Псы египетские

— И вот пришла ж охота в самое пекло-то тащиться…

Яков вытер пот со лба рукавом и, щурясь от солнечных бликов на поверхности Волги, окинул взглядом тяжело просевшую барку. Лоцман, чернявый, длинноволосый, бровастый, с обезьяньей ловкостью вскарабкался на мачту и принялся ковырять что-то ножом. Яков сплюнул:

— Тьху, цы́ган…

— Яшка! Яшка! — донёсся от реки густой бас. — Прирос к берегу? Иди окунись, полегчает!

Тряхнув головой, Яков покачнулся, будто в нерешительности и, перескочив скинутую лямку, по острым камням помчался к воде. Вбежал, подняв тучу брызг, в прозрачную, тёплую в разгар лета Волгу, вдохнул поглубже и как был, одетый, нырнул. Под водой он с силой растёр лицо ладонями, взъерошил волосы, поскрёб саднящий загривок и замер, наслаждаясь прикосновениями воды. Она мягко утешила раны на босых стопах и уняла боль в намятой груди. Яков потерпел, пока в лёгких оставался воздух, и вынырнул, отфыркиваясь и жадно вдыхая ртом.

— Тьфу, оглашенный… — заворчали артельщики. — Бороду отрастил, а умишка как у дитяти…

Яков не слушал. Он, покачиваясь, выбрался на берег и пошёл подальше от реки, к деревьям, чтобы разложить костёр в тени раскидистого клёна. С шишки станется дать в лоб деревянным половником, если зазеваешься с приготовлением каши.

Мужики подтянулись следом. Расселись вокруг едва затеплившегося костра, вытянули ноги, наслаждаясь недолгим отдыхом. Яков исподтишка разглядывал товарищей. Всех в артели он ещё запомнить не успел. Лица вроде знакомые, а вот имена к ним почему-то никак не желали приклеиваться. Вот этот детина, почёсывающий густо заросшую русыми волосами грудь, — это Степан или Михаил? Или Михаил — вон тот мужик с проседью на висках?

Запомнились Якову только шишка, Иван Васильевич, да два подшишечника, Демьян и Данила. Подшишечники — оба дюжие, могучие, как богатыри из бабкиной сказки, степенные и неторопливые. Шишка же, напротив, сухой и вертлявый, с жиденькой бородкой, длинным кривым носом и злыми глазками, но силищи невероятной. Ещё выделялся из толпы Федоська-каторжанин. Этот выглядел типичным пьяницей, коим и являлся. Оплату Федоська выклянчил у шишки вперёд да пропил ещё до того, как они вышли, едва добрался до ближайшего кабака, и теперь не работал, а отрабатывал.

— Иван Василич, — обратился к шишке Демьян, ковыряя размокшую мозоль на пятке. — Мож, зря мы это, а? Взялися?

— Взялся за гуж… — коротко ответил старший в артели и замолчал, не договорив.

Демьян запыхтел, завозился, и переключил внимание на Якова.

— Эй, Яшка! Когда жрать будем?

— Да никогда, не жрать собрались, а работать… — по привычке отшутился кашевар и тут же прикусил язык, вспомнив: не на Дону, где многое прощалось. Но было уже поздно.

— Чего сказал?! — Демьян живо подтянул ноги и приподнялся с места. — А ну, повтори, собака!

Данила завозился, вставая следом. Эти двое, хотя умишком оба и не вышли, знали: нельзя по одному, только вместе. Так и бить, и битыми быть легче. Но кое-что знал и Яков. Например, что прощения просить и отступать нельзя, иначе не будет никакого уважения. Поэтому и он поднялся навстречу, перехватив половник поудобнее. Хоть и смешное, а оружие.

— Сели, — тихо обронил шишка и тут же добавил чуть громче: — Сели, сейчас, ну! Все трое!

Яков дождался, пока не усядется Данила, и только после этого вернулся на землю. Садиться первым также было нельзя: решили бы, что рад от драки убежать.

— Коли человек с нами лямку тянет, — продолжил Иван Васильевич, — так уж он наш. Нечего тут. А ты, — он перевёл тяжёлый взгляд на Якова, — поменьше болтал бы да получше работал.

Наступила тишина. Вода в котелке тихонько забулькала, и Яков сыпанул в неё крупы, прикинув, чтобы остатков хватило на неделю: артельщики обещали, что там как раз появится деревня — и можно будет пополнить запасы.

Яков знал, что бурлаки часто поют на привалах, но в этот раз мужики предпочли молча наблюдать, как он ножом кромсает сало на тонкие полоски, прежде чем бросить в кашу, и делит хлеб, ровно по кусочку на каждого. Его на миг укололо раздражение: кашеварить поставили, а сами, ишь, проверяют, всем ли честно достанется… От невесёлых мыслей его отвлёк голос старика, который в артели впрягался в лямку последним. Он был слабее всех, но опыта ему было не занимать, а вместе с тем и умения видеть, кто работает в полную силу, а кто бережётся, отлынивая.

— А Демьянка-то прав, Вань, — обратился он к шишке негромко. — Сказать не умеет, а прав. Не по-людски тут всё.

— Что тебе не по-людски, дядька Захар? — поморщился глава артели.

— Да всё. Плотника не видать, лоцман — басурман какой-то, без креста православного, куда иттить надо — не сказывают, котелок да жратву, вон, сами ташшим, к барке и приближаться нам запретно. Да и вышли-то, прости Господи, на Пятидесятницу, мал того, что в самую пеклу, так ишшо и праздник светлый…

— Так и не пошёл бы. — меланхолично отозвался Иван Васильевич, пожимая плечами, и обвёл артельщиков холодным колючим взглядом, от которого вьюжный морозец бежал по спинам. — Плата-то вчетверо против обычной всем нравится, да? А работать, гляжу, не очень. Кто ещё пасть откроет, что не по-христиански тут всё — враз вломлю, уяснили? Деньги вперёд уплачены, по рукам ударили. И болтать тут не о чем.

Повисла холодная пустая тишина, только побулькивал котелок на костре. Яков беззвучно распустил завязки на сумке, которую таскал на плече, и выудил оттуда ложки: простые, деревянные, без узоров и украшений. Первую протянул шишке:

— Не обессудь, Иван Василич, попробуй.

Пока глава артели, поглаживая жиденькую, порыжевшую от табака бороду, дул на варево, Яков успел живо раздать ложки и остальным: дядьке Захару, кивнувшему благодарно, Демьяну с Данилой, которые будто и не разглядели, что их им живой человек подаёт, а затем и остальным.

— Каша добрая вышла. — кивнул Иван Васильевич. — Добрая, добрая.

Мужики заработали ложками, по очереди окуная их в котелок, и потекли обычные для бурлацкой артели беседы: о жёнах и ребятишках, о хозяйстве, о будущей дороге. Яков в разговоре не участвовал. Не только потому, что на Волге был пришлым, а там, откуда явился, на далёком Дону, не оставил ничего, к чему хотелось бы вернуться. Сощурившись от яркого света, он глядел на фигурку лоцмана, застывшего на носу барки. Басурманин стоял, раскинув руки и подставив солнцу широкую грудь и лицо. Что-то подсказывало Якову, что мужчина молится, хотя ничто на это и не указывало. Спрашивать мнения у окружающих он не решался и лишь молча обсасывал ложку, дожидаясь своей очереди зачерпнуть из котла.

