Пульс

Галстук впился в горло. Но я намеренно не отпускал его. Смотрел в зеркало. Как медленно выпучиваются глаза, как безмолвно открывается рот, как краснеет лицо. Не могу больше!

Дёрнул — едва не порвав узел. Рот тут же с жадностью начинает вдыхать воздух. Как никогда необходимый! Оттянул ворот — в попытке поймать больше.

По лестнице слышатся осторожные шаги, Элла медленно ступает, опираясь на свою палку.

— И зачем ты встала! — Она, как и я, одета... Если это можно так назвать, празднично. Белое тонкое платье с несколькими неподходящими по цвету заплатками, туфли, которые давно стали малы и только больше усложняют шаг. Но других у нее нет, а за обычные рваные ботинки жандармы побьют.

— Я должна пойти, — выдавливает сестра, опираясь на моё плечо. Её русые волосы заплетены во что-то сложное. Но всё по правилам: никаких распущенных, никаких кос, так, чтобы было чётко видно лицо. Худое, осунувшееся, с впалыми щеками и острыми скулами.

— Мы бы смогли объясниться с жандармами, — начинаю я, но Элла прерывает меня.

— И чтобы они сказали? Серьёзно разрешили бы остаться? — Её глаза красные от слёз, а губы всё ещё дрожат. Руки трясутся, словно она вот-вот упадёт.

— Дин! Дин! — Мама стремительно выбегает из кухни. Тоже заплетённая, тоже в выцветшем платье. — Галстук сбился! А брюки? Где ты успел помять брюки? — Она хватает мой разваливающийся в руках галстук, бережно перевязывая его. Не знаю, можно ли назвать этот огромный, размеров на пять больше меня, мешок брюками... Но если её это устраивает, что ж, я согласен. Эти — отца, а других «приличных» у меня нет.

— Готово, — из маминых глаз льются слёзы, она не пытается сдержать их, стереть, прекратить. Они, казалось, вообще не смущали её. Она смеялась, говорила, что мы красавцы, но лицо всё краснело и краснело...

Я беру Эллу за талию, она кладет свою бледную руку на моё плечо, мы выходим из дома. Слишком рано. Но сестра едва передвигает ногами, поэтому нам требуется больше времени, чтобы дойти до площади.

Жандармы активнее, чем всегда, шныряют по улицам, заглядывают в переулки, стучат в окна, призывая людей подняться и пойти. Пойти смотреть казнь.

Я чувствую, как Элла постоянно сжимает в кулак лежащую на плече руку. Словно тоже боится разрыдаться.

Солнце слепит глаза, но воздух, как обычно, сырой. Устраивать казнь за день до Пульса. Сущий бред!

Земля под ногами мокрая, мы то и дело перепрыгиваем через лужи, наляпываем на белые туфли тёмные куски грязи.

Повсюду вонь от рыбы, тухлость, от которой хочется заткнуть нос. Сегодня она хотя бы без запаха крови от постоянных увечий.

Когда мы подходим, понимаем, большинство уже здесь.

Перепуганные, но в идеально выглаженных «нарядах», народ столпился у закрытых на сегодня магазинов. Тишина... Да такая, что слышно смех. Его смех... Приговоренного. Эссеиста.

Элла не выдерживает, я тут же затыкаю ей рот рукой. Нет, только не здесь. Жандармы нам этого не простят.

Мать бросается успокаивать её шёпотом, чтобы лишние не услышали. Где-то плачет ребёнок, но затихает так же быстро, как Элла. Конечно. Им нужно, чтобы все смотрели!

Огромный экран, повешенный на массивное кирпичное здание, завтра будет транслировать Столицу. Но сегодня на нём грязное, в запёкшейся крови лицо мистера Са́йлора. Рядом, на подмостке, виселица. Крепкая, как ничто другое в нашем секторе. Но снизу, в той огороженной зоне, где так давно стоял и я, держа на руках ещё совсем маленькую Эллу, теперь не стоит никто. Потому что у Сайлора родни нет. Или... Почти нет. Но... Может, это и к лучшему. Быть буквально под прицелом — не самое приятное чувство.

Погода словно сама душит. Слишком жарко, а ветра всё нет и нет... Пыль и песок поднимаются ввысь, клубятся, забираются в нос, пачкают одежду.

Белый — знак мира...

Я осмелился. Поднял глаза на Сайлора, видел, как он то и дело останавливал взгляд на Элле. Улыбка бледная, но такая лёгкая. Словно мы встречались не на казни, а просто по пути на работу. Словно буквально через секунду он опять пристанет ко мне с каким-то глупым разговором, мы будем вдыхать запах кислой рыбы, будем заматывать резанные об лески руки. Я буду слушать не потому, что интересно, а потому, что мне банально жаль одинокого мужчины. Но... Если бы завтра я снова встретил его на криво вымощенной дорожке до порта... То вник бы в каждое слово.

И где здесь мир?

