Псы ночи 4. Тень в куполе

Москва встречала их дождём и запахом выхлопных газов, смешанным с чем-то более древним — кадилом и старым камнем. Алексей вышел из поезда первым, вглядываясь в толпу пассажиров, которые торопливо растекались по перрону Казанского вокзала. Люди, люди повсюду — больше, чем во всех деревнях, которые они посещали за последние годы, вместе взятых.

— Охренеть, — протянул Ваня, следом выбираясь из вагона с потрёпанным рюкзаком на плече. — А я уже отвык от этого муравейника.

Маша молчала, сжимая в руке маленький мешочек с травами. Её зелёные глаза были напряжены, словно она пыталась разглядеть что-то невидимое в воздухе над столицей. Савелий тяжело опирался на трость, его лицо было мрачнее обычного.

— Ещё в поезде почувствовал, — пробормотал старик, поправляя потрёпанный пиджак. — Здесь что-то не так. Воздух… густой. Как перед грозой, только хуже.

Алексей кивнул. Он тоже ощущал это с самого утра — тяжесть на плечах, будто кто-то невидимый наблюдал за ними. В деревнях такое чувство обычно означало близость нечисти. Но здесь, среди миллионов людей, среди бетона и стали, это казалось неуместным.

Они молча прошли через вокзал, мимо киосков с газетами, мимо торговцев пирожками, мимо бомжей, просящих милостыню. Обычная московская суета, но Алексей не мог отделаться от ощущения, что за фасадом этой нормальности скрывается что-то гнилое.

На улице их встретил Фёдор Кузьмин — детектив из МВД, который был их связным в столице. Невысокий, плотный мужчина лет сорока пяти, с усталыми глазами и вечно нахмуренными бровями. Они познакомились два года назад, когда в Подмосковье начали пропадать дети — оказалось, что их крал лесовик, которого подкармливали местные сектанты.

— Морозовы, — коротко поздоровался Фёдор, пожимая руку сначала Алексею, потом Ване. — Рад вас видеть, хоть и при таких обстоятельствах.

— Что там у вас творится? — сразу перешёл к делу Алексей.

Фёдор помрачнел ещё больше.

— Лучше покажу. Поехали.

Они сели в его служебную машину — потрёпанную «Лада Приора», которая явно видела лучшие дни. Фёдор завёл мотор и медленно выехал в поток. Москва текла за окнами — торговые центры, офисные здания, реклама, пробки. Алексей привык к тишине северных лесов, к пустым дорогам Карелии. Здесь всё было слишком громко, слишком много.

— За последние две недели у нас семь самоубийств, — начал Фёдор, лавируя между автобусами. — Все священники, все из разных приходов. И все одинаково — прыгнули с колоколен своих церквей.

— Семь, — повторила Маша тихо. — Нехорошее число.

— Самое поганое, — согласился Савелий. — В старых книгах всегда семь печатей, семь кругов ада…

Ваня хмыкнул:

— Может, просто совпадение? Большой город, много народу, статистика…

— Нет, — твёрдо сказал Фёдор. — Я двадцать лет в органах, Иван. Таких совпадений не бывает. Особенно когда у всех семерых в последние дни были одинаковые жалобы.

— Какие? — спросил Алексей.

— Говорили, что иконы на них смотрят. Что слышат голоса во время службы. Один, отец Михаил из храма Христа Спасителя, прямо на исповеди кричал, что Богородица плачет кровью.

Машина остановилась на светофоре. Алексей посмотрел в окно — на тротуаре шли обычные люди, кто-то разговаривал по телефону, кто-то нёс пакеты из магазина. Никто из них не подозревал, что где-то рядом, в тени куполов и крестов, творится что-то ужасное.

— А вскрытие что показало? — поинтересовалась Маша.

— Ничего особенного. Смерть от падения, всё как обычно. Но есть одна странность, — Фёдор перевёл взгляд в зеркало заднего вида. — У всех на теле нашли следы ожогов. Маленькие, едва заметные, но есть. Как от прикосновения раскалённого металла.

— Где именно? — напрягся Савелий.

— На ладонях и лбу. Словно они к чему-то прикасались или что-то прикасалось к ним.

Алексей почувствовал, как сжался его желудок. Он уже видел такие ожоги — когда демоны оставляли на своих жертвах метки. Но обычно это происходило в глухих местах, вдали от людских глаз. Не в центре столицы, не в храмах.

Они проехали мимо Красной площади, мимо ГУМа, свернули к Китай-городу. Здесь было меньше суеты, больше старых зданий. И больше церквей — то тут, то там поднимались купола, сверкали золотые кресты.

