Птица в клетке — время умирать

Существование горячей первой линии фронта само по себе было ошибкой и издевательством над людьми. И все же, в одном из полуразрушенных зданий, в которое я прибыл, размещалась военная часть. Или, скорее, жалкое подобие былого величия той страны, в которой я жил.

Помимо прогнивших стен, разлагающихся, но ещё живых тел на полу и ящиков с боеприпасами, там было ещё кое-что. Часы, из которых каждый час выскакивал кукушка. Правда, так было много лет назад — однажды они сломались, и кто-то неправильно починил их. Вероятно, какой-то мальчик, что был слишком юн, чтобы разбираться механизмах и достаточно взрослым, чтобы умереть ради блага общества. Тем не менее, хоть часы и шли, кукушка из них не выскакивала, а запрыгивала обратно. Все остальное время несчастная пластиковая птица свисала на пружинке над пропастью. Небольшое расстояние в пару метров, в случае падения, стало бы смертельным. Кукушка всегда рисковала упасть с ржавой пружины и встретить свой конец, как собака на минном поле. И все же, она исправно исполняла свой долг каждый день, прячась в своём домике каждый час.

Отчасти, это было её побегом от происходящего вокруг. Может быть, каждый раз, когда она возвращалась в свою обитель, то молилась на нас? За то, чтобы мы тоже могли вернуться домой, минуя смерть.

Хотя это лишь пустая надежда. Мы гибнем, как во время эпидемии. Только это не болезнь. И, в отличии от чумы или холеры, от неё нет никаких шансов выздороветь. Смерть, ласкающая щеки, никуда не отпускает нас от будущего места надгробий. Никто даже не вспомнит о нашей жертве, лишь проводя пустые парады и хвастаясь новой военной техникой. Впрочем, таков мир. Наверное, мы и сами не против умереть за глупую надежду о безветренном будущем.

День проходит так же, как и любой другой, только в этот раз меня сопровождает горькая и тёмная тень. 28 ноября, в 6 часов утра, все живые и способные двигаться бойцы отправятся на передовую. Снова.

От осознания своего скорого возвращения в преисподнюю, я крепче сжимаю ложку. Каша стала совсем не вкусной. Интересно, как там мама? И... Услышу ли я ещё раз, как она произносит моё имя своим тихим, словно раннее утро, голосом? Андрей. В голове всплывает её образ, но так же быстро растворяется, как предрассветная дымка.

Может быть, она будет выкрикивать его над моей могилой, надорвав голосовые связки? Кто знает.

Каждый бой — игра в русскую рулетку. Только вместо одного пистолета на тебя наставлено минимум пять полностью заряженных автоматов. Вернусь ли я?

Мне страшно. Страшно даже подумать о том, что существование моего сознания прервётся.

Кукушка в холле прячется в свой дом, а мне дана команда отбоя.

Какой жёсткий матрас. Не то, что дома. На секунду я вижу перед собой старую, потрепанную временем картину: я, лёжа в мягких одеялах, слушаю, как мама читает мне сказку. Это было так давно, что цвета на картине выцвели. И все же, я представляю их такими же яркими, как и тогда. Они ярко горят в моей душе, обращаясь в пепел и исчезая.

Что, если птица возвращается не домой, а в клетку? Клетка, что была безопасным местом, но душила своими прутьями. Сжимала горло до последнего вздоха, давая чувство страха перед предсказуемостью. Все, чего мне хотелось — сбежать и спрятаться в воспоминания о том времени, когда мир сжимался до одного дома. Когда меня контролировал лишь строгий взгляд матери, а не люди вокруг.

Поэтому я пошёл на войну. Не чтобы защитить родину, а почувствовать свободу. Зависимость не от общества, а от того, прилетит мне пуля в лоб или нет.

Сейчас же я выброшен. Свобода вне прутьев причиняет боль своей внезапностью. Ощущение, словно я свисаю над пропастью, словно та кукушка. Некуда бежать, некуда отступать. Страх и мечта о свободе, даримая клеткой, была куда более сладкой и желанной, чем невозможность спрыгнуть с палубы. Сейчас же, будучи свободным, я чувствую наставленный к моему затылку пистолет.

Перед сном сознание всегда расплывается и ускользает. Ощущалась ли смерть так же? Момент блаженного неведения и отсутствия страха перед новым днём. Момент, который будет длится вечно.

Сладость мирного сна прерывается горьким и грубым голосом командира. Команда "подъём" звучит в ушах, как несколько бомб. Через 2 часа выступать. Еда, а точнее, каша из проеденной молью крупы, вызывает лишь отвращение. Лица вокруг размываются — не важно, кто рядом. Они все равно все умрут, как и я.

Птица прячется в своей клетке, а куча раненных калек выходят в свободный мир, не оглядываясь назад.

Я хочу лишь попрощаться. Не важно, выживу я или нет, едва ли я ещё раз увижу те же самые пейзажи и лица.

Кукушка, кукушка, пожалуйста, слови пулю за меня.

Кукушка, кукушка, пожалуйста, скажи: "Андрей, прощай".

Кукушка, кукушка, пожалуйста, пропой над моей могилой, в унисон с криками матери, отчаянную молитву.