Птичка с крыльями из стали. Том 2. Пропасть Морха

Много пятивех минуло с тех пор, как плечи То̀биша оттягивал мешок с золотом Одры. И с тех пор, как его ступни покрывались мозолями от грубых ботинок. И с тех пор, как жена его Пра̀на была тонка и прекрасна, словно цветущая вишня.

Давно уже Тобиш не носил на плечах ничего тяжелее дорогих накидок. И давно не портил ступни обувью, не сделанной точно под его ногу. И давно не любил жену, которая теперь изо дня в день сидела у окна сгорбленной старухой и смотрела потухшим взглядом вдаль.

Тобиш бывал в ее покоях только по крайней нужде и уповал, что в эту Золотую гонку обойдется единственным визитом, но волею богов он снова оказался здесь. Вздохнул тяжело и нехотя вошел в комнату.

В лицо ему ударил порыв ветра из распахнутой настежь балконной двери. В воздухе пахло недавним дождем и медовицей, круглый год усыпанной похожими на пионы цветами с приторным ароматом. Ее лозы поднимались из мраморных кадок до самого потолка, где сплетались с узорами лепнины.

Здесь было светло и чисто. Натертая слугами позолота мерцала в утреннем свете, и ни единой пылинки ветер не мог слизнуть с покрывал. Занавески звенели стеклярусными нитями, тихо пел у стены фонтан-капелица, и шумел вдалеке Таарсис.

Это была лучшая комната в доме, с великолепным видом на город. Когда-то Тобиш любил встречать здесь рассветы и провожать закаты. Но теперь застывшая у окна фигура жены отпугивала его не хуже Морховой статуи.

Прана уловила шаги мужа загодя и накинула на голову платок, зная, как Тобиш не любит смотреть на ее уродливую старость, напоминающую про его собственный возраст. Прана давно устала от жизни и не принимала даров Одры, которые могли бы продлить ее годы и красоту. Поэтому на фоне жены Тобиш выглядел особенно моложаво, хотя разменял уже девятнадцатую пятивеху.

Он мог бы заставить Прану пить воду с кристаллами утры и лекарства из калаханов, молиться богине о долголетии и носить бессчетные амулеты: он умел напугать жену, знал, как заставить ее делать то, что ему нужно. Однако Тобиш сам хотел, чтобы Прана ушла поскорее к Морху, и только сила привычки держала в нем мысль, будто ему все еще необходим ее дар.

На деле она была лишь вещью в его доме, почти бесполезной, как книга или карта, которую выучил наизусть, но все равно заглядываешь в нее время от времени — убедиться, что помнишь правильно.

Так и Тобиш приходил к жене-провидице во время Золотой гонки, хотя после стольких лет исход испытания не мог быть иным. И теперь, Тобиш был уверен, он обратился к Пране за предсказанием в последний раз, ибо на тринадцатую пятивеху бедняки потеряют остатки надежды, а богачи — остатки сомнений.

Седмарь назад Прана сказала ему: «Бедняки двинутся к первому храму не по дороге, а через лес. На второй день Золотой гонки, в полнолуние, они выйдут на поляну с одиноким деревом и там встретят несущего смерть…»

Едва прозвучали эти слова, как Тобиш развернулся и зашагал прочь, даже не став дослушивать до конца: надо было поскорее оповестить пропащих о том, где устроить засаду. В начале пути бедняков ждет смерть, значит, кто-то убьет их у первого храма, как случилось в прошлый раз — и дело с концом. Эту новость Тобиш и сообщил Совету Вершителей, который он возглавлял со дня Взвешивания, когда перевернул чашу хрустальных весов и добился Великого перехода.

Все успокоились и не ждали подвоха. Напротив, Совет осмелел и согласился проверить, до какой степени смирились низведенные: решено было не опускать в этот раз золотую лестницу, а предложить пятикратную плату за работу в праздничный день.

Как и ожидалось, никто не стал роптать, и все шло как должно, а потом случилось сразу три неприятности.

Перед Тобишем, словно зубатый кит из моря, вынырнул тот, чьего лица, хоть оно и было куда моложе, чем у его старухи-жены, он не хотел видеть во сто крат сильнее — своего бывшего соперника.

Минуло двенадцать долгих пятивех, но Тобиш все еще помнил эти пронзительные серо-голубые глаза, и эту выправку, что не менялась, даже когда он таскал ночные горшки и ведра с помоями. И этот зычный голос, пусть и покоробленный временем.

Тобиш не знал его имени. Кажется, слышал в самом начале Золотой гонки, но забыл. А потом, когда свершился Переход и по традиции проигравший исчий должен был прислуживать победителю целую пятивеху, Тобиш не интересовался, как его зовут — слишком уж велика честь.

Новоявленный бедняк отслужил свое и убрался прочь из Таарсиса, подальше от собственного позора. Где он скитался и прятался все эти годы, Тобиш не знал и не думал об этом. Был уверен, что его соперник давно уже канул в Морхову пропасть, и может, с концами, как пропащий.

Но он предстал перед ним прямо на площади у главного храма, где они встретились впервые. Все такой же высокий и статный, увешанный столькими амулетами, будто его Гонка продолжалась до сих пор. И с золотой катушкой в кармане.

На какой-то миг Тобиш словно бы оказался в далеком прошлом и вновь увидел перед собой богача, а себя ощутил низведенным. Прежде чем он победил, весы не колебались долгих три числа Одры, а свою первую пятивеху, проведенную в Верхнем городе, Тобиш почти не помнил. Он вырос бедняком, и когда предстал пред соперником из Вершителей, испытал страх, теперь напомнивший о себе.