— Первого нашли здесь, — Фёдор остановил машину у небольшой церкви, зажатой между двумя советскими зданиями. — Отец Георгий, служил тридцать лет. Прихожане говорят, что он был святым человеком. Никто не может понять, что с ним случилось.

Алексей вышел из машины и посмотрел вверх, на колокольню. Не очень высокая, метров двадцать от земли. Достаточно, чтобы убиться наверняка.

— Можно войти внутрь? — спросила Маша.

— Храм закрыт на реконструкцию после… инцидента, — Фёдор достал связку ключей. — Но я договорился с настоятелем.

Дверь церкви скрипнула, открываясь в полутьму. Запах кадила был здесь гораздо сильнее, почти удушающий. Алексей шагнул внутрь и сразу почувствовал холод — не физический, а какой-то внутренний, будто в душу проник ледяной ветер.

— Дерьмо, — тихо выругался Ваня, следуя за ним.

И было отчего. Храм выглядел так, словно в нём прошла битва. Скамьи были перевёрнуты, на полу валялись обломки подсвечников. Но самое жуткое было впереди — иконостас.

Все иконы были повреждены. Не разбиты, не порезаны — именно повреждены, словно кто-то пытался их стереть. Лица святых размазаны, краска стекла тёмными потёками. А в центре, там, где должен был быть образ Христа, чернела дыра, будто кто-то выжег её огнём.

— Это нашли утром после самоубийства, — объяснил Фёдор. — Никто не входил в храм с вечера. Отец Георгий был один.

Маша подошла к иконостасу, достала из кармана маленькое зеркальце и поднесла к одной из испорченных икон. Зеркало треснуло.

— Здесь было что-то тёмное, — сказала она, убирая осколки. — Очень тёмное. И очень сильное.

Савелий тяжело опустился на одну из уцелевших скамеек.

— Если даже храмы рушатся, — медленно произнёс он, — значит, скоро рухнет всё.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и пророческие. Алексей знал старика уже много лет, и никогда не слышал от него такой безнадёжности.

— Сава, что ты имеешь в виду? — спросил он.

Старик поднял на него усталые глаза.

— Алёша, храмы — это не просто здания. Это крепости. Последние бастионы света в тёмном мире. Если тьма добралась сюда, до самого сердца веры… — он покачал головой. — Тогда война уже проиграна.

— Не говори так, — резко сказал Ваня. — Мы же ещё здесь. Мы же боремся.

— Да, мы боремся, — согласился Савелий. — Но против чего? Упыря можно убить серебром. Шамана — сжечь. Водяного — высушить святой водой. А это… — он обвёл рукой разрушенный храм. — Это умеет прятаться в самых светлых местах. Умеет превращать святых людей в самоубийц. Против такого врага наши методы могут не сработать.

Алексей чувствовал, как растёт внутри него холодная злость. За последние годы они сталкивались с разной нечистью, но всегда находили способ её остановить. Всегда была надежда. А сейчас…

— Есть ещё что-то, — сказал Фёдор, прерывая его мысли. — Видеонаблюдение с соседнего здания засняло момент падения отца Георгия. Хотите посмотреть?

— Конечно, — ответил Алексей.

Фёдор достал планшет, нашёл нужный файл. На экране была видна колокольня церкви, снятая сбоку. Время в углу показывало 3:17 утра.

— Смотрите внимательно, — предупредил Фёдор.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом на краю колокольни появилась фигура в чёрной рясе. Отец Георгий стоял неподвижно, его лицо было не видно из-за расстояния.

— А теперь самое странное, — пробормотал Фёдор.

На экране священник вдруг поднял руки к небу, словно в молитве. И в этот момент, всего на секунду, позади него промелькнула тень. Не человеческая тень — слишком большая, с какими-то неестественными очертаниями.

А потом отец Георгий шагнул вперёд и исчез за краем кадра.

— Можешь перемотать? — попросила Маша. — Покажи ещё раз тень.

Фёдор повторил фрагмент. Тень была едва заметной, но несомненно присутствовала. И в её очертаниях угадывалось что-то знакомое…

— Крылья, — выдохнул Ваня. — Похоже на крылья.

— Да, — согласилась Маша. — Но не птичьи. Перепончатые. Как у летучих мышей. Или у демонов.

Алексей закрыл глаза и попытался вспомнить всё, что знал о демонах. Большинство из них избегали храмов, как огня. Святая земля, освящённые предметы, постоянные молитвы — всё это было для них невыносимо. Но некоторые, самые древние и сильные, могли находить лазейки. Могли пробираться даже в самые святые места.

— Нам нужно увидеть другие храмы, — сказал он. — Все семь.

— Это займёт весь день, — предупредил Фёдор.

— Неважно. Надо понять закономерность.

