Псы войны. Зигмарит

1

Перед мутным взором Альпина ван Халя бесконечным, лязгающим маршем шли мертвецы. Эти призраки были сотканы из жирного седого дыма и застарелой, едкой вины — в отличие от тех гниющих кадавров, что уже скреблись в трухлявые стены лачуги, захлебываясь утробным хрипом. Те, что снаружи, были лишь вонючей плотью, которую можно разрубить. Те же, что внутри... они поселились в нем навечно, вгрызаясь в самую душу зазубренными зубами памяти.

Альпин до боли сжал рукоять пистоля, чувствуя, как ладонь холодит склизкий от конденсата металл. Смерть была его единственным ремеслом, и сегодня жатва обещала быть зловонной. Охотник сделал глубокий вдох, впуская в легкие липкий дух гари и испражнений. Воздух казался густым, словно сырая нефть.

Он был взвинчен до предела. Мускулы под пропотевшей робой одеревенели, превратившись в тугие узлы, готовые лопнуть от малейшего шороха. Замерев, Альпин начал методично, сустав за суставом, принуждать свое тело к рабскому повиновению. Он гнал волю от кончиков пальцев к плечам, изгоняя судорожную дрожь и вымывая из жил яд лишнего напряжения. Это не было покоем — это была ледяная готовность хищника. Теперь его тело уподобилось взведенной пружине ржавого самострела: неподвижное снаружи, но заряженное сокрушительной, темной энергией внутри.

Когда Альпин переступил порог хижины, реальность на мгновение вывернулась наизнанку. Сладковатый, приторный смрад разложения ударил в лицо вместе с диким, постыдным желанием бросить всё: сорвать с головы засаленную шляпу, рухнуть в навозную жижу и позволить Скверне пожрать остатки измученного разума. Но он раздавил эту слабость тяжелым, подбитым гвоздями сапогом.

Взгляд охотника застыл на двух кадаврах, чьи челюсти невнятно клацали в предвкушении теплого мяса. Сабля Альпина покинула ножны без звона, лишь с влажным свистом. Два коротких, почти ленивых удара — и облезлые головы мертвецов хлюпнули в грязь прежде, чем их раздутые тела осознали свою окончательную погибель.

В ту же секунду из-за угла вырвалась массивная, изломанная туша. Гуль. Стервятник в человечьем обличье несся на четвереньках, взрывая когтями мерзлую землю и источая визг, от которого зубы готовы были раскрошиться в труху. Тварь уже заносила когтистую лапу, с которой капала сукровица, когда Альпин, не глядя, вскинул пистоль. Грохот выстрела вырвал кусок черепа вместе с фонтаном коричневой жижи и ошметками серого мозга. Тварь рухнула, по инерции пропахав лицом жирную грязь у его ног, оставляя за собой шлейф зловония.

Могильное безмолвие Остера лопнула. Деревня ожила рычанием, хрустом суставов и скрежетом костей о камни. Стена ожившей мертвечины сорвалась в атаку.

— К черту всё... — прохрипел он, и разум окончательно поглотила слепая, кровавая ярость.

Первой под клинок попала мертвая женщина. Альпин холоднокровно, словно забивая скот, снес ей полчерепа, даже не замедлив шага. Следующим был старик — мощный пинок в развороченную грудь отбросил буйного мертвеца в жижу, а один выверенный взмах отделил морщинистую голову от плеч, выпустив фонтан черной, застоявшейся крови. Меч превратился в размытую стальную косу, методично кромсающую осевшие тела сельчан, обреченных умирать снова и снова.

Меньше чем через час от жителей не осталось ничего, кроме расчлененного мяса, медленно скрываемого туманом, который пах железом и мочой.

Когда безумие отступило, Альпин замер посреди этой скотобойни, тяжело выхаркивая сырой воздух. Его роба парила от жара бойни, а сам он был с ног до головы покрыт вязкой смесью гнили и чужой жизни. Внезапный шорох заставил его вскинуть еще дымящийся пистоль. Дуло замерло в дюйме от переносицы фигуры, вынырнувшей из серого марева.

