Психократ

Их десять: в темных костюмах, белых рубашках, аляповатых галстуках. Сколько ни вглядываюсь, не могу запомнить лиц, они такие же серые, как этот круглый кабинет, тяжелая мебель или портреты на стенах. Сидят полукругом, что-то пишут, временами поднимают глаза на одинокую фигуру у двери, всматриваются. В меня.

Неуютно, хочется уйти, но держусь: когда позовут, станет хуже.

Сволочи, нельзя так с людьми!

— Идите, — сухо говорит секретарь.

Расправляю плечи и вхожу в центр полукруга, отмечаю, что не слышу звука собственных шагов, но мельком, стараясь выглядеть как можно спокойнее. Да нет, не спокойнее, а непробиваемо стараюсь выглядеть. Внизу в полу отражается такой же кабинет, только перевернутый, передо мной — комиссия, и сверху со стен тоже смотрят.

От лица портретов и будет выноситься решение: они авторитетны, к тому же с почившим полвека назад премьером уже не поспоришь. Безликим «костюмам» необходимо спрятаться за мертвых, они очень стараются сделать так, чтобы эти их политиканские авторитеты хотя бы на то время, которое я проведу здесь, стали и моими. Только не дождутся.

Не дождетесь, сволочи. Бюрократы несчастные, чинушки, слуги народа, что б вас всех одним метеоритом...

Несчастные бюрократы смотрят в упор, исподлобья и с каким-то немым укором, от которого начинает дергаться глаз.

«А не виноват ли ты, голубчик?» — словно бы вопрошает почивший премьер.

«Это тебе лишь кажется будто невиновен, а на самом-то деле это не так», — вторит ему… кажется, третий президент конфедерации. Сухая такая дама с глазами подмороженной сельди.

«Ну-ка покопайся, покопайся в себе, не бывает невиновных, бывают только бессовестные», — у этого деятеля самого рыльце в пушку, он в свое время сожрал последнее независимое государство на Земле и не подавился. Все орал, что его президент — злостный диктатор, у которого ядерное оружие где-то запрятано. Оружия так и не нашел, но крови пролил много, жаль, не собственной. Так что не ему взывать к совести кого бы то ни было.

Ай да художник! Наверняка из современных. Направлению искусства, в определенных кругах приобретшему наименование «психо-вовлеченность» не больше десяти лет. Найду — пальцы переломаю. Это ж насколько себя нужно не уважать, чтобы вместо создания прекраснейших пейзажей и натюрмортов, глядя на которые люди станут испытывать радость и спокойствие, писать политических уродов. Уродов, возведенных земной пропагандой на позиции важных и авторитетных лидеров своих времен, только от этого кажущихся еще более омерзительными. Просто в свое время на Земле победили именно уроды, вот и висят в этом зале теперь. Уроды же породили безликую серость, костюмы при власти, а не людей.

— Новин Кирилл Викторович, — медленно, произносит секретарь, — капитан исследовательского судна «Кантар-1».

Кто-то кивнул, портреты и я промолчали.

— О, космонавт?

В бесцветном голосе чудится удивление. А то ему файл с моим досье не предоставили.

— Сколько вас погибшим считали: месяцев пять-шесть или восемь?

Встречаемся взглядом.

Тьфу. Лучше бы портреты рассматривал. Те уроды хотя бы уже никому зла не причинят, а эти… чиновники вполне могут оставить меня на планете. Паранойики. Со взглядами снулых рыбин.

— Вроде бы дальноразведчик, а обнаружили на орбите Марса... — говорит другой и делает многозначительную паузу.

Неприятный типчик, неуверенный в себе, потому всю сознательную жизнь старается поддерживать имидж деятельного человека... иногда удается, кстати, но отвечать ему я не желаю, к тому же и вопрос больше похож на риторический.

Молчу.

— Сколько людей входило в экипаж? — у этой какой-то странный акцент, слова произносит отрывисто, картавит, наверняка в Столицу перебралась откуда-то из южных областей...

— Один.

Кажется, удивлена, хотя... вряд ли. На Земле, конечно, бардак, но не до такой же степени, чтобы не ознакомлялись с делами, по которым намерены озвучить решение. К тому же подробности миссии и спасения еще месяц назад смаковала пресса, причем в таких подробностях, что дознаватели руками разводили. До сих пор от журналистов отмахиваюсь, благо, ребята из конвоя помогают.

— В таком случае, вы не будете отрицать, что только ваши действия могли привести к гибели корабля?

— Я следовал инструкциям.