После обеда накатила сонливость. По мышцам разлилась приятная саднящая слабость, голова отяжелела, но времени на отдых не было — кто кашеварил, тот и котёл моет. Так что Яков, осоловело глядя на речной простор, размеренно скрёб котелок, набрав в свёрнутую тряпицу песочка. Занятие было скучное, усыпляющее, но взгляду не за что было зацепиться, чтобы прогнать ленивую одурь. Мужики тихонько курили в тени, цы́ган продолжал стоять на носу барки, уже, правда, опустив руки и в расслабленной позе.

— Пожрать бы сходил, ирод… — пробормотал Яков и едва не сплюнул, не подумав, в воду, но в последний миг сдержался.

— Яшка!

Дядька Захар приблизился к нему тихо, словно кот, заставив вздрогнуть.

— Здоров, дядька Захар! Котелок скоблить подсобить решил?

Шутка снова сорвалась с языка прежде, чем он успел как следует подумать, стоит ли она того, чтобы быть произнесённой. Но старик не обиделся. Засмолил папироску, чиркнув спичкой о заскорузлый ноготь на большом пальце, и проворчал беззлобно:

— Мне бы кто подсобил. С шашнацати лет лямку тяну, кажну весну да осень. Уж подумать-то страшно, сколько годков тута топчусь. Туда да оттеда, туда да оттеда. Так она, Яшка, жизнь и проходит. Устал как собака.

Дядька Захар коротко перекрестился и махнул рукой.

— Так чего ж снова впрягся? — решив, что старик не прочь поболтать, поинтересовался Яков.

— Внучок у меня жаниться надумал. Надо бы подмогнуть, монеток-то молодым подкинуть.

Якову в голову пришла мысль, что, раз внучку так надо — мог бы и сам лямку накинуть, но тут у него хватило ума промолчать. В семейные проблемы лезть — последнее дело.

— За деньги, значит?

Дядька Захар рассмеялся:

— А ты, нешто в охотку?

Яков с улыбкой покачал головой, вертя котёл, наполовину погружённый в воду. Мелкие рыбёшки заметались серебряными стрелками в мутной воде, вылавливая кусочки пищи.

— Вот ото ж! — заключил старик и мигом посерьёзнел. — Ты, Яшка, лямку-то когда накидываешь, ты енто от так от делай… — он пошевелил плечами странными круговым движением. — Чтобы улеглася она, лямка-то. А не то закончисся, покуда дотопаем-то. Понял?

Яков не очень понял, но на всякий случай кивнул головой.

— От так ота! — повторил старик и снова повёл плечами. — От так! И не боись. Иван-то мужик не злой. Грубый, но не злой. У него, знаешь, тоже история-то. Он ить монахом был…

— А ну, — долетел от деревьев зычный голос главы артели. — Впрягайсь, молодцы, чего рассиживаться! Яшка, Захар, кончайте там, пора!

Яков торопливо вытряс остатки воды из котелка и быстрым шагом пошёл обратно. Дядька Захар не торопился, но и не задерживался настолько, чтобы из-за него промедлили другие.

Закинув сумку на плечо, Яков накинул лямку и, как учил старик, повёл плечами. Легче вроде не стало, но краем глаза он заметил, как дядька Захар одобрительно качнул головой. Поднялся якорь, течение подхватило барку, и трос, который бурлаки, будто в насмешку, называли нитью, натянулся, оттягивая мужиков назад. Острые камни впились Якову в ступни, заставив поморщиться.

— И-эх, окаянная! — зычно выкрикнул Иван Васильевич, и артель отозвалась дружным утробным вздохом.

Мужики разом погрузнели, наклонились вперёд, налились весом, будто не людьми были, а сказочными великанами. Яков постарался подражать им, лёг на лямку, доверяя ей удерживать его от падения.

— А ну, молодчики, давай! — пробасил шишка, делая первый шаг.

— И-эх! — отозвались подшишечники.

Артельщики шагнули вперёд правой ногой, как один подтянули левую.

— Ну, родные, пшла!

— И-и-иэх!

Второй шаг дался проще, но не сильно. Яков закрыл глаза и стиснул зубы.

— Хо-о-одче́е!

— Ух!

Что-то запульсировало в правом виске, натянулось в животе, выступило потом под мышками.

— О-о-ой, ребята, плохо дело! — затянул Иван Васильевич, заставив Якова вздрогнуть.

— Наша барка на мель села! — грянули артельщики в ответ.

— Ой, ребята, собирайся!

— За верёвочку хватайся!

Этой песни Яков не знал, как и многих, почти всех других. Но с ней шлось проще и бодрее, не так сложно было шагать правой и подтягивать левую.

— Чтоб прибавить барке ходу!

— Побросаем девок в воду!

Яков чувствовал, как барка за его спиной задвигалась, смещаясь в сторону, — лоцман повёл её на глубину. Скоро она встанет правильно — давление на плечи и грудь чуть ослабнет.

— Чтобы барка шла ходче́е!

— Надо лоцмана по шее!

— А ну пошла! — без перехода выкрикнул шишка.

— И-эх! — что есть мочи выкрикнул Яков вместе с остальной артелью.

— Ухнем!

— Ух! — выдохнул он откуда-то из самых глубин души.

И барка, казалось, легче заскользила по просторам Волги.

***

Через три дня Яков привык считать: раз, два, три…

Он шагал, тягая лямку: раз, два, три…

Он скрёб котелок мокрой тряпицей с песком: раз, два, три…

Он поднимался с камней, на которые падал лицом: раз — приподняться на руках, два — подтянуть ноги, три — выпрямиться в полный рост.

И снова шагать: раз, два, три…

На третий день на привале, когда Яков помешивал кашу в общем котле (раз, два, три…), Иван Васильевич подсел к нему и, глядя в костёр, произнёс:

— Яшка! Ты, песий сын, слушаешь, когда я считаю?

Яков промолчал, только глянул на шишку удивлённо. Тот насупился, сжал кулаки и стиснул челюсти.

— Яков! Слышь, что я говорю? Когда считаю, слушаешь?

— Какой там слушать… — пробасил Демьян. — Яшка ни ухнуть, ни шагнуть, ни пёрнуть со всеми в лад не могёт.

Над артелью, сидящей вокруг костра, раздался взрыв хохота, тут же раздавленный взглядом Ивана Васильевича. Только Демьян и Данила продолжали улыбаться как ни в чём ни бывало.

— Я в лад шагаю, Иван Василич, — пробормотал Яков. — Слышу же.

— А вся артель — не в лад? Так выходит?

Яков растерянно огляделся по сторонам. Мужики в основном отводили глаза, прямо на него глядели только шишка с подшишечниками, дядька Захар да быстро моргающий красными распухшими веками Федоська.

— Иван Василич… — Яков замолчал, подыскивая слова.

Что сказать? Он был уверен, что шагает как надо, но сейчас, вспоминая, с удивлением понял, что вовсе не слыхал голоса главы артели. Вообще ничьих голосов он не слыхал. Шагал в лад, да не с ними, а с каким-то внутренним зудящим стуком по вискам.