— Глядите-ка... чертовы усы на костлявых ножках! — раздался невнятный голос, пропитанный дешевым сивушным перегаром. Человек пошатывался, его ноги едва держали вес истощенного тела. — Если бы я не был в жопу пьян, я бы поклялся всеми бесами преисподней, что предо мною стоит сам мать его Альпин ван Халь! Мой старый дружище Альп... в кругу соседей!

— Курт? — голос капитана прозвучал как скрежет ржавого железа. Он всматривался в заросшее, серое лицо существа, судорожно сжимавшего оббитую бутыль.

Пьяница сделал долгий, жадный глоток, не отрывая мутного взгляда от заляпанного кровью охотника.

— Но нет... — процедил он с ядовитой, предсмертной горечью. — Я просто спившаяся свинья. А ты, ублюдок, всего лишь чертовски похож на моего друга.

С этими словами человек рухнул лицом в дорожную грязь, прямо в лужу под ногами Альпина, мгновенно провалившись в тяжелое забытье.

2

Альпин методично снаряжал свой инкрустированный серебром пистоль, сидя у камина в заброшенном охотничьем домике. В полумраке, разгоняемом лишь капризными языками пламени, он выверенно засыпал порцию пороха на полку, чувствуя его сухой, угольный запах. Рожок послушно скользнул обратно в патронташ. Рядом, в тени, существо, лишь смутно напоминавшее его старого друга, наконец перестало биться в конвульсиях сна. Теперь оно лишь тихо, по-стариковски посапывало у огня, изредка выплевывая в пустоту имя давно мертвой женщины:

— Эмилия...

Капитан не рассчитывал когда-либо снова увидеть Курта фон Штерна. Уж точно не здесь, в городке, который в их далекой, еще не отравленной кровью юности служил им домом. Говорили, что безумие от потери жены толкнуло Курта в самые смрадные бездны и кровавые авантюры Империи. Удалось ли ему отомстить? Альпин не знал. Но он видел, во что превратило горе некогда безупречного клинка — лучшего из агентов самого Верховного Теогониста.

Альпин сделал глубокую затяжку, позволяя горькому табачному дыму вытеснить из легких запах мертвечины. Подбросив полено в костер, он без тени жалости пнул спящего носком тяжелого сапога.

— Если ты одна из шестерок Манфреда... — прохрипел Курт, даже не потрудившись разлепить веки. Голос его был похож на хруст сухих веток. — Да будь ты сам лысый сутенер этих бледных сильванских шлюх... мне плевать.

— К твоему счастью, я не Манфред, Курт.

Фон Штерн скорчил кислую мину, словно хлебнул уксуса. Выглядел он паршиво: лицо — серая маска из глубоких морщин и щетины, глаза — лопнувшие сосуды. Казалось, охотник на ведьм не просыхал с самой осады Праага.

— Так значит... — Курт наконец открыл глаза, мутные и полные желчи. — Раньше это значило бы многое. Не так ли, Альп?

— Время покажет, — холодно отрезал охотник. — Для начала тебе нужно просохнуть.

— Ха! В отличие от тебя, я не пропадал на долгие годы, чтобы вернуться и укокошить бывших соседей.

Курт с трудом принял вертикальное положение, его пальцы судорожно заскребли по полу в поисках привычной тяжести стекла.

— Ты осушил её до дна ещё в тумане, — произнес Альпин, не оборачиваясь.

— Кажется... была ещё одна... в кармане плаща... — прохрипел фон Штерн.

— Больше нет. Я вышвырнул её в окно.

— Ах ты самодовольное дерьмо! — взревел Курт.

Из его рукава хищно скользнуло узкое лезвие. Движение было быстрым, но запоздалым — спирт в крови давно съел былую точность. Альпин, не меняя позы, перехватил его запястье. Пальцы капитана сомкнулись на кости, словно стальные тиски инквизиции. Он медленно повернул голову и посмотрел старому другу в мутные, налитые желчью синие глаза. В этом взгляде была такая пугающая, монолитная целеустремленность, что запал Курта мгновенно угас.

— Ну... — охотник на ведьм обмяк. — Нет так нет.

