Псковский гамбит

Сырой ноябрьский воздух Пскова, казалось, просочился даже сквозь тройные стеклопакеты молодёжного центра «Горизонт». Внутри пахло паникой и дешёвым кофе. За час до начала церемонии награждения литературного конкурса «Новое Слово» исчез весь тираж сборников с работами финалистов. Пятьдесят экземпляров, свежий запах типографской краски, надежды юных авторов — всё испарилось.

В довершение всего, центральный электронный замок на входе коротнуло, заперев внутри директора, вечно хмурого завхоза, юную стажёрку и случайного гостя — историка Арсения Петровича Воронцова.

Воронцов, мужчина лет пятидесяти в слегка потёртом твидовом пиджаке, был полной противоположностью суматохе. Он медленно поправлял очки в роговой оправе и поглаживал свою аккуратную эспаньолку. Его пригласили прочесть лекцию о псковских летописцах, а он оказался в эпицентре местечкового детектива.

— Это катастрофа! Удар по репутации! — заламывала руки директор, Светлана Игоревна, энергичная дама в строгом костюме.

— Опять бумажки свои ищут... Проводка гнилая, я говорил, — бурчал завхоз дядя Коля, ковыряясь в щитке.

— Я.… я всё проверяла, они были на столе! — лепетала стажёрка Аня, студентка филфака с горящими от ужаса глазами.

Арсений Петрович сделал глоток остывшего кофе. ««Всё уже было, дорогие мои», — произнёс он свою коронную фразу, скорее для себя, чем для окружающих. — Просто декорации сменились».

Он начал свой допрос, но не с вопросов, а с наблюдений. Светлана Игоревна слишком сильно пеклась о репутации, чтобы самой устроить скандал. Её мотив — скрыть, а не создавать. Дядя Коля? «Его война — с трубами, а не с метафорами», — заключил историк. Завхоз презирал «эту писанину» и не стал бы утруждать себя кражей.

Оставалась Аня. Девушка, которая жила литературой. Воронцов подошёл к ней.

— Скажите, Анечка, что хуже: блестящий, но нечестный рассказ, или посредственный, но написанный от души?

Глаза девушки наполнились слезами. Она закусила губу, и историк всё понял. Это был не вопрос о краже, а о её ценностях.

— Похититель не хотел наживы или срыва церемонии, — громко объявил Воронцов, обводя взглядом комнату. — Он хотел восстановить справедливость. Литературную справедливость. И он не прятал книги. Он их спасал.

Он уверенно прошёл мимо ошеломлённой Светланы Игоревны, мимо дяди Коли и направился не к подсобкам, а к старому книжному шкафу в лекционном зале, где хранились списанные советские издания. Он распахнул дверцы.

Книги были там. Но не все. На полке стояли сорок девять сборников. Пятидесятый лежал на полу, раскрытый. Рядом с ним, на коленях, сидел дядя Коля. В его грубых, мозолистых руках была шариковая ручка, а на странице рассказа-победителя виднелись аккуратные правки.

— Ты?! — выдохнула директор.

Завхоз поднял на неё усталые глаза.

— Мой внук участвовал. Не прошёл в финал. Я прочитал... и его, и этих... — он ткнул пальцем в сборник. — В рассказе победителя, про рыбалку на Чудском, он пишет, что щука на рассвете берёт на блесну. Враньё. Щука в это время на живца идёт. Я всю жизнь рыбачу, знаю. Не мог я позволить, чтоб первое место за враньё давали. Думал, исправлю по-тихому... чтоб по-честному было.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим смешком Арсения Петровича.

— Видите? — сказал он, поправляя очки. — Всё уже было. Даже битва за правду в искусстве. Просто теперь она пахнет не чернилами, а свежей рыбой.