Психологические ловушки. Молчание — сила.

Молчание — огромная сила. Надо его запретить, как бактериологическое оружие.
(с)С.Д.Довлатов, «Наши».

В чём сила мхатовской паузы? Почему молчание — не только золото, но ещё и «огромная сила»? Как эту силу можно использовать в свою пользу? Например — на переговорах?

Для поиска ответов — погрузимся в небольшое исследование.

Каждый, кто ездил поездом, знает — первые несколько часов ухо слышит только стук колёс, ветер за окном и поскрипывания вагона. Постепенно шум уходит, зато речь собеседников становится отчётливее. К исходу вторых суток вполне уверенно можно различать беседу попутчиков, сидящих через несколько секций.

Сейчас, правда, качество стыков рельс, амортизации и шумоизоляции вагонов изначально делает поездку комфортнее, но даже и сейчас можно попасть на старый состав и на старые пути — и тогда-то описываемый эффект можно прочувствовать во всей полноте.

Внутри нашего сознания явно есть совершенный алгоритм шумоподавления. Он выделяет повторяющийся «пакет» сигналов — стук колёс, шум цеха или леса — и «вычитает» его из основного потока, делая самые важные нам звуковые — и визуальные — образы. Да-да, этот фильтр умеет «вычитать» шум и по нашему зрительному каналу. Когда мы ищем в толпе близкого человека — мы его безошибочно и довольно быстро находим.

Алгоритм, несомненно, достался нам эволюционным наследством. Однажды я гулял по осеннему парку и, внезапно, увидел кота, замершего среди толстого слоя опавших листьев. Его уши явно различали какой-то звук — собственно, кот весь превратился в уши, а глаза были направлены точно на источник звука.

Ради интереса я его даже позвал:
— Кыс-кыс-кыс...
— Знаем мы ваше кыс-кыс, — отмахнулся он от меня крохотным движением уха. — Не мешай.
И тут же прыгнул в самую кучу листвы — и вынырнул оттуда с мышью в зубах!

Поразительно — всего в десятке метров проспект с дневным трафиком шин, моторов и сирен. Ветер потрошил кроны деревьев и носил листья по земле — а «шумодав» кота отфильтровал из огромного потока похожих (!) звуков самый важный — шуршание беспечного Джерри, да ещё и дал точное «целеуказание»!

Хищные птицы, барражируя на больших высотах, так же безошибочно выделяют контуры жертвы в складках местности, среди травы и кустов. Мамы точно различают голос своих детей в дворовом раскардаше, опытный механик услышит работу мелкой детали включённого станка.

Получается — в арсенале нашего восприятия есть два мощных инструмента. «Шумодав» удаляет бесполезную часть потока сигналов, «поисковик» ищет самое главное — актуальный образ. Актуальный образ в нашем случае — хищник или добыча. В общем случае — это источник опасности. Хищник может вас съесть, а непойманная добыча может привести вас к голодной смерти. Т.е., поисковик выделяет актуальный образ, а затем уже другие центры мозга занимаются анализом — хищник это или добыча, голоден ли хищник или отдыхает после успешной охоты и ему нет дела до вас. И вырабатывают дальнейшие сценарии. Потенциальная добыча может быть готова к активной обороне — в этом случае, возможно, было бы благоразумнее избежать схватки и поискать безопасный вариант. И так далее.

В дальнейшем, для краткости, эти два инструмента будем упоминать без кавычек — шумодав и поисковик или объединять их в одно понятие — восприятие. И рамках этой статьи мы обойдём стороной подробные объяснения — деятельностью каких центров мозга обеспечиваются эти инструменты. Сейчас нам важна логика их работы и взаимодействия, как они влияют и формируют определённые психологические феномены.

В моём детстве около дачной веранды было несколько кустов. Днём они были смородиной и малиной, а вечером... Вечером, при свете керосиновой лампы и огромной луны они превращались в страшных зверей — подкрадывающихся медведя и совсем кого-то страшного.