— Буду внимательнее, Иван Василич. — с трудом выдавил он. — Не серчайте.

— А я пока не серчаю, — с угрозой ответил шишка. — Как осерчаю — на тебе, щенке, живого места не останется.

Больше Иван Васильевич не проронил ни слова. Первым попробовав кашу, лишь кивнул одобрительно, и все приступили к еде. Солнце стояло в зените, беспощадно жгло макушки и плечи, и настроения петь и балагурить ни у кого не было.

Когда настало время снова натягивать лямку, Яков твёрдо решил, что будет слушать только голос шишки. Но басок Ивана Васильевича растворился в гудении пчелиного улья, поселившегося у него в висках, едва он налёг грудью на полоску грубой ткани.

— Ух! — не в лад выдохнул Яков и раньше других шагнул правой.

— Сучий сын… — рыкнул Данила, но из лямки, чтобы проучить дурака, не выскользнул.

Артель, кряхтя и стеная, двинулась вдоль Волги, волоча за собой тяжело нагруженную барку.

***

На седьмой день деревня, где артельщики надеялись отдохнуть, пока шишка будет пополнять запасы крупы и хлеба, не показалась. Вокруг был всё тот же берег: гладкий, каменистый, с отступающим всё дальше от воды лесом. И никаких признаков жилья. На привале мужики сидели молча, насупившись: кто курил, жадно втягивая дым, кто валялся пластом, подставив живот беспощадному солнцу. Солнце, казалось, раскалилось ещё больше с тех пор, как они отправились в дорогу. От плотного зноя больше не было спасения.

Кашу Яков не варил. Всё равно никто не смог бы протолкнуть горячую еду в глотку, так что он просто накромсал, кроша, засохший хлеб и немного сала. Запивали нехитрое угощение сырой водой из реки.

— Можа, с пути сбились? — задумчиво произнёс дядька Захар.

— Куда тут сбиваться-то, старый? — рыкнул в ответ Демьян. — Волга — вот она, берег — вот он.

— Водяной крутит, — невозмутимо ответил старик. — Вот и сбились.

— Какой крутит, то ж не леший тебе…

— А чего нет-то? Бывало такое ужо, я ишшо мальчонкой был. Выдеть девка к Волге, пойдёть, пойдёть да ишшезнет. Дня по три, бывало, ишшут, кличут. Потом находют. А она и рассказывает: ходила, мол, ходила всё по бережку, да мест знакомых не находила.

— А потом брюхата оказывалась… — вставил Данила, лениво почёсывая заросшую жёсткими волосами шею.

— Бывало и так, — не стал спорить дядька Захар. — Бывало, и брюхатели от водяного.

— Знаем мы таких водяных. — Демьян ухмыльнулся. — В соседних деревнях они поживают обычно. Если так, то я и сам водяным бывал.

В ответ раздались смешки. Редкие, жидкие, скорее чтобы не обидеть подшишечника, чем от подлинного веселья.

— Можа и так, — миролюбиво согласился старик и вдруг повернулся к Якову: — А на Дону у вас, Яшка, как? Водяной озорует?

Яков помолчал некоторое время, повёл плечами и ответил неохотно:

— Бабы, говорят, видали.

— А ты видал? — живо спросил Демьян.

— Нет.

— Странно… — Подшишечник ухмыльнулся, но Яков никак не откликнулся.

— Водяных-то, их, вишь, тоже задобрить можно, — продолжил дядька Захар. — Вот мне дед сказывал, как раньше-то велось: ни одну работу на реке не начинали, коли от водяного подмогой не заручились. Шли, наперёд всего, на берег, девки венки собирали…

— Хорош, — негромко произнёс Иван Васильевич, до сих пор хранивший молчание. — Сам на басурман ропщешь, а болтаешь, будто креста на тебе нет. Водяной, леший… Крестом себя осени, коли думаешь, что не так что-то, вот и вся недолга.

И он широко, размашисто, напоказ перекрестился. Дядька Захар хмыкнул в бороду, но замолчал и с тоской пошарил пальцами в пустом кисете.

— Осиновки нет, — негромко, будто сам с собой, проговорил Иван Васильевич. — Потому что не дошли ещё до неё. Идём-то медленнее, потому что барка гружена сверху меры, да Яшка, вон, в лад шагать не способен. Ничего, скоро покажется уже Осиновка. Там и передохнём.

— Эх, Осиновка-то! — причмокнул губами Федоська — кажется, впервые за весь путь заговорив в полный голос. — Бережок, того, это самого, мягкий становится, весь в траве! А уж у самой околицы лесок прям к бережку подступает, вот так вот, того! Шагаешь, птичек слушаешь. А ещё, помню, это там, того самого, камешек там недалёко, приметный такой…

Кулак Ивана Васильевича врезался выпивохе прямо в нос. Тот завалился на спину, визжа и прижимая ладони к лицу. Побежала кровь, алым расчертила его пальцы, затекая в глубокие морщины, заспешила к заскорузлым грязным локтям. Шишка, в один миг успевший встать и подскочить к Федоське, да так, что никто и понять не успел, стоял теперь над ним, сжимая маленькие сухие кулаки.

Он не сказал ни слова, лишь молча отошёл в сторону, вздохнул да отправился к Волге, смывать с кулака кровь под внимательным взглядом лоцмана. А мужики остались сидеть рядом с побитым, задумчиво глядя на подлесок, кривой и мелкий, отступивший от берега реки, на голые острые камни. И вспоминали мужики, когда в последний раз они слышали, как поют на ветвях этих чахлых трусливых деревьев птицы. Вспоминали — и не могли вспомнить.

***

Осиновка не показалась ни в тот день, ни на следующий, ни через два дня после него. Не было ни приметного камушка, ни мягкой травы под ногами, ни густой тени от подступивших к самой воде деревьев. Были только камни. Острые камни под ногами, беспощадное солнце над головой и барка, становившаяся тяжелее с каждым шагом.

Иван Васильевич, почерневший лицом, сгорбившийся, с трясущейся бородой, шагал молча, больше не запевая песни и не ухая, подбадривая товарищей. А значит, и вся артель шла вразброд, шагая как попало, без былого единства и согласия. Впрочем, нет. Не совсем.

Яков всё чаще замечал, когда давал себе труд поднять взгляд от висящих прямо перед носом камней, что бурлаки шагают в ногу. С ним в ногу, не с Иваном Васильевичем, чей шаг соблюдали только подшишечники. Это не радовало Якова. В такие мгновения он хмурился и опускал голову, продолжая считать, беззвучно шевеля губами:

— Раз… Два… Три…

И артель двигалась вперёд.

А на четвёртый день утром недосчитались Данилы.

— Где Данила?! — кричал глава артели, вышагивая между трущих спросонья глаза мужиков. — Данила, говорю, где? Утёк?!

Мужики молчали. Демьян попытался было возразить, что Данила их бросить не мог, но тут же замолчал, получив от шишки звонкую оплеуху. Яков, не обращая на них внимания, готовил завтрак: размачивал ссохшиеся в камень остатки хлеба в речной воде. Он не видел, куда делся Данила. А если бы и видел, то не стал бы вмешиваться.

— Ты, псина!

