Псы в овечьих шкурах

Телескопический трап неспешно выполз из здания аэропорта и устремился навстречу прибывшему авиалайнеру. С легким шипением присосался к корпусу самолета и вобрал в себя нетерпеливую толпу пассажиров.

Долговязый мужчина в потрепанной куртке слегка замедлил шаг, разочарованно вглядываясь в пустой экран коммуникатора — ни звонков, ни сообщений, лишь пять зеленых полосок, показывающих, что гаджет включен. В душе нарастало беспокойство. Почему никто не позвонил? Они же обещали связаться сразу, как только самолет приземлится. Он растерянно провел ладонью по давно не стриженой шевелюре. Мимо, толкая и напирая, струился людской поток. Мужчина вздохнул, закинул за спину рюкзак и влился в толпу пассажиров, следуя за напольными указателями — зеленым с надписью «выход» и желтым, помеченным как «транзит». Вскоре пассажиры разделились. Половина вместе с зеленой стрелкой свернула к лентам транспортера, где уже начали появляться чемоданы и сумки, другая часть, вместе с долговязым, оказалась перед пропускным пунктом.

— Ваш билет?

— Простите?..

Пассажир непонимающе вскинул брови на служащего в черном мундире, но потом, спохватившись, полез в карман куртки. Он совсем забыл, что в аэропорту Москвы ему выдали этот кусок картона, специально предупредив, чтобы сохранил его.

— Вот, пожалуйста.

— Господин Павел Колесников? — Агент за стойкой мазнул по приезжему равнодушным взглядом и занялся билетом.

Мужчина кивнул, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Ему казалось, что на самом деле служащий исподтишка наблюдает за ним, а эти нехитрые манипуляции с бумагами нужны лишь для отвода глаз. Но вот печать с грохотом опустилась на кусок картона — какой анахронизм! — и Павла пропустили в зал ожидания.

— Будьте внимательны: сегодня конец месяца, многие заведения не принимают оплату по импланту, только наличные, — прозвучал совет в спину.

Наличные? В России уже давно никто не пользовался наличкой.

Вопреки ожиданиям, аэропорт Тобольска, столицы Сибирской автономии — территории ордена иезуитов — оказался просторным и вполне современным. Гигантские электронные табло на стенах, офисы мировых авиакомпаний, магазины и рестораны на любой вкус и кошелек — все, как и в России. Отличие было одно — курсирующие по залу охранники в глухих черных мундирах с аббревиатурой IHS[1] на спине. В мире давно повсюду камеры слежения, автоматика, детекторы, а тут — стражи с непроницаемыми лицами и дубинками на поясе.

За широким панорамным окном простиралось гигантское взлетное поле. В окружении обычных среднемагистральных лайнеров, словно наседка среди цыплят, возвышался трехпалубный «Конкорд». На ближайшую к терминалу полосу садился раздутый скандинавский «Супер Грин» — самый экологичный самолет в мире, а с другой полосы стремительно уходила вверх серебристая игла «Гиперсоник Эрроу» на водородном топливе — безумно дорогая машина, выпущенная в количестве пятнадцати штук. Что бы там ни утверждала пропаганда, «отсталый» Тобольск являлся главным хабом Евразии.

Колесников еще раз проверил коммуникатор. Вновь ничего. Почему они молчат? Неужели его обманули? И что теперь? Еще дома, в Москве, он спрашивал, что будет, если с ним никто не свяжется. Ему ответили: такого не случится. Ага, не случится… Хорошо им там рассуждать, а ему что делать?

Павел отвернулся от окна и стал разглядывать громадное панно на противоположной стене зала. Три фрески с одной стороны, три с другой — по каждой на век, посередине, над выходом в город, гигантская фигура Христа. Иисус словно обнимал, благословляя, всех, кто прилетал в Сибирь. Хочешь выйти в город — шагай в объятия Иисуса. Хороший ход, умный. Впрочем, все ходы иезуитов умные...