Каждый из нас помнит подобные эпизоды из детства: тени веток на стенах, рисунки обоев, узоры на тканях — внезапно превращались в страшные морды неведомых существ, а облака — в добродушных бегемотиков. Этот трюк поисковика имеет своё название — парейдолия.

Для наглядности - кадр из моей коллекции. Случайные дыры в строительной сетке дали повод назвать фото «Зеленый ужас пустоты».

Он же замешан в другом «мошенничестве», которое называется «мондегрин» — когда ухо распознаёт в песнях другие слова. Всевозможные «Скрипка-лиса» (в оригинале — Скрип колеса) или «сосны и леганы» ( сосны-великаны в «Бременских музыкантах») — это поисковик, не распознав часть звуков-букв подменяет их, замещая близким по звучанию словообразованием.

Теперь обратимся к другому интересному проявлению этого инструментария.

Режиссёр Г.К.Данелия, описывал первый показ фильма"Не горюй!" первым лицам Грузинской ССР.

И мы начали смотреть картину. Самым активным зрителем оказался генерал. Когда на экране запели песню: «Однажды русский генерал вдоль по Кавказу проезжал, и грузинскую он песню по-мингрельски напевал…», — генерал, который сидел в первом ряду, обернулся, взглянул на нас с Резо и сказал:
— Ну, ну…
«Не надо было эту песню петь», — подумал я.
— Напрасно мы эту песню взяли, — шепнул мне на ухо Резо

Тишина — также как и темнота есть отсутствие сигналов об окружающем мире, об окружающей обстановке. И это само по себе может стать сигналом об опасности — ведь хищник в засаде замирает. В отсутствии сигналов и смыслов тревога начинает придавать таким паузам свои значения. Ни сам Георгий Данелия, ни его гениальный соавтор Резо Габриадзе не знали о настоящих мыслях генерала. Волнение, связанное с премьерным показом фильма, переживания за его дальнейшую судьбу придавали молчанию и краткой и предельно нейтральной генеральской реплике самые трагические смыслы:

Когда на экране появился парикмахер, которого играл Филиппов, генерал спросил:
— Это актер Сергей Филиппов?
— Да, — ответил я.
— Он у вас грузина играет?
— Да.
— Ну-ну.

«Надо было на эту роль грузинского актера взять», — подумал я.
— Не надо было Филиппова брать, — прошептал мне на ухо Резо.

Переживания будущих классиков кино за судьбу фильма погрузили их в тревогу и уже она начала думать за присутствующих в зале ответственных лиц.

Когда появилась Настя Вертинская, которая играла Мэри, русский генерал снова спросил:
— У вас и Анастасия Вертинская грузинку играет?
— У Анастасии Александровны мама грузинка, товарищ генерал, — сказал Дэви.
— Ну-ну, — повторил генерал.

И, наконец, по мере приближения к кульминации фильма, переживания его авторов также пришли к самой высокой точке внутренней драмы:

Мжаванадзе во время просмотра молчал, только один раз, когда убили офицера — жениха Мери, он повернулся ко мне (Дэви посадил нас с Резо прямо за Мжаванадзе) и спросил:
— А теперь будет трагедия?
— Да, еще двое умрут, Василий Павлович, — виновато ответил я и подумал:
«Действительно, для веселой картины смертей у нас многовато».

Когда на экране, во время тризны, Серго Закариадзе сказал:
— Я хочу при жизни знать, что будут говорить обо мне после смерти, — генерал хохотнул, кто-то сзади грустно протянул:
— Да-а-а.
А Мжаванадзе вздохнул.
«Сталина вспомнили», — подумал я.
— Про Сталина думают, — прошептал Резо.

Домысливание — своеобразный мондегрин. В условиях неопределённости тревога генерирует образы и ситуации, соответствующие своей структуре страхов и уязвимостей.

Вся мифология о том, что в советские времена режиссеры и журналисты что-то транслировали в народ «между строк» - она, в большей степени, основана на вот таком феномене «смыслового мондегрина». Зрители и читатели — в соответствии с собственной тревожностью — сами начинали видеть в произведениях и статьях свои смыслы, которые автор даже и не думал туда вкладывать.