Демьян пнул Якова в бок, опрокидывая.

— Сгубил Данилу?! Знаю, от чего ты с Дона-то сбежал! Угробил там кого, а тут от каторги хоронишься! Бей его, ребята!

Но ребята не тронулись с места. Тут бы лямку суметь накинуть на плечи да дожить до вечера в уменьшившейся артели. Какое там «бей»…

— У-у-у! — взвыл подшишечник. — Довольно с меня! Довольно!

Он забился на берегу, прижав широкие ладони к лицу, кружась на месте и во все стороны пиная камни. Мужики глядели на него, неторопливо жуя хлеб, который приняли из рук Якова.

— Довольно! — рыкнул в последний раз Демьян и широкими шагами направился к барке, крича цыгану, наблюдавшему сцену с борта: — А ну, скотина, вертай назад! Поплывём назад, говорю, на барке твоей! Ух, довольно с нас!

Он тряс над головой кулаками, плевался от ярости и дико, как попавший в западню зверь, вращал глазами. Но лоцману было наплевать: он стоял, не меняя позы, и яркое солнце блестело на длинных чёрных волосах. В душе Якова возникло нечто похожее на любопытство: кто кого? Демьян басурмана — или наоборот?

Но драки не случилось. Не доходя пяти шагов до барки, подшишечник остановился, сжал кулаки… и рухнул на колени. Он, здоровенный детина, разрыдался, заголосил по-бабьи, с причитанием, зовя Данилу по имени. Никто не проронил ни единого слова, пока он рыдал и когда, успокоившись, покорно вернулся к артели и накинул лямку.

Весь дневной путь Демьян не попадал в ногу с шишкой и валился на колени, стоило под ступни попасться крупному булыжнику.

***

— Яшка!

Хриплый голос разбудил Якова, но отозваться он не успел: широкая ладонь, твёрдая и горячая, накрыла рот, на грудь навалился огромный вес, выдавливая воздух. Яков брыкнул ногами, за что тут же получил в лоб кулаком. Не сильно, для науки.

— Не бузи! — прохрипел человек. — Дело есть к тебе! Иди сюда. Да не шуми, собака!

Чёрный силуэт скатился с груди, и Яков наконец разборал, кто садился на него верхом: подшишечник Демьян. Нахмурясь, он поднялся и пошёл следом за здоровяком. И что тому понадобилось среди ночи? Совсем обезумел, как дружка потерял…

Приблизившись к реке, подшишечник сел, неловко вскинув ноги, и Яков разглядел, что Демьян был не один: рядом с ним, корчась и дрожа, сидел Федоська-каторжанин, какой-то особенно жалкий в этот момент. Жалкий и мерзкий.

— Дело к тебе есть, Яков, — тихо проговорил Демьян.

— Ну.

— Тут Федоська кой-чего сказал мне, сейчас тебе тоже скажет. Ну, Федоська!

Демьян легонько шлёпнул пьяницу ладонью по голове, и тот загнусавил дрожащим голосом:

— Да вот ить оно как, это, того… Место-то, где мы Данилу не досчитались, оно ж этого, того, открытое. А Данилу не видать нигде было, ну, это, того, если он… Ну, преставился. А вот я, знач, и подумал, что уйти-то Данила не мог, не такой человек, а вот куда он тогда делся, это ж, того его, то самое, получается…

— На барке, — перебил Демьян каторжанина и указал пальцем на кораблик, тяжело покачивающийся на реке.

— Думаешь, басурмане его?.. — спросил Яков.

Демьян сморщился так, что заметно было даже в темноте.

— А кто? Куда он делся бы ещё?

— Течением унести могло. — Яков пожал плечами. — Если он мертвый-то. Или в реке утопили, каменьев-то тут достаточно. К ногам привязал — да и делов.

— А ты, — ядовито прошипел Демьян, — гляжу, разбираешься.

Яков прикусил язык, тоскливо глядя на Волгу. Вот что же он мелет всё, мелет и мелет, не разбирая…

— А раз так, тебе на барку и лезть.

— Чего?! — От возмущения Яков повысил голос.

— Тихо! — Демьян резво вскочил на ноги, навис над ним угрожающе. — А кто? Я? Ты у нас душегуб — вот тебе с душегубами и знаться!

— Никакой я не душегуб…

— Ври больше!

Демьян выпрямился в полный рост, заслоняя небо. Яков сжал кулаки и стиснул зубы, ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого подшишечник сунул руку за пазуху и извлёк оттуда нож в кожаном чехле.

— На́ вот. Пригодится.

Яков взял нож, взвесил его в ладони. Шершавая деревянная ручка, нагретая телом Демьяна, казалась живой. Как будто птичка пригрелась в руке. Остро захотелось рвануть клинок из чехла и тут же вогнать его Демьяну в глаз, с маху, чтоб вошёл с треском в череп и застрял там намертво. Но вместо этого Яков бросил нож на землю. Подшишечник не успел ничего сказать, как следом полетели рубаха и штаны. Тело Якова покрылось гусиной кожей. На Дону даже ночами не бывало так холодно, но на Волге, видать, действовали какие-то свои законы.

Зябко поведя плечами, Яков поднял с земли нож, вынул его из чехла и направился в сторону барки, чёрной тенью выделявшейся на масляно блестящей речной глади. До неё было недалеко, пару раз сильно загрести руками. Сжав рукоять ножа зубами, Яков медленно вошёл в реку. Вода показалась ему густой, жирной, как парное молоко, и пронзительно ледяной. Пришлось крепче прикусить деревяшку, чтобы сдержать вскрик. Мелькнула мысль, что нож-таки пригодился.

Пригибаясь и с трудом переставляя вязнущие в илистом дне ноги, он прошёл несколько шагов и поплыл, осторожно, без плеска загребая руками. Гребок-другой — и он уже вцепился пальцами в якорную цепь. Замерев, Яков прислушался. Поскрипывала барка, странно басовито поплёскивала вода… да и всё. Ни птичьего крика, ни шороха ветра. Тишина гробовая. Тёмное небо — и то казалось крышкой гроба, опустившейся на весь мир разом, навсегда скрыв его от солнца. Яков поёжился.

Вскарабкаться на борт барки оказалось не так уж сложно. Тяжело нагруженный, кораблик сильно просел, так что, поднимись ветер, волны наверняка захлёстывали бы на палубу. Босые ноги Якова шлёпнули по деревянной палубе. Следы останутся наверняка. Впрочем, кто догадается, кто именно лазил на разведку? Разве что Демьян и расскажет, коли у шишки интерес возникнет…

Перехватив нож поудобнее, Яков осторожно двинулся вдоль борта. Судно не было похоже на те, что ему доводилось видеть на Дону. Это было проще и грубее, но зато с мачтой, возвышавшейся прямо над двускатной крышей, торчащей посреди палубы. Этой палаткой, судя по всему, накрыли вход туда, где хранились товары, — в трюм. Там-то, если Федоська не ошибся, и должен был находиться труп Данилы. На черта бы только он им понадобился, басурманам этим?..