Они покинули разрушенную церковь и поехали дальше по городу. Москва вокруг них жила своей жизнью — люди спешили на работу, школьники бежали на уроки, пенсионеры кормили голубей в скверах. Никто не знал, что в семи храмах столицы произошло что-то ужасное.

Второй храм, где покончил с собой отец Николай, был побольше — старинная церковь XVII века в центре. Здесь картина повторилась: перевёрнутые скамьи, испорченные иконы, выжженная дыра в иконостасе. Маша снова попробовала зеркальце — снова трещина.

— Одна и та же сущность, — сказала она. — Или очень похожие.

Третий храм. Четвёртый. Пятый. Везде одно и то же — разрушение, осквернение, следы тёмной силы. И везде священники перед смертью жаловались на голоса, на оживающие иконы, на ожоги от прикосновений невидимого.

К вечеру они добрались до шестого храма — небольшой церкви на окраине. Здесь отец Андрей служил всего три года, но прихожане его любили. Молодой, энергичный, он организовал воскресную школу, помогал бездомным. И три дня назад бросился с колокольни.

— Устали? — спросил Фёдор, когда они вышли из очередного оскверненного храма.

— Нет, — твёрдо ответил Алексей. — Покажи седьмой.

Последняя церковь находилась в самом центре города, недалеко от Кремля. Храм Святого Духа, построенный в начале XX века. Именно здесь позавчера покончил с собой отец Михаил — тот самый, который кричал о плачущей кровью Богородице.

Когда они вошли внутрь, Алексей сразу понял — здесь что-то другое. Разрушения были такими же, иконы испорчены точно так же, но атмосфера…

— Оно ещё здесь, — прошептала Маша, сжимая в руке свой амулет.

И тут Алексей его почувствовал. Присутствие. Холодное, древнее, исполненное злобы. Что-то наблюдало за ними из темноты, что-то оценивало их силы.

Ваня достал из рюкзака арбалет, настороженно оглядываясь по сторонам.

— Где оно? — прошептал он.

— Везде, — ответила Маша. — И нигде.

А потом они услышали смех. Тихий, мелодичный, совсем не демонический. Скорее печальный, чем злобный. И знакомый — до боли знакомый.

— Псы ночи пришли в столицу, — произнёс голос из темноты. — Как трогательно. Как предсказуемо.

Из-за алтаря выступила фигура. Высокий мужчина в дорогом костюме, с тёмными волосами и правильными чертами лица. Красивый, почти идеальный. Если бы не глаза — бездонно чёрные, без белков, без зрачков.

— Позвольте представиться, — сказал он, слегка поклонившись. — Азазель. Хранитель истин. Открыватель глаз.

Алексей поднял обрез, но демон покачал головой.

— Не спешите, Алексей Игоревич. Мы ведь только познакомились. И у нас так много общего.

— Что ты хочешь? — спросил Алексей, не опуская оружие.

Азазель улыбнулся. И в этой улыбке было что-то невыразимо печальное.

— Я хочу поговорить. Рассказать вам правду. Ту правду, которую вы ищете уже так долго.

— Мы тебе не верим, — резко сказал Ваня.

— И правильно делаете, — согласился демон. — Я ведь действительно лгу. Постоянно. По натуре своей. Но есть одна ложь, которая хуже любой правды. Ложь, в которой вы живёте.

Он сделал шаг вперёд, и Алексей почувствовал, как воздух в храме стал гуще.

— Вы думаете, что вы охотники. Защитники. Спасители человечества. — Азазель покачал головой. — Бедные псы. Как же вы заблуждаетесь.

— О чём ты говоришь? — спросил Савелий, сжимая свою трость.

Демон повернулся к нему, и его лицо на мгновение изменилось — стало старым, изможденным, полным страдания.

— О том, Савелий Платонович, что каждое чудовище, которое убивают ваши подопечные, — это ключ. Каждая победа — это поражение. Каждое спасение — это шаг к катастрофе.

Он снова улыбнулся, и его лицо вернулось к прежнему совершенству.

— Добро пожаловать в Москву, псы ночи. Добро пожаловать в сердце паутины, которую вы сами плели все эти годы.

И с этими словами он растворился в тени, оставив их одних в разрушенном храме.

Снаружи продолжала жить Москва — огни реклам, гудки машин, голоса прохожих. Но внутри у каждого из четверых что-то изменилось навсегда.

Алексей медленно опустил обрез и посмотрел на своих спутников. В глазах Вани читалось смятение. Маша была бледна как полотно. Савелий сидел на разломанной скамье, тяжело дыша.

— Он лжёт, — сказал Алексей, но в его голосе не было уверенности. — Это демон. Они всегда лгут.

— Да, — согласился Савелий. — Лгут. Но иногда правдой.

А за окнами храма последние лучи солнца скрывались за горизонтом, и на Москву опускалась ночь.