На первой фреске художник изобразил миссионера на фоне сибирских лесов. Двухэтажный сруб, отдаленно напоминающий церковь Иисуса в Риме, и темноволосый красавец из Наварры в черном плаще — в одной руке посох, в другой библия — в окружении местной детворы, обряженной в «своедельщину». Именно с этой крошечной иезуиткой миссии на реке Тобол в шестнадцатом веке и началась Сибирская автономия. Для семнадцатого века художник почему-то выбрал строительство большой каменной церкви. Как будто не было ни свирепствующей оспы, выкосившей больше половины тунгусов, ни страшной резни на Енисее. Восемнадцатый век принес с собой много проблем. Это был период гонений и запрета Общества Иисуса в Европе. Слишком богатым и независимым стал орден, почувствовал в себе силы диктовать монархам свою волю. Вот и императора всероссийского беспокоили иезуитские редукции, прорастающие гигантскими метастазами в подбрюшье России, да только задавить Сибирь, как в прошлом веке, не получилось. Затянувшаяся война была невыгодна ни России, ни Сибири, от нее выигрывали разве что поляки, да Великий Новгород, по-тихому подмявший под себя восточную Балтику и весь север до устья Енисея, но развязать войну гораздо проще, чем ее завершить.

Павел перевел взгляд на следующую группу изображений. Война с Россией закончилась подписанием трёхсотлетнего договора, который стал главным событием девятнадцатого столетия. В двадцатом веке некогда маленькая иезуитская миссия разрослась, заняв огромную территорию. Пока остальной мир корежило и дробило войнами, Сибирская автономия развивалась и богатела. Поднимались города, осваивались месторождения, строились заводы. В последней фреске, соответствующей нынешнему, двадцать первому веку, художник вернулся к первоначальной сцене — учитель-иезуит в окружении улыбающихся детишек, только теперь за их спинами возвышался современный мегаполис.

Как бы не пришлось перерисовывать эту слащавую до приторности картину, подумал Павел. Отношения с Россией становились все хуже, да и предстоящий с Новгородом раздел северных земель вряд ли пройдет легко. Годы и столетия сменяли друг друга, а грызне между тремя заклятыми соседями — Россией, Новгородской республикой и Сибирской автономией — не было конца.

Мелодичный сигнал в кармане прозвучал неожиданно, хотя Колесников ждал его.

Наконец-то!

Затаив дыхание, Павел открыл сообщение. «Мы свяжемся с вами через час-полтора. Перекусите где-нибудь и постарайтесь не привлекать внимания», — прочитал он.

Колесников облегченно выдохнул. Вот все и устроилось, зря он переживал. Хотя… Ничего еще не устроилось. И что значит — не привлекать внимания? Получается, он привлекает? И что с того?

Ладно, надо успокоиться, не он здесь решает, что можно, а что нельзя. Да и поесть не мешает.

Он огляделся. Однако растопыренной зеленой ладошки, показывающей, что здесь можно расплатиться при помощи импланта, нигде не наблюдалось — все заведения аэропорта работали за наличные. Все, кроме одного — кафе со странным названием «Хатанга».

Ну что же, пусть будет «Хатанга».

Выбрав бургер подешевле, Колесников провел тыльной стороной ладони над сканером и озадаченно застыл с подносом в руках — все столики оказались заняты. Столы в закусочной были рассчитаны на четверых, а то и шестерых человек, и за каждым кто-то сидел. «Почему здесь нет столиков для одного, как в России? — неприязненно подумал он. — Или в Сибири принято обедать в компании незнакомых людей?»

— Эй, с рюкзаком! Давай сюда!

Мужчина примерно одного с Павлом возраста энергично махал Колесникову рукой. Простоватая улыбка, дружелюбный взгляд — почему бы и нет?

— Транзит? — поинтересовался незнакомец, когда Колесников уселся за стол.

— Как вы догадались?

— Легко! — ухмыльнулся парень. — Ни один местный не возьмет эту дрянь с рыбной котлетой.

— Буду знать, — буркнул Павел.

— Я Игнат. Из Ишима. Ко мне можно запросто, на «ты». Откуда сам?

— Из Москвы, — односложно ответил Колесников. Разговаривать не хотелось.

— Это где? — Игнат наморщил лоб. — Не знаю такого города.

— В России. Рядом с Владимиром.

— Живешь рядом со столицей, и не перебрался?

— Мне не надо…

Игнат понимающе кивнул и потянулся за кружкой.

Сделав большой глоток, он расслабленно облокотился на спинку стула и принялся благодушно посматривать по сторонам. Цокнул языком вслед симпатичной девушке, затем восторженным взглядом проводил взлет трехпалубника за окном.