Часто такие трактовки заслоняли оригинальную идею автора. Например, А.Тарковский сильно страдал от этого феномена и многократно объяснял, что он в своих фильмах не имел в виду ни диссидентских идей в частности, ни политику в целом. Он исследовал философские материи вневременного, общечеловеческого масштаба и, как раз, именно зрительские «мондегрины» не давали зрителям разглядеть истинные смыслы кинокартин. По мере удаления от реалий того времени восприятие фильмов Тарковского, на мой личный взгляд, очищаясь от этих «спецэффектов», становится ближе к исходным идеям автора.

Эффект «смыслового мондегрина» лежит и в основе знаменитой «мхатовской паузы». Драматическая тишина после реплики актёра, предварительно «подогретая», подготовленная сюжетными коллизиями, давала возможность взволнованным за судьбы героев зрителям успеть «додумать» смыслы, привнести в смыслы автора свои мысли. Именно такие паузы делали зрителя, таким образом, в какой-то степени и соавтором того большого театра смыслов, который возникал, воспроизводился в его воображении при просмотре спектакля.

Хотя, по сути, эффект «мхатовской паузы» опирается на тот же, происходящий от «звериных» пластов нашей психики, алгоритм – мы сами заполняем своими смыслами «отсутствие сигнала», как дорисовывали контуры невидимого зверя наши далёкие эволюционные предки.

С такой точки зрения логично объясняется ещё один массовый феномен позднесоветского периода — постоянно включённый телевизор. Его могли не смотреть, все дома занимались своими делами — но телевизор должен было заполнять тишину. История нашей страны дала много поводов для тревог многих поколений, создавая некий общий тревожный фон. Поэтому сюда же органично вписывается феномен чтения «между строк» — тревожное сознание читателя заполняло отсутствие ожидаемой информации в прессе и литературе своими смыслами.

— Действие заполняет пустоту, создаваемую нашими промахами! — этот закон Сирилла Норкота Паркинсона наглядно описывает принцип тревоги. Она действительно заполняет любой вакуум и, самое главное, она заполняет вакуум в свою пользу — и против вас!

Американский экономист Дж. Гелбрейт приводит впечатляющие наблюдения, полученные при общении с индийским национальным лидером Джавахарлалом Неру:
— Его метод, с помощью которого он избавлялся от нежелательных идей и неприятных просьб, был очень эффективен и приводил в замешательство. Состоял он в полном молчании. Вы просили его... Он не выдвигал возражений; он просто ничего не говорил. Когда молчание становилось невыносимым, вы повторяли свою мысль или просьбу и в отчаянии слышали лишь собственные слова. Вновь царило молчание. Вы теперь ждали услышать от него хотя бы отрицательный ответ. И когда в конце концов он давал его, вы с благодарностью исчезали.

Смысл эффективности паузы такой же, как и в темноте: в отсутствии сигнала наше восприятие начинает искать признаки опасности, к этому процессу присоединяются все внутренние страхи.

Именно они снабжают молчание собеседника самыми угрожающими смыслами. Под таким давлением вы уже будете рады и отказу, только бы не оставаться наедине со своей тревогой.

Опытный переговорщик, разглядев слабость контрагента, непременно применит «мхатовскую паузу» при обсуждении условий договора. И вот уже неуверенный в себе подрядчик начинает отступать от своих интересов — делает скидки, снижает сроки, увеличивает объём работ при сохранившемся бюджете.

Захватывающий эффект молчания и «домысливания» приведён в фантастической повести Станислава Лема «Дознание пилота Пиркса». Придавленный перегрузкой Пиркс не может определиться с решением и дать команду. Робот-андроид, пытавшийся уничтожить экипаж смертельным манёвром, трактует молчание пилота как разоблачение и совершает ошибку.

А в одном из первых рассказов о пилоте Пирксе описывается его испытание в камере сенсорной депривации — бак, изолирующий человека от сигналов внешнего мира — звуков, света, запахов. Бак заполнен соляным раствором с температурой тела.