Наблюдая за тем, как Альпин методично истреблял «жителей» городка, Курт почувствовал забытый укол восхищения. Он вспомнил их первую встречу под знаменами Империи, когда Старый Свет содрогался под натиском Разрыва Мясника. Та кампания едва не захлебнулась в крови. Альпин, тогда еще простой сержант, совершил невозможное: среди хаоса рушащегося храма Мирмидии он голыми руками сорвал тяжелый шлем с головы орочьего вождя. Он выбивал гнилые зубы дикаря кулаками, пока теогонист поставил точку, размозжив череп зеленокожего благословенным молотом о мраморный пол.

Прекрасные были времена... кровавые, но честные. Теперь всё было иначе.

Охотник на ведьм выдохнул, разжал пальцы, позволяя ножу звякнуть о камни, и рывком высвободился из железного захвата. Он бросил короткий взгляд на свою кисть, где уже наливались багровые пятна.

— Стареешь? — процедил он, криво ухмыляясь. — Раньше ты бы сломал мне руку одними пальцами, даже не заметив.

— Раньше, — Альпин наконец отложил пистоль и посмотрел на пьяницу в упор, — ты не был таким жалким.

— Ерунда, конечно, — Курт криво усмехнулся. — Просто тошнит от этой затянувшейся, банальной неясности. Там, за Гранью, я хотя бы обрету нирвану. Наберусь сил, терпения... Мысли в порядок приведу. Там всё станет однозначно. Окончательно.

— Или подохнешь, чтобы стать безмозглой куклой в руках вампиров, — отрезал Альпин. — Что куда вероятнее в наших широтах.

Фон Штерн лишь пренебрежительно фыркнул и небрежно начертил на груди знак двухвостой кометы. Стать рабом кровососов? Ну уж нет. На этот случай у него всегда был припрятан козырь в другом рукаве — алхимическая дрянь, способная в мгновение превратить его плоть в кучу бесполезного, гниющего дерьма, непригодного для некромантии.

— Рано или поздно, Альпин... — выдохнул он, и голос его сорвался в надрывный, лающий кашель.

Содрогаясь всем телом, Курт вновь беспомощно зашарил по карманам истерзанного плаща в поисках заветного горлышка. Тщетно.

Ван Халь молча наблюдал за этим медленным распадом. Он слишком хорошо знал этот ритм. Весь Старый Свет — от вылизанных рыцарских замков Бретонии до ледяных, пропахших кровью пустошей Кислева — содрогался в конвульсиях бесконечной войны. В Горах Края Мира копилась зеленокожая саранча, на юге бесчинствовали ренегаты, а из сточных канав лезли крысоподобные твари. Север же и вовсе дышал чистым безумием Хаоса, выплевывая демонов и зверолюдов. Но здесь, в Остере, затаилось нечто иное. Что-то настолько омерзительное, что заставило лучшего пса Теогониста выплюнуть клыки и потерять веру.

Охотник поднялся с кресла. Его шаги по скрипучим, подгнившим доскам казались грохотом в давящей тишине. Опершись о подоконник, он кожей почувствовал шероховатость дерева, изъеденного древоточцами. Вглядываясь в рокот беспроглядной ночи, Альпин бессознательно впился ногтями в мягкую древесину, оставляя глубокие борозды.

Зазубренная стрела молнии на мгновение выхватила из мрака комнату, бросив на стены уродливые, искривленные тени. Гром ударил следом, заставив хлипкие стены хижины затрепетать.

— Знаешь... — начал Курт, глядя в пустоту остекленевшими глазами. — Я давно ненавижу свою чертову трубку. Но я курю, только когда хочу вспомнить. Этот дым — единственный канат, помогающий вынырнуть из беспамятства, прежде чем тьма окончательно сомкнет челюсти.

Альпин бросил на него тяжелый взгляд через плечо.

— В этом мы с тобой всегда были похожи.

— Верно... — невесело осклабился охотник на ведьм. — Ей никогда не нравился этот дым. Но она всегда была рядом. Сидела, старалась понять... даже когда понимать во мне было уже нечего.

— Ты убил его? — тихий вопрос Альпина прорезал шум нарастающего ливня.