Басурман, стоило только о нём подумать, возник перед Яковом, скаля в улыбке ровные белые зубы. Молча, резким движением он придвинулся к Якову вплотную, раскинул руки в стороны и присел, будто собираясь пуститься в пляс на скрипучей палубе. Бурлак отступил, рука сама собой перехватила нож поудобнее, выставила его вперёд, словно крест перед бесноватым. А лоцман и походил на бесноватого. Странно мыча, он двинулся следом за Яковом, раскачиваясь из стороны в сторону. Слюна блеснула на губах, пеной пробившись меж стиснутых зубов, потекла по подбородку, как у бешеной лисицы.

И ответил Яков ему как бешеной лисице.

Нож легко вошёл в живот басурмана по самую рукоять. Тот даже не дрогнул. Осклабившись сильнее прежнего, провёл ладонями по животу, выдохнул коротко, будто фразу закончил:

— … Хат!

Ладони его, перепачканные в крови, мелькнули в воздухе, одновременно отвесив Якову две звонкие оплеухи: по левой щеке и по правой. Лоцман хохотнул. Или не хохотнул, а бросил новую фразу на непонятном своём наречии. И, запрокинув голову, стал медленно заваливаться спиной вперёд. Яков, окаменев, наблюдал, как тот падает, похожий на безвольную куклу. Стук затылка о деревяшку палубы показался ему оглушительно громким. Почудилось даже, что прокатилось над огромным приволжским простором сухое эхо, как от выстрела. Вот сейчас подскочат артельщики, заголосят, перекликаясь… Яков зажмурился.

Но на берегу было тихо. Только плескала равнодушно густая чёрная вода, покачивая барку. И больше ничего. Ничего не изменилось в мире, когда умер чернявый лоцман. И никому не было до этого дела.

Яков едва сдержался, чтобы не швырнуть нож за борт да не сигануть самому следом. С Демьяна, что на берегу ждёт, станется перехватить да закинуть на борт обратно: ищи, мол, друга моего! Нет, нельзя было бросать дело на середине. Так что пришлось, пересиливая дрожь в босых ногах, двигаться дальше, к простенькой деревянной двери двускатного дощатого шалаша, всё крепче стискивая в мокрой и скользкой от пота руке рукоятку ножа. Словно резать кого собирался. Снова.

Возле самой двери Яков замер, не решаясь сделать последнее движение. Хотя почему последнее? Ничего не закончится, когда он толкнёт доски от себя, распахивая проход в душное нутро барки. Хотя почему душное? Яков замер. Он замерзал, пальцы костенели на деревянной рукояти от влажного холода, спина и бёдра покрылись гусиной кожей. Но почему-то не сомневался, что там, внутри, будет душно. Жарко. Сухо.

В голове гудящим роем пронеслись странные образы. Остроносые поджарые собаки, рвущие на части голосящего человека. Дрожащий от зноя воздух над раскалённым песком, белым, словно выгоревшим. Курящиеся странным дымком лампады. Каменные стены, чьи плиты подогнаны настолько плотно, что лезвие ножа не просунешь…

Лезвие ножа?

Яков сглотнул и почувствовал, как кожу на кадыке что-то царапнуло. Опустил взгляд — нож. Всё ещё зажатый в его собственной руке, клинок застыл перед самым его горлом, щекоча нежную кожу. Рука была словно чужая. Он перехватил её свободной и почувствовал, как та на миг напряглась, словно стремясь броситься ему навстречу, вспороть горло от уха до уха. Яков со сдавленным стоном оттолкнул запястье от своего горла, и локоть пронзила резкая боль. Рука повисла плетью, пальцы разжались, и нож с тихим стуком воткнулся в доску прямо рядом с мизинцем его правой ноги.

— Чур меня… — зашептал Яков, вмиг позабыв все молитвы. — Чур меня, чур, чур меня, чур, чур…

Дверь распахнулась изнутри. Под низкими сводами шалаша, широко улыбаясь, стоял ещё один чернявый скуластый мужчина. Якову показалось даже, что тот самый, которого он пырнул ножом на палубе, но взгляд быстро зацепился за глубокие морщины, впалые щёки и седину, уже пробившуюся в волосах. Бурлак подумал, что перед ним, должно быть, плотник, которого они не видали ни единого раза с того момента, как впряглись в лямки. Кто б сомневался, что тоже цыганом окажется…

Мужчина заговорил. Низкие хриплые звуки поплыли в воздухе. Слова звучали так, будто незнакомец засунул в рот кость из куриной голени, обломанную с двух сторон, и попытался прочитать монотонную церковную молитву, тщась не проткнуть язык или нёбо. Яков так и стоял, не в силах отвести взгляд от тонких губ, выплёвывающих один за другим непонятные звуки, и только считал про себя:

— Раз, два, три… Раз, два, три… Раз, два, три…

Не нарочно — счёт сам собой родился у него в голове. И легко, будто так и надо было, лёг на внутренний постук, под который он шагал все эти дни. Голова Якова начала раскачиваться, подчиняясь звукам голоса. Раз, два, три… Вперёд, назад, вперёд… Раз, два, три…

Мужчина шагнул в сторону и приподнял руку, приглашая бурлака идти дальше, к люку в полу, сияющему рыжим свечным светом. Голос стал настойчивее, слова заколотили по макушке Якова, отдаваясь эхом во всём теле.

— Чур меня… — шепнул Яков. — Чур меня…

Сил хватило, чтобы заставить неверные ноги сделать шаг назад, прочь из-под сводов шалаша. И упереться во что-то твёрдое, жёсткое, как доска. Яков оглянулся.

Лоцман стоял прямо позади него, по-прежнему скалясь. Он постучал себя пальцем по груди и выдохнул:

— Хат!

А затем толкнул Якова в спину.

Колени бурлака подогнулись, и он рухнул на четвереньки, оглушённый, мало что соображающий, только и чувствующий, как стучит в висках сердце в лад со словами старшего из басурман: раз, два, три… Шея Якова надломилась, голова повисла. Язык больше не слушался, и не было возможности произнести заветную фразу, ограждающую от зла.

Один из басурман, не разобрать, который именно, грубо ухватил его за волосы и потянул голову вверх, заставляя заглянуть в трюм барки. В лицо Якову пахнуло злым сухим зноем, глаза заслезились, всё расплылось перед ними рыже-чёрными пятнами. Он торопливо моргнул несколько раз, как в детстве, когда смаргивал слёзы несправедливой обиды. И разглядел наконец, что же именно они с мужиками тащили против течения Волги.

Первое, что бросилось ему в глаза, — каменная плита. Огромная, вся украшенная странными яркими рисунками, заставленная свечами, не похожими на церковные, — толстыми, горящими огромным ярким пламенем и нещадно чадящими. Слева и справа от него возвышались статуи: два остромордых угольно-чёрных пса. Огни свечей плясали на широких полосах позолоты, охватывающих их шеи, и заставляли нарисованные глаза наливаться красным. Было в трюме и множество другого: ящики, тюки, перевязанные бечёвкой стопки книг — но этого Яков уже не видел.

Его взгляд отыскал наконец главное. На каменном пьедестале лежал, скрестив руки на груди, наряженный во франтоватый дорогой костюм покойник. Тугие жёлтые бинты скрывали его лицо и руки, но Яков не усомнился, что видит мертвеца, а не куклу. В голове само собой возникло слово, дважды уже повторённое лоцманом, и бурлак послушно выдохнул его занемевшими губами:

— Хат!