Ладно, пьет свое пиво, с разговорами не лезет — уже хорошо, подумал Павел. Но радовался он недолго. Возле стойки кафе остановилась женщина с сынишкой лет четырех. Мальчонка был так похож на Сашу, что у Павла невольно защемило сердце.

— Славный пацан, — раздалось за столом. — У самого-то дети есть?

Заметив вытянувшееся, закаменевшее лицо нового знакомого, Игнат спохватился:

— Ой, прости. Кажется, я что-то не то ляпнул…

Слова пришлось выталкивать через силу:

— У меня был сын.

— Был? — сибиряк вытаращил глаза, налегая грудью на стол. — Почему был?

«Вот ведь любопытный селюк!» — мысленно выругался Колесников. Не отстанет теперь. Чёрт дернул сесть за его стол, а встать и уйти воспитание не позволит.

Павел вздохнул и нехотя выдавил:

— Вирус Холла.

— Так ведь он лечится, — вновь округлил глаза Игнат.

— Это у вас, в автономии, лечится, а у нас…

Колесников задохнулся, не договорив.

— Прости еще раз, но я никак не думал, что у вас с медициной так паршиво. Вакцина же есть…

— Есть. Для тех, у кого деньги.

— У вас даже детей бесплатно не лечат? Нельзя же так! Не по-божески и не по-людски! — Игнат грохнул по столу кулаком. — И что, очень дорого? Не могу представить: мой сын умирает, а я сижу, сложа руки. Я бы землю грыз, чтобы раздобыть лекарство. Я бы…

Он бы… Да что он понимает! Что может понимать человек, который никогда не был в подобной ситуации? Той, которую и врагу не пожелаешь.

Игнат продолжал что-то говорить, размахивая кружкой, а Колесников мысленно вернулся назад, в тот вечер, когда Саша впервые потерял сознание. Сначала никто и подумать не мог, что заболевание серьезно. Врачи поговаривали о симптомах, напоминающих вирус Холла, но клиника не захотела тратиться на дорогостоящие анализы. А потом и сам Павел свалился с температурой под сорок. Когда же Павел, еще слабый после болезни, появился в палате сына, то все было ясно и без анализов — болезнь зашла слишком далеко. А потом стало еще страшнее. «Ваша страховка не покрывает лечение», — сказали Колесникову. Впрочем, дело было не только в страховке: лечить заболевание Холла в активной фазе в России не умели.

Сыну становилось хуже, врачи разводили руками и шептались о том, что выхода только два: или за очень большие деньги ложиться в клинику в Гамбурге, либо каким-то чудом перебираться в Сибирь, где «своих» лечат бесплатно. Денег на Гамбург у простого сотрудника Института истории, пусть и со степенью, не было, зато провинциальный настоятель Общества Иисуса в Москве обещал Павлу замолвить за него словечко. Но жена не хотела слышать о Сибири. «К иезуитам? Ни за что! Ты представляешь, что такое клерикальная диктатура? И как выглядят гонения на инакомыслящих? О какой медицине ты говоришь? Там же нищая страна! Там медведи по улицам бродят! — кричала она, слово в слово повторяя домыслы бесноватых журналистов. — Если Сашеньку нельзя вылечить у нас, то у этих варваров и подавно. Они тебя обманывают! Хотят заманить к себе!». Павел пытался достучаться до ее разума, жалел ее, потом ненавидел, а затем понял, что остался один на один со своим горем.

— Почему один? — участливо спросил Игнат.

Оказывается, Павел все это время говорил вслух. Не заметил он и своего ответа на заданный вопрос.

— Один — потому что вокруг внезапно образовался вакуум. Коллеги, друзья, знакомые вдруг перестали отвечать на звонки — никому не нужны чужие проблемы.

Он надолго задумался.

— И что дальше? — подтолкнул его Игнат.

Дальше… А дальше Павел метался в поисках денег — банки отказывали один за другим — и пытался уговорить жену переехать в Сибирь — иезуиты были готовы принять его семью, правда, поставили некие условия. Павлу было все равно, он был готов на любые. Но достучаться до жены не получалось. Ни в чем. А он ведь даже квартиру продать не мог — она уже была в залоге у банка. Это был тупик. Черная дыра без просвета, в которую он, как ему казалось, падал…

— Но раз ты здесь, значит, все получилось?