Курт ухмыльнулся, и в неверных отсветах камина его лицо превратилось в пугающую маску мстительного духа.

— Убил ли я Ульриха фон Драка и его безмозглых братьев? О да, старик... Никогда не думал, что запах горящей плоти может быть столь сладостным.

Альпин едва заметно улыбнулся. И в этот миг по стенам лачуги снова пробежал трепет — но на этот раз его причиной был не гром. В ночном воздухе, пропитанном озоном и гнилью, что-то изменилось.

3

Ночь откровений легла на сердце ван Халя липким, черным саваном.

До самых предрассветных сумерек фон Штир выплевывал слова, похожие на сгустки запекшейся крови. Он говорил о Музильоне — проклятой, выпитой досуха земле, где живые давно стали лишь кормом для курганов. Там нечестивый род вампиров набросил на герцогство саван вечной тьмы, и оно сдалось, оступилось, словно девица, загнанная маньяком в глухой переулок.

Крестовый поход рыцарей Бретонии захлебнулся в собственной верности. Лучшие сыны Жиля полегли в прогнившую землю лишь ради того, чтобы восстать рабами проклятой нечисти.

— Король Бретонии пал, — голос Курта дрогнул. — Меровех оторвал ему голову.

«Как это возможно?» — эхом отозвалось в мыслях Альпина. Теперь и в королевстве Бретония есть земля куда живому человеку не сунуться без осинового кола...

— Когда сеча закончилась — ублюдка сразили в спину, — холодно закончил охотник на ведьм. — Но саван тьмы накрыл границы Музильона. Этого достаточно, чтобы понять: случилось нечто непоправимое. Мир надломился, Альп.

Снаружи, прорезая шум дождя, раздался тяжелый, размеренный топот подкованных железом копыт. Земля задрожала. Альпин метнулся к окну, взводя курок и готовясь к последней схватке с небытием.

Однако боевой пыл Альпина мгновенно сменился ледяным недоумением, когда из тумана донеслась властная, лающая речь имперских офицеров:

— Именем Императора! Выходи на свет, падаль! Или примешь смерть от руки сына Зигмара!

Дверь хижины с треском распахнулась. Во дворе, среди грязи и ошметков упокоенных сельчан, сгрудилась дюжина Рейксгвардейцев. Полированная сталь их доспехов тускло поблескивала, отражая всполохи молний. Длинные пики, тяжелые булавы и броня, способная выдержать таранный удар орка — они выглядели как ожившие статуи войны.

При виде шатающегося забулдыги и охотника с инкрустированным серебром пистолем, капитан гвардейцев коротким жестом приказал опустить пики. Под забралами воинов промелькнули глумливые ухмылки, но усатый низкорослый офицер не нашел в этой сцене ничего забавного. Его взгляд был сух и пронзителен.

— Путь от Нульна был вымощен телами моих людей, — он презрительно, словно на кучу навоза, взглянул на фон Штерна. — Я лишь надеюсь, джентльмены... что я рисковал жизнями лучших рыцарей Рейка не ради того, чтобы вытаскивать из канавы двух оборванцев. Скажите мне, что вы стоите этой крови.

Курт с утробным рычанием выхватил из-за голенища узкий освежевательный нож. В его мутных глазах вспыхнула фанатичная решимость — он явно вознамерился преподать зарвавшемуся рейксгвардейцу кровавый урок манер, невзирая на рыцарские доспехи.

Ван Халь среагировал мгновенно. Он перехватил кисть друга, едва не раздробив кость, и резким движением отобрал клинок. Сделав тяжелый шаг вперед, Альпин заслонил собой всклокоченного охотника и посмотрел прямо в прорезь забрала капитана гвардии.

— Найдется что-нибудь выпить, для него? — голос Альпина прозвучал пугающе буднично на фоне лязга стали. — Я хотел бы выслушать ваши вести, господин офицер, прежде чем Курт фон Штир решит, что ваша кожа будет смотреться на стене хижины лучше, чем на ваших костях.

Рыцарь поднял забрало и улыбнулся. Да. Такой ответ его вполне устраивал.