Младший из басурман довольно хохотнул, а старший, так и державший Якова за волосы, потащил его прочь от люка в палубе барки. Бурлак не сопротивлялся. Перед глазами его так и стояла увиденная в трюме картина: свечи, статуи, тюки и книги. И мертвец. В носу стояли запахи воска, гари и неведомых трав, курящихся в залитом светом огней помещении. Сердце церковным колоколом стучало в ушах, и не было никаких сил сопротивляться. Даже когда басурмане на пару швырнули его животом на ограждение у края борта и дёрнули за ноги вверх, переваливая в воду.

Волга приняла Якова неласково: вбила меж рёбер ледяные кинжалы, выдавила воздух из груди, накинула на шею аркан и сдавила, удушая. Он судорожно забился, завертелся пойманной рыбой, бестолково брыкая руками и ногами, взбивая маслянистую тяжёлую воду в пену. И понял вдруг, что стоит на дне, а вода едва достаёт до груди.

Подвывая побитой собакой, Яков бросился на берег и тут же, едва выскочив на сухое, согнулся от боли, получив удар прямо под рёбра. Грубая рука, хлопнув по шее, швырнула на землю, и раздался знакомый голос:

— Цыц, сучий сын, а ну!

Демьян, для верности пнув его ещё раз в рёбра, присел рядом на корточки. Возле подшишечника, сопя носом, опустился Федоська-каторжанин.

— Ну? — Демьян нетерпеливо ткнул Якова в плечо. — Чего видал? Данила там, верно? Мёртвый?

Яков раскрыл рот, чтобы ответить, но губы сами собой растянулись в безумной ухмылке так сильно, что потрескались. Он громко протяжно выдохнул, захлебнулся собственным дыханием, судорожно вдохнул, трясясь, как в лихорадке, и выдохнул одно лишь слово:

— Хат!

Больше Демьян ничего от него не добился, сколько ни хлестал широкими мозолистыми ладонями по щекам и ни мял рёбра, пиная сапогом. Плюнув, он пошёл спать, а к Якову подсел Федоська. Каторжанин выудил из-за пазухи мятую флягу и протянул, откупорив:

— На, эт, ты того, это… Для себя берёг, да чую, что это самое, того… Тебе нужнее.

Яков, не особенно задумываясь, сделал долгий глоток. Ему доводилось пить разную водку: и плохую, и хорошую. Эта жгла так, что душа костенела и мертвела, обугливаясь, и весь мир съёживался до простого постука: раз, два, три…

***

Яков даже не удивился, проснувшись утром от пинка и увидев над собой лоцмана.

Обычно побудкой занимался шишка, будил сперва трубным голосом, а там уж и пинками с затрещинами, но… Якова будто ледяной водой окатили. Он заморгал, с трудом двигая тяжёлой головой, пополз, упираясь руками в острые камни и даже боли в ладонях толком не чувствуя.

Вокруг медленно поднялись мужики, заспанные, недовольные, уставились на басурмана хмуро, поскрёбывая пальцами бородатые подбородки.

— Не спать! — Слова вышли у лоцмана неловко, будто ему трудно давалась неродная речь. — Вставать! Идти!

Яков торопливо огляделся по сторонам. Демьян, Федоська, дядька Захар были на месте. Но кое-кого и не хватало.

— Как шишка кликнет, так и отправимся! — прогудел подшишечник недовольно. — Ишь, будет нам лоцман указывать!

Басурманин только осклабился в ответ, сверкнули на солнце белые крепкие зубы.

— Нет ваш шишка больше! Не кликнет! Я кликнет, вы пошли!

По сгрудившейся в тесную кучу артели пронёсся ропот. Бурлаки переглядывались, будто с удивлением отмечая то, что сразу должны были приметить: шишка пропал. Вечером засыпал вот тут, посреди всех, а утром уже не было. Даже следов не осталось.

Не искал главаря только Яков. Он стоял, закусив губу, и не мог оторвать взгляда от живота лоцмана, гладкого и целого. Ни шрамов, ни порезов, ничего на нём не было. Выходит, кого-то другого он ночью пырнул? Да нет, не могло того быть…

Да неужто?..

— Никуда мы без шишки не отправимся! — выкрикнул Демьян.

Артель зашумела согласно, мужики закивали, переглядываясь. А здоровяк, почуяв поддержку, шагнул вперед, поравнявшись с Яковом.

— Что тут за чертовщина творится, а?! — повысил голос подшишечник. — Идём по пустыни, какой не было никогда! Данила пропал! Иван Василич следом!

— Нельзя без шишки, никак не возможно! — поддержал его кто-то.

А лоцман лишь продолжал скалить нечеловеческие свои зубы, покачивая головой, словно соглашаясь. Живой совершенно, хотя и не полагалось ему таким быть. Живой — и быстрый. Змеиным движением скользнув вперёд, он вдруг звонко шлёпнул Якова ладонями по щекам.

— Вот, сопака! — разнёсся над Волгой хриплый голос с грубым акцентом. — Сопака ваш шишка станет! Его слушайте! Теперь ладно вам?!

Ропот возрос, грозя вот-вот прорваться недовольными воплями, бунтом и кровью. Яков ошалело завертел головой, уставился на Демьяна моляще. Тот и не взглянул на бурлака, только ступил ещё на шаг ближе к басурманину, сжал пудовые кулаки и нахмурился.

— Нет, не ладно! Отвечай, цы́ган, где Иван Василич! Где Данила!

Яков ждал, что лоцман отступит. Кто бы не отступил, когда эдакая громадина, сжимая кулаки, нависает над тобой? Но смуглолицый оказался не из робких: шагнул Демьяну навстречу, встал перед ним глаза в глаза. И Демьяна будто иглой укололи в живот. Подшишечник крякнул, скорчился, прижал руки к груди и отступил, морщась.

— Идти. Время, — сухо и уже без улыбки сказал последние слова бурлакам лоцман и направился обратно на барку.

На середине пути он оглянулся, зло цыкнул и прикрикнул:

— Идти, идти! — после чего добавил несколько слов на незнакомом наречии.

Яков спиной почувствовал взгляды артельщиков и обернулся. Демьян сидел чуть в стороне, продолжая болезненно морщиться, рядом с ним суетился Федоська, то похлопывая по-женски узкими ладонями по плечам, то подскакивая на месте, словно от нетерпения. Дядька Захар внимательно глядел на новоназначенного шишку, и по глазам его невозможно было ничего понять. Остальные ждали. Нравился им Яков или нет — спорить с лоцманом никто больше не хотел.

— Двинем, ну…

Артель послушно направилась к дожидавшимся с вечера лямкам. Даже Демьян и тот поднялся, засеменил, опираясь на плечо каторжанина. Яков остановился, глядя, как мужики накидывают лямки на плечи, влез в ту, что накануне сбросил Иван Васильевич, навалился, пластаясь над землёй. Глубоко вдохнул и выкрикнул в самые камни, зависшие перед лицом:

— А ну, ухнем!

— Ух! — отозвалась артель.

— Двинем!

— Ну!

— Пошла-пошла!

— Сама пошла!

— Ходче́е, ух!

