всё-тки шевелятся, кажется, они снова мои… кругом лица, но я упираюсь взглядом почему-то только в это лицо, очень худое, со впалыми щеками, седеющие волосы, пронзительно синие глаза, и я чувствую, да, это он… Но кто он? Тот, кто стрелял? Или тот, кто спасал?

И вдруг раньше, чем я понимаю это, мои губы шепчут "спасибо". Он смотрит мне прямо в глаза, неожиданно взгляд его теплеет, он кивает мне, разворачивается и уходит. "Всё хорошо", — говорю я всем им тихо, вновь закрывая глаза, — "всё хорошо… всегда было и всегда будет…".

Октябрь 2020