— Следуя инструкциям, очень странно оказались не в том месте и не в то время.

Насчет времени они явно зря, хотя…

Это вовсе не разбирательство, а ритуал. Не удивлюсь, если они уже все решили. Честное слово, лучше бы на орбите загнулся.

На Земле в стародавние времена… кажется века двадцатого-двадцать первого в европейской части провозглашали культ повальной эмпатии. Правда, сводился он не к научному подходу и обучению определенным пси-техникам, а к тупому лозунгу беречь чувства ближних. Очень скоро нашлись именно такие «ближние», которые поняли, как на этой волне если не обогатиться, то поиметь побольше благ, чем прочие обыватели. Примеры массовых манипуляций сознаниями и к чему они приводили я в средней школе на уроках истории изучал. Хорошие такие примеры, иллюстрирующие куда заводят благие намерения, и как люди — самое обидное ненамеренно, не в результате некоего заговора — способны перевернуть, разжевать, проглотить и выплюнуть, казалось бы, очень неплохую идею.

Человечество в очередной раз получило прививку. Вначале эмпатией, потом, лет через пятьдесят, политпрозрачностью. Ну а там, наконец-то, и демократию переварило вместе с автократией, трансгуманизмом и попыткой заменить государства корпорациями. Тут бы, вероятно, и конец человечеству — кризис идей. Но очень вовремя подсуетились ученые и таки сумели продвинуться в космической индустрии. Да как продвинуться! Полеты стали доступны буквально для всех. Если раньше вывод корабля на орбиту стоил баснословных средств, то теперь практически ничего. Мобильная связь и то оценивалась дороже.

Планета наконец-то задышала. Наверное, впервые с тех пор, как люди вышли из пещер и принялись изменять ее под себя. Из двадцати миллиардов, буквально сидевших на головах друг у друга, в космос рванули пятнадцать. Некоторые власть имущие еще пытались помешать массовому исходу, но в конце концов смирились и решили возглавить. Тем более на колонизируемых планетах Солнечной системы творить можно было все, что заблагорассудится. На Марсе до сих пор власть нескольких корпораций поддерживает порядок — и ничего, живут. А на Каллисто — аграрная колония, чуть ли не общинники: под каждым отдельным куполом свое вече. Главное, никто никому не мешает — кроме пиратов, террористов и радикалов, но эта человеческая дрянь неистребима — никто ни на кого не нападает, идиотизма крестовых походов не устраивает, и места и ресурсов хоть отбавляй.

Вот только Земля все равно главная в Солнечной. Здесь заседают все мыслимые комиссии, судьи и прочие чиновники — бюрократический рай воплоти. На него махнули рукой ближайшие колонии. На Марсе и спутниках Юпитера попросту неинтересны политиканские игры. Там люди бизнесом заняты и развитием, а не чувства собственной важности чешут. У жителей искусственных станций свои дела. На Луне сидит Комитет, слушает все эфиры внутри Солнечной, держит руку на пульсе и пресекает любые поползновения в сторону религиозного экстремизма, на контрабандистов старательно прикрывает глаза. И очень внимательно сканирует дальний космос. Кстати, не факт, что они не заинтересовались мной.

Но вот дальней разведке не повезло. Потому что дальнюю разведку курирует именно Земля. Именно здесь стоит лучшая летная академия, которую я, потомственный землянин, оканчивал. И эта самая Земля вполне способна из дальней разведки меня вышвырнуть, назначить срок невылета, заставить пройти дополнительную медкомиссию и прочее, чего я даже выдумать неспособен. Хорошо, если просто выгонит со службы, я тогда улечу… а хотя бы к Сатурну. Устроюсь грузоперевозчиком, может привыкну, не загнусь через лет пять от рутины и малых скоростей.

А теперь — самое отвратительное лично для меня. Отсутствие эмпатии у землян вызвано и той стародавней «прививкой» (а там все было жестко, целые поколения родились неспособные банально сказать «нет»), и тем, что на Земле остались самые сбалансированные, устойчивые психически особи. Им комфортно быть «костюмами», они не понимают, зачем быть иными, человечными. А я… я космонавт, меня космос и особенно дальняя разведка изрядно перекорежила. Я тот самый эмпат, о каких в фантастических романах пишут. Меня эти члены — в дыру их черную и белой прихлопнуть — комиссии не просто давят, а медленно выводят на истерику.