Он сделал шаг, второй, третий, резко падая на правую ногу и подволакивая левую. А потом всё и правда будто пошло само. Раз… Два… Три… Артель с готовностью повторяла шаги Якова.

***

Солнце застыло, подрагивая, где-то у зенита, не решаясь через него перевалить, когда умер Демьян. Яков и не заметил. Понял только, что дело неладно, когда ощутил, что артель зашагала вразнобой, лямки закачались, дёргая его из стороны в сторону.

— Ну, сено-солома!.. — хрипло выдохнул он пересохшим горлом, но бурлаки не подчинились, не зашагали в лад.

Тогда Яков обернулся и наконец увидел.

Демьян шагал тяжело, загребая что правой ногой, что левой. Зато строго в ногу с шишкой. Голова подшишечника запрокинулась далеко назад, челюсть отвисла, как у повешенника, и по правой щеке мотылялся взад и вперёд почерневший от зноя сухой язык. Живые так не выглядят. Да и полумёртвые — тоже.

— Сено-солома! — повторил Яков команду. — Сено-солома!

Намертво вбитая привычка сработала. Артель выровнялась, снова грузно пошла единым строем, подстраиваясь под шаг шишки.

— Демьянка помер! — раздался тоненький голосок Федоськи. — Я видал, как он преставился! Захрипел, пену ртом пустил, да и того, это самое! Прости, Господи, прегрешения вольные и невольные… Ве-е-ечная… па-а-амять…

— Заткнись, блаженный! — рыкнул кто-то.

Артель снова изогнулась гусеницей, звонко хлопнул кулак о лицо.

— Шишка остановки не давал!

Яков оскалился, сильнее налегая на лямку, выдохнул тяжело и протяжно:

— Ха-а-ат!

И артель откликнулась:

— Хат!

И зашагала дальше с мёртвым подшишечником, до костей стёсывающим ступни о камни.

***

Солнце тянулось к зениту. Тянулось, да так и не смогло до него добраться — замерло, подрагивая, чуть к востоку от середины неба, разложило раскалённые монеты бурлакам на затылки.

Когда Федоська преставился следующим — паники уж не подняли. Перекрестились, не сбавляя шага, да и потащились дальше, боязливо поглядывая на неупокоенного. Но шишка отдыха не давал. И сам уже на грани смерти, высохший, сморщенный, как оставленная на солнцепёке шкурка убитого зверя, он продолжал и продолжал шагать. Временами ему казалось, что он перестаёт слышать собственное сердце, что оно замерло, а ноги продолжали шевелиться. Яков хватался за грудь и без облегчения, почти удивлённо понимал, что ошибся. Под рёбрами продолжало колотиться — надсадно, болезненно. Яков выдыхал, и руки его снова повисали плетьми, а разум уплывал куда-то, где не было ничего, кроме счёта: раз, два, три… раз, два, три…

— Эй, сопака!

Хриплый голос лоцмана не сразу долетел до Якова.

— Стой, сопака! Больше не идти! Пока не идти!

Яков мотнул головой, прошептал одними губами:

— Ходче́е!

И даже не замедлил шага.

— Сопака, стой! Стой, сопака! Хватит идти пока!

Яков упрямо шагнул вперёд правой, подтянул левую. Шагнул правой…

— Яшка! — Голос дядьки Захара бурлак узнал сразу. — Яшка, остановись, Христа ради, мочи нет! Помру, Яшка!..

Он так и не подтянул левую ногу к правой, когда услышал, как с грохотом и плеском обрушился в воду якорь. Яков неверяще поглядел на небо и только тут сообразил, что солнце давным-давно миновало высшую точку своего пути и красило реку и пустыню алыми закатными красками.

Яков не скинул даже лямку — попросту рухнул на песок, выскользнув из петли в падении, и вдохнул глубоко, будто только вынырнул из-под воды. Сил не было. Страха не было. Никаких у него больше чувств не было. Не хотелось ни идти никуда больше, ни стоять, ни думать. Только радостно было, что солнце перестало печь макушку, да и эта радость ощущалась далёкой, почти призрачной.

— На-ка вот…

Что-то прохладное и мокрое шлёпнулось Якову на макушку, заставив встрепенуться. Липкие струйки поползли по исхудавшему лицу, по впалым щекам. Бурлак открыл глаза и увидел над собой дядьку Захара, такого же почерневшего, исхудалого, потерявшего всякое сходство с человеком.

— Ил речной, — объяснил старик без улыбки. — А то совсем тебе худо станет.

На его макушке красовалась такая же нашлёпка, истекавшая грязными ручейками. Он опустился на песок рядом с Яковом, кряхтя и морщась. На песок?..

— Песок откуда? — с трудом проговорил Яков, еле ворочая языком.

— А пёс его знает. Давненько уж под ногами. А ты чего, Яшка, и не увидал небось? Оно и ясно… До песка ли, когда у нас мёртвые как живые ходют.

Старик пошевелил руками, разгоняя кровь, и снова скривился. Помолчали. Яков разглядывал бесконечную песчаную пустыню на обоих берегах реки, мутную зеленоватую воду и барку, ненавистную барку, покачивающуюся на волнах. И пытался вспомнить: всегда ли она была такой вытянутой и остроносой? Вспомнить не получалось. На палубе этого ли судна он стоял?

Впрочем, чему удивляться. На его щеках всё ещё горели невидимым, но ясно ощутимым огнём давно смытые водой кровавые пощёчины, оставленные перед смертью лоцманом. Тем самым, что утром поднял их пинками и поставил его шишкой над артелью. А среди мужиков тянули лямки мертвяки. Что уж тут до лодки…

— Яшка, ты уж не серчай, что пытаю, да больно уж любопытно. Чегой-то тебя лоцман собакой кличет? А ты ить, гляжу, и не в обиде за это…

— Привык.

Яков облизал пересохшие губы, прикрыл глаза и продолжил, хотя и не собирался:

— Мамка у меня юродивая была. Блаженная. С собаками спала в сарае. А как понесла — отца и искать не стали. От псов, говорят, нагуляла. Так и я, как родился, пёсьим сыном был всегда.

— Оттого и побежал с Дону? Не от каторги?

На этот вопрос он отвечать не стал. Ответил бы — и старик непременно принялся бы пытать, откуда эта история известна лоцману. А что толку мусолить, если никто доподлинно не знает? Он положил руку на голову, закрыв глаза сгибом локтя, и заснул. Или только подумал, что заснул.

***

Утром Яков поднялся тяжело, преодолевая боль в каждом члене тела. Надсадно закашлялся, сплюнул мокроту на песок и растёр ногой. Мёртвые так и продолжали стоять на своих местах, не скинув лямок. Живые медленно вставали с земли. Хотя какие они были живые… Так, ещё помереть не успевшие.

— Становись, братцы! — подражая Ивану Васильевичу, выкрикнул Яков команду, которая никому и не требовалась. — Бери нить!

— Ох, чую, преставлюсь сегодня… — покачал головой снова оказавшийся рядом с Яковом дядька Захар. — Пришла костлявая и за мною…

Шишка заколебался, теребя в руках широкую тканевую полоску. Отпустить старика? Да куда его отпустишь? Пустынь кругом неживая, песок да ветер.