— Ничего это не значит.

К горлу подкатился щемящий комок, мешающий говорить, и Павел потянулся к бокалу, исповедь отняла все силы. Еще он с удивлением отметил, что выложил первому встречному почти всё. Осталось совсем немного, самое страшное, о чем говорить не следовало, но остановиться он уже не мог. Он рассказал, как отдал последние деньги хакеру, чтобы тот подделал разрешение жены на вывоз сына в Сибирь. О том, какое испытал унижение, когда не смог заплатить за билеты на самолет, и как потом раскис, потому что впервые за время болезни сына кто-то принял в нем участие. Он был безмерно благодарен московским иезуитам, которые взяли на себя все хлопоты.

Павел надолго замолчал.

— Саша умер за два дня до вылета, — наконец выдохнул он, глядя в сторону. — А через день после похорон старшая дочь вернулась в Новгород — она там училась — и сразу же попала с передозом в больницу. Да, она была подавлена… Но как? Откуда? Я был уверен, что наркотиков она никогда не принимала, а тут эта новая дрянь с мгновенным привыканием. Теперь всю жизнь в клинике... Видимо, смерть брата оказалась для нее настолько невыносимой, и она решила вот так… Так что дочь я тоже, считай, потерял.

Все. Самые страшные слова сказаны.

— Но ты здесь.

Павел кивнул.

— Я здесь. Та жизнь для меня закончилась. Там у меня больше никого нет.

Он замолчал и добавил:

— Не знаю, получится ли начать жить заново. Но одно я знаю точно: в Москве бы не вышло.

— Получится, непременно получится, — уверенно кивнул Игнат. — А что за условие тебе поставил орден?

— Переезд… — начал Павел и осекся.

Вспомнил, что его просили никому не говорить о своей поездке. И вообще не говорить об участии ордена в его судьбе. Не просто же так ему купили билет не до Тобольска, а с пересадкой в Тобольске — в автономии не хотели, чтобы Россия знала, что он отправляется в Сибирь.

— Да ничего такого… — закончил он фразу.

За столом повисло молчание. Игнат потянулся, широко расставив локти, и встал из-за стола.

— Пожалуй, мне пора. Удачи тебе, амиго, надеюсь, все сложится отлично.

Павел тоже поднялся и с чувством пожал протянутую руку. Надо же — оказывается, Игнат одного с ним роста.

Колесников проводил взглядом высокую, жилистую фигуру нового знакомого и опустился на стул. Может, и правда все получится, подумал он.

* * *

Игнат подхватил сумку и направился к эскалатору, ведущему на второй этаж. С его лица медленно сходила благодушная улыбка. Взгляд стал холодным, уверенным, но глубоко внутри буйствовал ураган чувств и сомнений. Сквозь грубую ткань рубашки Игнат нащупал нательный крест.

— Erit sicut cadāver. Erit sicut cadāver[2], — прошептал он.

Нельзя поддаваться эмоциям. Он не имеет права на чувства. Он не имеет права на сомнения. Он — всего лишь инструмент, направляемый орденом.

Отойдя в сторону, так, чтобы его не было видно из «Хатанги», Игнат достал коммуникатор.

— Все в порядке, действуйте, — его голос звучал жестко, по-деловому.

С балкона второго этажа весь зал аэропорта просматривался как на ладони. Игнат быстро нашел поникшую, ссутулившуюся фигуру Колесникова. Мужчина выглядел жалко — седеющие пряди неряшливо свисали на лоб, у губ залегли скорбные морщины. Но вот его бывший собеседник встрепенулся и полез в карман за коммуникатором, переговорил с кем-то и подхватился с места. Настолько быстро, что чуть не забыл свой рюкзак. Почти бегом москвич пересек зал аэропорта и вошел в лифт. Игнат проводил взглядом стеклянную кабину до третьего этажа, и лишь когда долговязая фигура исчезла в переходе, ведущем в соседнее здание, облегченно выдохнул. Все шло по плану.

Но почему так паршиво на душе?

Игнат вновь прикоснулся к крестику.

Мыслями он вернулся на десять дней назад, когда впервые в жизни пошатнулись его вера и преданность ордену.