Это как визуала внезапно ослепить, а слухача также внезапно оглушить. Если им не сказать про временное явление этого действа, они запаникуют, могут даже с ума сойти. А я — еще хуже. В дальнем космосе да в одиночном полете эмоциональная настройка сложнее, точнее и чувствительнее. Сколько случаев зафиксировано, когда дальнеразведчики находили потерпевших крушение или терпящих бедствие коллег по эмпатическому следу. Существуй чужие, думай они хоть немного схоже с нами, мы и их непременно нашли. Наверное. Если они не совершенно иное, конечно, и не прячутся намеренно. И как же мне холодно и плохо в этом кабинете, вакууме, в который меня сунули.

— Что вам инкриминируют? — другой, седой с усталым лицом.

Удивительно. Я начинаю их различать? Вроде бы здесь свет падает, да и все прочее устроено специально так, чтобы не показывать лиц. Намеренно: дабы недовольные вердиктом не могли запомнить и подстеречь где-нибудь в темном переулке особенно непонравившегося чиновника. Были прецеденты. Даже среди рядовых землян, а уж среди колонистов и космонавтов… Я сейчас очень хорошо их понимаю, сам бы с удовольствием начистил физиономию… а хотя бы тому деятельному типчику с комплексом неполноценности.

Седой говорит сухо и приглушенно, но почти неуловимого для слуха оттенка неприязни нет. У всех есть, а у него — нет.

Ему хочется отвечать, причем обязательно правду. Он среди всех этих чинуш единственный «добрый полицейский». Ну-ну…

Ох, если все-таки выберусь из этого дела, никогда больше не полечу ни на Землю, ни на Марс! Хватит с меня этих… колыбелей цивилизаций.

— Терроризм, — говорю спокойно, не позволяя не только истерике, но даже эмоциям окрасить голос. Потому что даже тень эмоции покажется слабостью. А слабости всегда используются во вред тому, кто их продемонстрировал.

— Терроризм? Вы не ошибаетесь...

— Так точно.

Ну да, конечно. А в чем же еще им меня обвинять? Хотя вначале экзекуции вроде пытались в гибели корабля и отсутствии компетенции. Я же свадьбу сынка главы марсианской корпорации с дочкой уранового магната расстроил. У них по всей планете празднования намечались и тут — бац! Неопознанный аппарат на орбите.

Кошмар и ужас, всеобъемлющий хаос под седлом и призрак венерианского коммунизма с шашкой наголо. Гости в панике разбежались по космопортам откуда и драпанули каждый в свою сторону. Местные похватали кто чего успел и спешно попрятались в бункеры, здраво рассудив, что так «вовремя» к Марсу мог прилететь лишь радикал-революционер, выступающий за уничтожение сверхбогатых и справедливое перераспределение захапанных ими ресурсов.

К слову, не столь и плохая идея этот радикал-революционизм. Если бы не террористические методы, выглядел бы очень привлекательным. А что? Богатых ведь и средний класс они трогать не собираются. Радикал-революционеры за разумность, за баланс, приближенный к идеальному, по которому разница между сверхобеспеченными и бедными слоями общества не должна исчисляться тысячами процентов.

Ой, ладно. В черную дыру бы толстосумов. Главное, в меня ничем с Марса не шарахнули, несмотря на всю нервозность ситуации в целом. Жених, например, взбрыкнул, объявил мое появление «знаком свыше» и жениться отказался. Хотя с такими закидонами он, скорее, замуж выходил. Тот еще хлюпик да небольшого ума: сам на Марсе живет, а в знаки, судьбу, хиромантию и гороскопы верит. Вот невеста хороша оказалась. И сомнений не возникло, кто в этом союзе был бы главным. Для начала она разозлилась, обозвала жениха дураком и тотчас женилась… вернее, вышла замуж (хотя с ее характером это не точно) на первом приглянувшемся официанте, расстроив тем самым весьма прибыльную сделку папаши и намечавшейся свекрови.

Вот только я в том не виноват. Ничуточки! Я валялся в анабиозе, все мне было фиолетово и неважно.

Если бы год назад кто-нибудь сказал, что меня станут подозревать в невесть чем, я бы рассмеялся. Космонавты всегда были привилегированной кастой. Даже к гражданским, время от времени путешествующим в космосе, отношение у властей лучше, а дальняя разведка всегда являлась неприкосновенной. Поскольку понимали: ни один космонавт не станет жертвовать судном ради денег или политической химеры. Хотя бы потому, что первого нам хватает, а еще мы — эмпаты.