— Ты на лямку-то не налегай шибко, — пряча глаза, ответил Яков. — Сами уж сдюжим. А ты шагай как шагается.

— Да на кой я тогда нужен буду? — Старик усмехнулся, демонстрируя беззубые дёсны, сморщившиеся и почерневшие от жары и сухости. — У меня-то, Яков, всех делов и было в жизни: землю пахать, сыновей растить да лямку тянуть. Пахать тут неча, сыновья далече. Хоть одно и осталось, где я могу что-то.

На это Яков не нашёлся что ответить, только помотал головой, накинул лямку и повёл плечами, как учил старик. Тот улыбнулся, занимая своё место в артели.

Шишка глубоко вдохнул, навалился на петлю из плотной ткани… и шагнул молча, не дав себе труда скомандовать мужикам. И те, не дожидаясь приказаний, шагнули следом, разом, в лад, живые и мёртвые.

И снова всё повторилось. Ноги вязли в песке, солнце жарило спины и макушки, в серые растрёпанные лямки впитывался пот. Нить тянула бурлаков назад, предлагая покориться течению, а те упрямо спорили с ней, не поддаваясь.

Теперь артель шагала медленнее. Мужики устали. Яков чувствовал, что сердце его колотится где-то под самым горлом, выталкивая на язык горькую желчь. Он подумал, что скоро преставится не один только дядька Захар. Скоро они все станут мертвецами, шагающими по незнакомым местам, тянущими странную барку по неизвестной реке, уже даже отдалённо не напоминающей Волгу. Тут всё и кончится. Тут он и останется, сдохнет, падёт, как конь в упряжи. Так оно и будет. Так и должно быть. Собаке и смерть положена собачья. Есть в том высшая справедливость. И не будет ему ни рая, ни ада, ни Страшного Суда. Останутся только тупая боль в мышцах да размеренный счёт, которому всё сложнее становилось следовать: раз, два, три…

— Раз, два, три…

Бич со свистом рассёк воздух, хлопнул поперёк спины, плеснул огненной болью по лопаткам. Были бы силы кричать — Яков закричал бы, но сумел только удивлённо хрипнуть и повернуть голову вправо, где смутно угадывалась чья-то фигура.

Шишка. Иван Васильевич стоял по правую руку от Якова, сжимая в руках бич с деревянной рукоятью. Глаза и рот его были зашиты грубыми нитками, нос провалился, как от сифилиса, а лысину на макушке скрывал кусок тёмно-коричневой шкуры какого-то животного, шапкой напяленный на голову. Из-под страшной шляпы на изуродованное лицо текло что-то вонючее, тухлое, отвратительного серого оттенка.

— М! — требовательно выдохнул он через шов. — М-м-м!

— Ходче́е! — завопил Яков, выплёвывая слова вместе с густой едкой слюной, перемешанной с желчью. — Ходче́е, ну! Держи ногу! Раз! Два! Три! Ну!

Иван Васильевич ещё раз хлестнул нового шишку, теперь уже по пояснице, и пропустил его вперёд. Яков обернулся и едва не рухнул на песок. Данила и старый шишка пристроились по обеим сторонам артели и нещадно полосовали мужиков, живых и мёртвых, бичами, мыча и размахивая руками.

— Запорют! — заорал Яков, сам не свой от страха. — Ходче́е, ну, а то запорют до смерти!

Артель зашаталась влево и вправо. Во все стороны летела кровь из-под лопнувшей кожи, стояли крики, визги бича и мычание погонщиков. От жестокого удара Данилы разошлась кожа у Демьяна на спине и, подгнившая на солнцепеке, повисла на руках его, как разрезанная вдоль хребта рубаха.

Яков побежал. Побежал, раскидывая песок из-под ног, под всё ускоряющийся стук в ушах, под грохот сердца. Побежал, чувствуя, что жилы готовы вот-вот порваться от напряжения, побежал, таща в одиночку барку с каменным столом, угольно-чёрных остромордых собак, бьющегося в исступлении старшего басурманина и всю артель, вопящую от боли и исходящую кровью. Ноги едва не по колено вязли в колючем песке. Пот больше не заливал глаза — измученному телу нечем было потеть, — но перед глазами расстилалась, закрывая всё, молочная пелена безумия и адского перенапряжения.

Он поддал ещё, напрягся так, что на лбу вздулись толстыми верёвками вены…

Что-то щёлкнуло у Якова в голове. Боль тупой ржавой иглой вошла в макушку, прострелила до самых пяток. Мир завертелся, как пущенный сильной рукой волчок, Яков захрипел, пустив розоватую пену изо рта, и рухнул на колени. Он замахал руками, спеша встать, пока натянутая лямка не захлестнулась петлёй на горле…

Но широкая полоса материи, ослабнув, соскользнула на землю. Шорох шагов и свист бича стали ближе. Кто-то пнул Якова между лопаток, неловко переставив ногу, по макушке мазнула мягкая подгнившая плоть. Яков жадно хватал воздух ртом, но никак не мог надышаться.

— Хорошо, сопака! — донёсся до него хриплый голос. — Сделал, сопака!

Чернявый лоцман расхохотался, приплясывая на палубе барки, и подмигнул, поймав безумный взгляд Якова. Бурлак протянул руки вслед уходящей артели, вслед барке, устремившейся вдруг по течению в том же направлении, куда до того её приходилось тянуть. Меж растопыренных пальцев пробились поалевшие лучи солнца, клонящегося к закату в той же стороне, где оно взошло несколько бесконечно долгих часов назад. До ушей долетело заунывное пение, чеканное, торжественное, как церковная молитва. Яков проводил глазами лямку, уползающую вослед удаляющейся артели, оставляя за собой узкий след на песке — будто змея проползла, преследуя толпу людей.

Яков поднялся на ноги, моргнул раз, другой, с огромным трудом заново осознавая своё тело. Руки, ноги, скулящие суставы, саднящие мышцы, грудь, намятую лямкой. В голове звенела пустота. Он снова поглядел вперёд — и не смог разглядеть следов. И самой артели, уже, должно быть, поголовно состоявшей из мертвецов. На покрытой мелкой рябью широкой реке не было видно ни следа барки.

Он задумался на некоторое время об этом, но быстро устал терпеть мысли, шевелящиеся в голове липкими червями, и попросту выкинул всё из головы. Неловко двигаясь, заново привыкая ходить без тянущей назад нити, он повернулся вокруг себя и пошёл вдоль берега, глядя на свою постепенно удлиняющуюся тень.

На фоне темнеющего неба чётко обозначились три треугольные тени, и Яков, не имея других ориентиров, направился к ним.

Идея этого рассказа появилась, когда мне на глаза попалась небольшая заметка о египтомании в Российской империи. Интересно было представлять себе какого-нибудь купца, сподобившегося притащить в свой дом в качестве диковинки мумию, которая старше всех домочадцев вместе взятых. Потом добавилась другая информация: сперва описания связанных с Нилом ритуалов, которые и натолкнули на мысль о волжских бурлаках, затем «Книга мёртвых», статьи о бурлацких традициях... Но вначале был простой и чёткий образ: деревенский мужик глядит на привезённую из-за морей статую Анубиса.

Валерий Лисицкий.