Кабинет генерала ордена поражал аскетизмом. Большой письменный стол темного дерева, да пара кресел для посетителей — вот и вся обстановка. На стене старинное распятие из Наварры — единственное украшение.

Секретарь спешно вышел, оставив Игната одного. Наверняка произошло что-то серьезное, иначе, откуда такая срочность.

— Всё откладывается на несколько дней. Мальчик умер, — раздался властный голос главы ордена. Генерал в обычной черной сутане торопливо входил в кабинет.

Игнат застыл на месте.

— Умер?.. Несколько дней?.. Значит, отец мальчика не приедет. Теперь у него нет причин стремиться в Сибирь. Наоборот, сейчас он нужен дочери.

— Приедет. Ты плохо разбираешься в людях. А дочь не будет помехой.

Игнат промолчал. Но потом, не сдержавшись, покачал головой:

— Это неправильно. Мы не должны были…

Договорить он не успел.

— Хочешь сказать, мы убили ребенка? — пронзительные темные глаза генерала впились в лицо Игната. — Нет! Мы бы спасли его! Не мы отказались лечить мальчика! Не мы требовали денег! Не мы тянули с переездом! Его убила система — их система! Порочная, алчная, грешная! У нас такого не могло случиться!

— Все равно, — упрямо покачал головой Игнат.

Генерал, сцепив руки за спиной, прошелся по кабинету. Остановился возле окна и поманил Игната к себе.

— Смотри.

Глава ордена раздвинул тяжелые шторы.

Окно выходило на центральную площадь с величественным собором, напоминающим главный храм ордена в Риме. Рядом с храмом расположился исторический музей, фасад которого украшала огромная мозаичная карта Сибирской автономии. С другой стороны от собора раскинулась колоннада Дома науки. Вдалеке сверкали на солнце высотки делового района. Со стороны аэропорта в небо поднимался огромный цветастый туристический дирижабль.

— Ты не задумывался, что мы можем лишиться всего этого? Что можем потерять то, чего с таким трудом достигли? Именно поэтому мы должны смотреть вперед и мыслить веками. Наши предшественники думали о нас, когда заключали договор с Россией, и мы должны думать о наших потомках. Через сто лет договор закончится. Думаешь, Россия продлит его?

— Почему нет? Мы исправно платим по договору…

— Довольствоваться малым, когда можно взять всё? Думаешь, Россия не захочет вернуть эти земли? Наши земли! И что тогда станет с нашей паствой в том, жестоком и равнодушном, мире? Что будет со всеми этими людьми? — Генерал обвел рукой город за окном. — А ведь еще найдутся те, кто будет против, кто не смирится. Опять, как и двести лет назад, польется кровь.

На лице генерала застыла неподдельная боль.

— Я не сомневаюсь в целях ордена, я просто не хочу, чтобы кто-то страдал по нашей вине, — тихо возразил Игнат.

Генерал хотел ответить резко, но затем его взгляд смягчился.

— Mea culpa[3]. Не каждое благое деяние обходится без невинных жертв. Мы — не праведники, мы — псы господни, охраняющие паству.

И сейчас, в аэропорту, Игнат вновь гнал от себя сомнения. Потому что пёс не должен рассуждать, он должен служить и подчиняться. Erit sicut cadāver.

Задумавшись, Игнат чуть не пропустил, как в сопровождении служащего аэропорта показался Колесников. Левая рука Павла была перебинтована, но сам он выглядел уже не таким раздавленным, как в кафе.

Игнат подождал, пока мужчины скроются из вида, подхватил сумку и направился в соседнее здание.

— Как наш подопечный? — спросил он, входя в помещение, которое совсем недавно покинул Павел.

Комната выглядела необычно. Первая половина напоминала небольшую лаунж-зону с мягкими креслами, зато за раздвижной перегородкой, которая сейчас была приоткрыта, разместился настоящий секьюрити-центр. Среди мониторов и стоек с оборудованием сосредоточенно стучал по клавиатуре совсем юный паренек.

Седой мужчина в черном мундире с серебристыми крестами в петлицах обменялся с Игнатом крепким рукопожатием.

— Неплохо, — ответил он Игнату. — Подавлен, напуган, но держится.

Игнат задумчиво молчал.

— У тебя сомнения? — седой удивленно вскинул брови. — Но ты же сам дал команду на продолжение операции.