Для убийства себе подобных нас нужно или сильно до одури разозлить или еще сильнее напугать. Один из наших столкнулся однажды чисто случайно на базе у Урана с маньяком. Вначале не поверил, потом решил лично убедиться, проследил за уродом, не позволил убить намеченную жертву и лично уничтожил: придушил собственными руками, попутно поджарив мрази оставшиеся мозги направленным пси-ударом. Да, на такое космонавты тоже способны, но только если действительно припрет. Лечиться потом приходится долго в соответствующем заведении.

— Мы хотели бы уточнить некоторые детали.

— Я должен был выйти за пределы Солнечной и обследовать звездную систему под общим кодом 29981-Плуто-Грег…

— Расскажите о том, как вы потеряли корабль.

— Проходил внешнее кольцо, искин доложил о неисправности в генераторе и потере сорока процентов энергии, потом… не помню, отключился.

— Хорошо, — седой кивает и что-то записывает допотопным стилусом в не менее допотопном планшете. Мода на ретро у них, что ли? Новый виток?

— Амнезия, как это удобно, — хмыкают слева.

А вот лица этого типа я разобрать не могу по-прежнему. У него еще и голос такой, что вполне может оказаться и женщиной. Случаются такие голоса: без яркой гендерной окраски.

— Мы использовали в расследовании гипнотизера?

— Кирилл Викторович впадал в кому всякий раз когда пытался припомнить произошедшее.

Я молчу, стараясь сохранять холоднокровие. Но, черная дыра засоси, почему?! Какая-такая дрянь могла произойти, чтобы устраивать допросы с пристрастием? Историю с расстроенной свадьбой ведь вышло замять. Новый муж дочки магната оказался не таким уж и бедным официантом. Новая добывающая компания пухла, как на дрожжах. Мне от нее отличный адвокат перепал, даже не акула, а мегалодон своего дела.

По идее, чиновнички эти должны были снять с меня все обвинения и отпустить на все четыре, а вернее шестнадцать, стороны, а не судилища устраивать. Разумеется, без запрета полетов, без ухода со службы, без…

Чего у них случилось такого, пока я вначале в себя приходил, потом в камере сидел? Весьма комфортабельной, надо сказать, камере со всеми удобствами и развлечениями. Только ни возвращаться в нее, ни застревать на планете я не хочу. Да, я родился на Земле, но кто бы знал, как она мне надоела! Не сам «шарик», разумеется — сама планета невероятно прекрасная, хрупкая, маленькая, когда любуешься ею с орбиты — а здешнее общество. Манекены в костюмах, век бы их не видеть! Общество потреблядей и чсвшников, каждый третий шопоголик, каждый пятый — клептоман.

— Вы готовы объяснить свое поведение?

«Под гипнозом? Ага, сейчас объяснительную напишу, не расходитесь, я в астрал сгоняю и обратно вернусь!» — Самое забавное, я едва это не ляпнул вслух.

— Никак нет.

Ведь не по собственной же воле я угробил задание. К тому же понятия не имею, что привело к сбою. А память… пролежите несколько месяцев в холоде при минимальной космической защите и не то забудете.

Виски сдавило. На какую-то секунду все десятеро уставились на меня — пристально, не мигая.

«Я же не виноват ни в чем, за что же вы так со мной?!» — я честно не хотел выкрикивать этого мысленно. Да чего уж теперь…

— И все-таки, господа, — роняет седой, — космонавта-разведчика судить за терроризм… мы создаем очень нехороший прецедент, к тому же прямых доказательств вины капитана Новина у нас нет.

Еще бы они были!

— Вы идите, капитан, — внезапно смягчилась та, что справа, мы донесем до вас свое решение.

Я киваю, разворачиваюсь, на негнущихся ногах ковыляю до двери, выхожу, закрываю за собой и падаю в коридоре. Вот как уперся в стену лопатками, так и съехал по ней на пол. Случись такое… да в любой колонии, хоть кто-нибудь подскочил бы попробовал растормошить, позвал на помощь. На космической станции прибежали бы несколько человек, на руках донесли бы к ближайшему медотсеку, если бы сами не справились: на станциях основы медпомощи преподают всем и каждому. Любой школьник в курсе какие препараты нужно применять, если у кого-то резко повысилось давление, как бороться с перегрузкой, если схватил превышенную дозу радиации или если рядом кто-то рухнул в обморок. А землянам безразлично. Я — не проблема, касающаяся кого бы то ни было. Я вообще никто. Человек? Да плевать им на людей, если они не близкие.

«Мне вы тоже не нравитесь», — произнес я мысленно, обиделся и потерял сознание.