Проклятый старик тут же воспользовался этой заминкой и подловил его. Разжег потухший в головах низведенных костер, заставив опустить золотую лестницу. А эта дерзкая красноголовая девчонка оскорбила правнучку Тобиша и взбаламутила народ. Да еще выбрала исчего, который привел в ужас весь Таарсис, пройдя через врата Одры с тенью Морха, какой не всякий пропащий может похвастаться. И даже не всякий храмовник.

Все это так растревожило Тобиша, что он хотел снова наведаться к Пране еще в день Отбора, но одернул себя. Двенадцать пятивех подряд Вершители удерживали весы в одном положении, разве станет он сомневаться в своем могуществе теперь? Все эти раздражающие мелочи — лишь предсмертные попытки падали укусить руку хозяина.

— Бедняки подохнут, не дойдя до первого оплота богини, — повторил он себе. — Старуха никогда не ошибается в предсказаниях.

А теперь Тобиш держал в руке письмо, привезенное гонцом из Взморского[1] храма Одры. И это письмо гласило, что исчие пересекли границу и вошли в зону поиска артефактов, и никакой смерть несущий их не остановил.

Тобиш был бледный и злой от своего промаха. Почему он тогда не дослушал предсказание до конца? Придется теперь оправдываться на Совете. Но больше, чем стыд из-за этой ошибки, его мучил тревожный вопрос о том, как удалось низведенным зайти так далеко.

— Ты сказала, у первого храма они встретят несущего смерть, — бросил Тобиш, опустив приветствие. — Но они добрались до него живыми.

— Я не говорила, что они умрут.

Прана зябко куталась в накидку. Она вечно мерзла, но никогда не закрывала балконную дверь, хотя Тобиш ни разу не видел ее на самом балконе: Прана боялась высоты, а эта башня была самой высокой в городе после храмовых. Тобиш гордился этим и, несмотря на возражения жены, выбрал спальней самую верхнюю комнату.

Он давно не любовался видом отсюда, но не хотел переселять Прану в другие покои. Жену, думалось Тобишу, лучше всегда держать в страхе. Открытая дверь на балкон создавала для нее иллюзию свободы, но и только. Прана не могла ни ступить на него из-за боязни высоты, ни сброситься вниз — богиня навечно проклинает не только убийц, но и людей, не ценящих собственную жизнь: упадешь в Морхово ущелье по своей воле и уже не поднимешься к свету.

— Теперь я готов слушать тебя до конца, — сказал Тобиш, скрипнув зубам от раздражения.

— Они пройдут первый храм, — поведала ему Прана ломким дрожащим голосом, — и пройдут второй.

Тобиш невольно сжал кулаки.

— Пройдут и второй? Как такое возможно?

Эти слова были словно пощечина для него. Уже давно бедняцкие исчие не забирались дальше первого храма, а теперь вдруг пройдут второй? Тобиш затаил дыхание. Он поймал себя на мысли, что боится услышать продолжение.

— На пути ко второму храму они опять выберут не ту дорогу, что все ожидают, — пояснила Прана. — Это сперва убережет их от опасности, но после приведет к еще большей беде.

Тобиш разжал онемелые пальцы, болящие от врезавшихся в кожу колец.

— Говори, — потребовал он.

В комнату ворвался особенно сильный ветер, и Прана придержала платок.

— Они заберут себе то, что ты обещал пропащим. То, ради чего они согласны тебе помогать. То, что прячут Амаритовые горы. Забрав это и не ведая, что именно несут с собой, они минуют второй храм, ступят на земли бога смерти и направятся к его обители. Но пройти к храму им не дадут. Пропащие узнают, какое сокровище оказалось в их руках, и стекутся за ним со всей империи. И так на пути к оплоту Морха бедняцкие исчие окажутся в пропасти.

Тобиш нервно хохотнул и едва сдержался от того, чтобы выплеснуть тревогу целиком громким раскатистым смехом. Памятуя о своей недавней ошибке, он спросил:

— Что будет дальше?

— Дальше не вижу, — отсекла Прана. — Дальше второй пятидневки видеть я не могу.

— И правда. — Тобиш все-таки рассмеялся. — Как я забыл? Значит, бедняки возьмут себе то, что я обещал пропащим, а те прознают об этом и придут забрать плату, и так исчие окажутся в Морховой пропасти?

Прана кивнула.

— А что наши дети?

— Они придут в храм темного бога загодя и полные золота, а бедняки окажутся в ущелье в тот день, когда им положено будет посетить Морхову обитель. Дальше я не вижу.

— Дальше тебе и не надо видеть.

Тобиш усмехнулся и покинул жену без прощаний, спеша успокоить Совет.

«Бедняки доберутся до половины пути, но так даже лучше, — рассуждал он про себя. — Новости дойдут до нижних городов, и там зародится надежда. И когда исчие умрут, эта надежда умрет вместе с ними. На сей раз окончательно. Ибо нет убийцы веры хуже, чем несбывшиеся ожидания. Разбитая надежда губит сильнее ее отсутствия. Осталось только отправить гонцов и распустить слухи среди пропащих по всей империи, чтобы как можно больше их собралось у второго храма к середине Золотой гонки».

[1] Храмы получают названия от крупных городов, к которым находятся ближе всего и от которых получают большую часть снабжения.