— Он пробыл в Новгороде всего два дня и сбежал. Не маловато ли для любящего отца?

— Не выдержал. Думаешь, легко после смерти сына смотреть на дочь, которая уже никогда не выйдет из психушки? Или… Ты подозреваешь, что против нас играет братство Андрея Первозванного? Или официальный Новгород? Этого нам еще не хватало!

— То-то и оно.

— Да ну… Не может быть… Что им до наших заморочек с Россией? — человек в мундире отмахнулся.

Игнат тоже сменил тему.

— Куда он теперь?

Седой с усмешкой назвал городок у самого подножия Анабарского плато.

Игнат удивленно присвистнул:

— Что он забыл в этой глуши?

— В принципе, его можно понять. Я предложил университет и исторический музей в Тобольске — отказался. Попросил показать варианты поспокойнее и подальше от столицы. И вот — выбрал.

— Там, вроде, красиво… Опять же работы для археолога непочатый край.

— Да, красиво.

— Как он отреагировал, когда ему предложили избавиться от импланта?

— Нормально. Даже не пришлось выдумывать пояснения. Из Владимира не звонили?

Игнат покачал головой.

— Значит, позвонят. Кроме Колесникова у них не осталось кандидатов.

— А этот альтернативщик? — Игнат назвал фамилию.

— Автор нелепой книжонки о том, что при некотором стечении обстоятельств в пятнадцатом веке малоизвестный городок на Северо-востоке Руси под названием Москва мог подмять под себя все русские земли, лишив независимости Новгород? И что потом никакая Сибирская автономия не возникла бы? Все «бы», да «кабы»… — усмехнулся мужчина. — Не беспокойся, этот фрик нашему Колесникову не соперник.

Игнат не успел ответить, в его кармане звякнул коммуникатор.

— Колесников, — представился он, взглянув на номер звонившего, и надолго замолчал, прислушиваясь к словам собеседника. Затем выпалил с энтузиазмом: — Конечно, я согласен! Благодарю за предложение. Когда? Да, завтра могу приступить.

— Вот все и решилось. — Мужчина в мундире одобрительно хлопнул Игната по плечу. — Врач тебя, наверное, заждался.

Дверь с кодовым замком вела в медицинский кабинет, оборудованию которого могли позавидовать лучшие косметические клиники.

Игнат лег в кресло. Компьютер отсканировал его лицо, вывел на экран трёхмерную проекцию, совместил с фотографией Павла и приступил к операции. Тончайшие иглы вводили под кожу филлеры, «рисовали» морщины, меняли цвет и структуру волос.

Через полчаса врач оглядел результат и удовлетворенно произнес:

— Похож. Через месяц эффект будет не таким заметным, начнешь молодеть, но это спишут на то, что ты начал оправляться от горя.

— Не хотелось бы там задерживаться на месяц, — проворчал Игнат и сморщился.

— Болит? — сочувственно спросил врач. — Денёк придется потерпеть. Теперь завершающий штрих.

Врач обработал антисептиком левую кисть Игната и сделал маленький надрез. Ловко вставил под кожу микрочип и заклеил ранку.

— Ну что, попробуем? Приложи к сканеру.

Игнат провел запястьем над черной пластиковой панелью, и сканер тоненько пискнул.

— Отлично, — усмехнулся врач. — Теперь ты гражданин России Павел Колесников, историк.

Игнат переоделся в брюки и куртку российского производства и вышел из кабинета. Парнишка за компьютером удивленно округлил глаза. Мужчина в мундире пристально оглядел Игната, одобрительно кивнул и направился к неприметному сейфу. Достал толстый альбом с достопримечательностями Сибири. Самый обычный, который продается во всех сувенирных киосках аэропорта.

— Пятьдесят вторая страница, — сказал он, протягивая альбом Игнату.

Между страницами лежал простой белый конверт. Пальцы не слушались, и Игнату не удалось открыть конверт с первого раза. С внутренним трепетом он взял в руки старый пожелтевший лист бумаги, заполненный витиеватым почерком, с двумя подписями внизу — императора России и генерала Общества Иисуса. Это был договор о предоставлении ордену иезуитов земель за Уральским хребтом на триста лет с правом пролонгации еще на три столетия, если на то будет желание обеих сторон. Точно такой же договор лежал в Центральном государственном архиве России во Владимире. Разница между двумя документами была лишь в одном — этот был фальшивкой. Виртуозно исполненной фальшивкой с одним существенным, но легко обнаружимым изъяном — неправильной, более поздней, рецептурой чернил.