...Прежде всего он перестал ощущать положение собственного тела, рук, ног. Он помнил, в какой позе лежит, но именно помнил, а не ощущал. Пиркс прикинул, давно ли он находится под водой, с этим белым парафином на лице. И с удивлением понял, что он, умевший без часов определять время с точностью до одной-двух минут, не имеет ни малейшего представления, сколько минут – или, может, десятков минут? – прошло после погружения в «сумасшедшую ванну».

Лишённый внешних ориентиров разум превращает в пустоту всё — время, пространство и, наконец, себя:

Пока Пиркс удивлялся этому, он обнаружил, что у него уже нет ни туловища, ни головы – вообще ничего. Совсем так, будто его вообще нет.

Вот уже и сердца не слышно. Изо всех сил он напрягал слух – безрезультатно. Зато тишина, наполнявшая его, сменилась глухим гулом, непрерывным белым шумом, таким неприятным, что хотелось заткнуть уши.
...

И уже в конце:

...Он стал прозрачным. Он был дырой, решетом, извилистой цепью пещер и подземных переходов.

Потом и это распалось — остался только страх...

Воображение, столкнувшись с незнакомой ситуацией — полного отсутствия сигналов — заполнило сознание страхом, тревога заполнила всё сознание.

Великий фантаст, решив приступить к рассказу, видимо, сам испытал на себе действие камеры сенсорной депривации. Или, наоборот, написал его под впечатлением от своих переживаний.

Страх тишины — самое парадоксальное проявление тревоги. Казалось бы — тишина есть символ покоя. Но именно она активизирует людей с высокой тревожностью. Они начинают суетиться, говорить — в буквальном смысле! — ни о чём, ни к месту, не связанно со смыслом происходящих вокруг событий. Наверняка, вы встречались с ними и оставались в полном недоумении от их пустой, бесполезной речи, деятельности. Такое раздражающее поведение объясняется одним — им страшно наедине со своими мыслями и их тараторящая речь, по своей сути, это крик:
— Мне страшно! Я боюсь! Спасите меня!

Речь же самодостаточного, живущего в ладу с собой человека давно описана в «Одесских рассказах» И.Бабеля:
— Беня говорит мало, но он говорит смачно. Беня говорит мало, но хочется, чтобы он сказал ещё.

Получается, самый страшный враг личности — сама личность, вернее — её внутренняя тревога. Именно она становится посредником между личностью и мирами — внутренним и внешним. Тревога искажает восприятие себя, преуменьшая возможности человека — отсюда сниженная самооценка и неуверенность в себе. Тревога искажает восприятие окружающей действительности — преувеличивая опасности, формируя мрачные ожидания.

Всё — яд, всё — лекарство; то и другое определяет доза. Тревога есть у всех, её высокий уровень обездвиживает личность, лишает её мотивации к развитию. Тревога в «здоровых дозах» называется осторожностью, сохраняет жизнь — переходя через дорогу мы оглядываемся по сторонам. И позволяет смело шагнуть в неизведанное, получить новый опыт.

Самое впечатляющее проявление «смыслового мондегрина» выражен в японской культуре восприятия искусства югэн, которое выражено ёмким правилом:
— Услышать несказанное, увидеть ненаписанное...

Тишина недоговорённости, оставленная автором картины или стихотворения — та самая «мхатовская пауза», которой он приглашает своего зрителя — к размышлениям, к «додумыванию», к воображаемому соавторству. Порождённые зрителем смыслы — в соответствии со своим уникальным жизненным опытом — делают сам объект искусства более ценным.

Иероглифы, описывающие югэн содержат в себе другие понятия — уединённость, тайну, темноту. Если перевести на технический язык — опять отсутствие сигналов и связанные с этим страхи! Тревога в «гомеопатических дозах» помогает погрузиться в созерцание и осмысление, такая тревога, как лёгкая рябь на поверхности замершей воды, создаёт красоту неуловимого мгновения.

Оставляя читателя в размышлении, завершаю статью классическим хокку Мацуо Басё:

— Все волнения, всю печаль
Своего смятенного сердца
Гибкой иве отдай...