Игнат спрятал договор в книгу, и ему протянули второй конверт:

— Билет до Владимира. Счастливого пути, и да пребудет с тобой Господь.

Игнат вошел в зал аэропорта как самый обычный пассажир. Вернее, уже не Игнат, а Павел Колесников, российский ученый. Завтра он устроится в Госархив и при первой же возможности подменит документ.

«Благослови, Господи, мое начинание и помоги завершить его», — прошептал он, незаметно осеняя себя крестным знамением.

Если он справится, то через сто лет, когда встанет вопрос о продлении договора, Россию будет ждать неприятный сюрприз: она узнает, что текст документа, хранящегося в Тобольске, отличается от российского. Конечно, разразится грандиозный скандал. Россия будет настаивать на экспертизе и получит удар под дых: ее экземпляр признают фальшивкой, изготовленной в двадцатом первом веке. Зато второй документ, согласно которому для продления договора достаточно желания лишь одной стороны, будет считаться подлинным. И который, как это ни парадоксально, тоже поддельный.

Подписывая договор два столетия назад, орден предвидел, что Сибирь станет лакомым куском, который Россия захочет заполучить обратно. Именно тогда иезуиты и изготовили эту фальшивку, изменив текст и подделав подпись императора. Но сам документ готовился одновременно с настоящим, теми же людьми и в той же канцелярии, так что оспорить его спустя триста лет будет практически невозможно.

Объявили посадку на рейс во Владимир, и Игнат двинулся к выходу. Вдалеке он заметил долговязую фигуру Колесникова. Настоящего Колесникова. В душе иезуита шевельнулось нечто похожее на раскаяние, место которого быстро заняла уверенность в своей правоте. Он не виновен в случившейся трагедии. «Ты же не хочешь, чтобы твой мир стал таким, как тот, где умирают дети, где все продается и покупается, даже жизнь ребенка?» — вспомнил он слова генерала. Конечно, он этого не хочет. И что поделать, если ради того, чтобы миллионы детей жили счастливо, одному пришлось расстаться с жизнью? Игнат отвернулся и направился к «рукаву», ведущему к самолету.

* * *

Сектор местных авиалиний выглядел гораздо скромнее международных гейтов — шеренги обычных пластиковых кресел, да автомат, торгующий напитками.

Усевшись в кресло, Павел рассматривал билеты, которые ему дали в той странной комнате. Почему он назвал этот городок в сибирской глуши? Откуда, из каких глубин подсознания выплыло это название? Но он чувствовал, что все сделал правильно. Там он сможет начать новую жизнь. Край земли, промерзший насквозь, изрезанный каньонами, покрытый снегом. Мало людей и много работы. И все же — почему именно туда?

— Разрешите? — Невысокий мужчина в очках с круглыми стеклами показал взглядом на соседнее кресло.

— Да, конечно, — Павел суетливо переставил рюкзак на колени. — Садитесь.

— Колесников? — незнакомец поймал удивленный взгляд Павла и, глядя ему прямо в глаза, медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, произнес: — Бубновая роза, трефовый дракон.

Колесников оцепенел. Воспоминания о двух днях, проведенных в Новгороде, обрушились на него.

Мужчина давно ушел, а Павел, скорчившись в кресле, до боли в пальцах сжимал подлокотники, едва сдерживая рвущуюся наружу ненависть.

В будние дни центральный исторический музей Новгорода не мог похвастаться посетителями. Залы пустовали, лишь возле макета битвы на Клязьме толпилась детвора — какая-то из местных школ проводила экскурсию. Монотонный голос лектора порядком утомил ребят, и самые непоседливые разбрелись по залу. Трое мальчиков остановились у стенда с древней символикой республики.

— Как думаете, медведь сможет забороть рысь? — шепотом спросил один из учеников, разглядывая старинный герб Великого Новгорода.

— Еще как! — поддакнул другой.

— Не, — покачал головой третий. — Рысь не уступит.

— Рысь и медведь никогда не будут сражаться между собой, они — защитники Великого Новгорода и всегда действуют заодно, — раздался за спинами ребят спокойный мужской голос.

Невысокий мужчина в очках с круглыми стеклами легко потрепал мальчишеские затылки и по-хозяйски уверенной походкой двинулся дальше. Его спутник отставал на пару шагов. Растянутый свитер, болтающийся на худой, долговязой фигуре, ранняя седина и безнадежность во взгляде говорили о том, что жизнь в последнее время обходилась с этим человеком слишком сурово. Лишь на мгновение он оторвал взгляд от паркета и покосился на сверкающие за окном купола Софийского собора.

Не задерживаясь, они миновали диораму «Освобождение Твери», пересекли зал «Единство и справедливость» и остановились возле неприметной двери с надписью «служебный вход». Шедший первым приложил к электронному замку карту и открыл дверь. Загроможденный ящиками коридор привел их в тесные запасники со множеством витрин и стеллажей — святая святых музея.

Мужчина в очках поднял руку и стянул чехол, наброшенный на витрину. Из-под рукава пиджака показался манжет рубашки. Сверкнули запонки с Андреевским крестом — символом братства Андрея Первозванного.

— Вот то, о чем я вам говорил.

Древние язческие божки тесным кружком толпились на подставке. Они улыбались в усы, хмурили брови, радовались, сердились, один даже хохотал. И вообще смотрели на современный мир с пренебрежением и насмешкой, словно говоря: попробуй, разгадай нашу тайну.

Павел приник к стеклу, внимательно разглядывая фигурки. Впервые в его взгляде промелькнуло нечто, похожее на интерес, но голос прозвучал глухо и безучастно:

— Странно, что экспедиция, собравшая такую коллекцию, была признана неудачной.

— Это была не этнографическая экспедиция. Геологи, искали нефть на Анабарском плато. Не нашли, поэтому и признали неудачной. А коллекция — просто хобби одного из участников.

Короткие, рубленые фразы его спутника звучали по-военному лаконично.

— Понятно. А от меня-то что надо? Атрибутировать экспонаты? Провести экспертизу, установить подлинность?

— Нет. От вас нужно другое — поехать туда и установить место, где были найдены эти фигурки. Вернее, место, где брали дерево для их изготовления. Как можно точнее.

— Ах вот оно что…

— Да. Выясните точное место и возвращайтесь. И, пожалуйста, держите ваши догадки при себе.

— Послушайте, я благодарен вам за то, что моя дочь в порядке, что вы сумели удержать ее от фатального шага. И понимаю, зачем вам понадобилось делать вид, что она в клинике. И я, и она — мы готовы терпеть все эти неудобства. Работайте, выявляйте цепочку поставки наркотиков, делайте все что надо. Но я не собираюсь вредить ордену иезуитов! А речь, как я понимаю, идет именно об этом.

— А вы не хотите сначала узнать, кто предложил вашей дочери наркотик? И кто заразил вашего сына?

Когда объявили его рейс, Павел легко поднялся с кресла, закинул рюкзак за спину и направился на посадку. Сейчас он выглядел совсем иначе. Жилистое, высушенное в экспедициях тело, твердое, будто вырезанное из дерева лицо, плотно сжатые губы, жесткий взгляд. Теперь всё зависело только от него. Дочь и жена в Новгороде под защитой братства, где до них не доберутся эти убийцы. Подлые, двуличные твари. Улыбчивые и участливые, понимающие и всепрощающие. Они думают, что используют его. Нет, это он использует их!

Как же ему хотелось отомстить. За смерть сына. За то, что пытались убить дочь. Если бы он мог, он бы истребил орден. Стер с лица земли.

Но он может другое: поехать в эти дикие земли, на край света, сделать все возможное и невозможное, но найти место, где изготовили фигурки божков. «Держите ваши догадки при себе». Тоже мне тайна века! Наверняка статуэтки дали положительный тест на уран — зачем иначе в запаснике дозиметр? А это значит, что деревья росли на урановом месторождении. И он найдет это месторождение. А когда придет время договариваться о разделе северных земель, Новгород будет знать, какие территории оставить себе.

Впервые за последние дни губы Павла искривила ухмылка.

[1] Iesus Hominum Salvator — Иисус, спаситель человечества (лат.)

[2] Точно труп (лат.) — выражение полной покорности у иезуитов.

[3] Моя вина (лат.).