Жандармы начинают пальбу, привлекая всеобщее внимание. Я трясу головой, возвращаясь в реальность, слабо улыбаюсь узнику в ответ, но он уже не смотрит на меня. Со ступенек соседнего здания медленно спускается мэр. Худощавый, как и все, в сильно накрахмаленном воротнике (где он только взял картошку?!) он, высоко подняв голову, поднимается на помост ступенькой ниже, чем виселица.

— Дорогие друзья, — театрально начинает он, и я слышу, как сзади кто-то усмехается. А потом слышу спусковой курок. И вот снова тишина. — Мы собрались, увы, по очень неприятному событию...

Когда он поймёт, всем плевать на его фамильярность.

Элла обмякла в моих руках.

— Тебе нехорошо? Из-за болезни или казни Сайлора? — Но в ответ молчание. Она поджимает губы, прожигая своими красными глазами так красиво одетого мэра.

Мама подбегает и подхватывает Эллу с другой стороны. Да, стало легче.

— Эссеист номер шестнадцать, — Величаво говорит уже капитан жандармерии. Невероятно толстый, в чудом сидевшей на нём форме, нитки которой вот-вот готовы были разорваться.

— И как ступенька не провалилась? — Усмехаюсь я. Но Элла по-прежнему молчит.

Капитан продолжает своим стальным, прокуренным голосом.

— Приговорён за написание, — Он хмыкает, не сдержавшись, — За написание текста под названием «Свобода слова».

Я чувствую, как в горле пересыхает. Палящее солнце давит всё больше, рубашка прилипла к потной спине, ноги в этих странных шароварах готовы подкоситься. Ещё один вопрос, а потом всё.

— Интересно ли публике знать подробности ужасной рукописи? — Опять. Обращается с нами, словно мы интеллигенты из столицы, а не обычные работники, каждый день по пояс стоящие в ледяной чёрной воде. Я уже начинаю закатывать глаза, как голос вводит меня в оцепенение.

— Да. — Говорит он. Тихий, болезненный, но такой твёрдый.

Элла.

— Да. — Подняв русую голову, бесстрашно повторяет она.

Мэр в замешательстве. Переводит взгляд то на неё, то на капитана. Но уже поздно.

— Да! — Перехватывают в толпе.

— Да! Да! Да! — Бодро скандируют люди.

Сайлор улыбается. Улыбается так бесстыдно и дерзко, словно он — новый король мира, способный что-то изменить в системе.

Крик вибрацией разносится по телу, и голоса на разные лады кричат:

— Мы хотим знать, за что вы убиваете!

— Грязные твари!

— Мы хотим правды!

— Правды! Правды! Правды! — Как мантру повторяет обезумевший народ. И я не могу молчать. Кричу так, что ушные перепонки готовы лопнуть, горло рвётся в клочья, голос срывается на хрип — это первое «да», произнесенное за множество лет. Не по приказу жандарма, а по собственной воле... Это... Это не может не заставить кровь буквально вскипать!

— Тишина! — Пытается орать мэр. Одно движение руки, и несколько выстрелов жандармов тут же успокаивают озверевшую толпу. Люди закрывают уши, инстинктивно ложатся на землю.

— Назвать Столицу монстром.

Назвать президента тираном. Сравнить весь наш мир с временем правления какого-то... Выдуманного правителя-деспота! Обозвать священную церемонию Пульса — оружием кровожадных зверей. Это, по-вашему, нормально? — Срывая голос, орёт мэр.

Толпа молчит. Нет. Нет... Это, конечно, неправильно.

— Ложь, — шёпотом выдавливает Элла, так, чтобы мог слышать лишь я.

— Что? — Произношу одними губами.

— Там написано не так... — Резкий скрип помоста.

Им надоело болтать. Крупный жандарм, взяв на прицел Сайлора, повёл его прямо к виселице. Эссеист встаёт на чурку, окидывает мэра и капитана презрительным взглядом.

— Вам есть что сказать, господин... Э... Э, — Мэр замолкает.

— Сайлор, — подсказывает кто-то из жандармов.

— Господин Сайлор!

Сайлор водит своими тусклыми глазами по людям, словно изучает каждого... Или пытается запомнить. Напоследок.

Взгляд опять падает на Эллу. Он подмигивает ей, я чувствую, как она до скрипа сжала зубы.

— Вы даже не запомнили моего имени, господин мэр, — Он говорит медленно, намеренно растягивая каждую букву.

Ухмыляется.

— Идите к чёрту! — Голос тут же срывается на крик. — Горите в аду, мра...

Ему не дают закончить. Петля закидывается на шею, чурка с грохотом вылетает из-под ног.

Элла утыкается мне в плечо, рубашка темнеет от слёз.

Кто-то охает. Кто-то закрывает глаза. Где-то вновь плачет ребёнок. Но я не в силах. Не в силах оторвать взгляд от тела в конвульсиях. От бледного лица с впалыми щеками. От рваной дырявой кофты.

Не могу.

Жандармы начинают пальбу. Праздничную. Знак, что ещё один преступник повешен.

Завтра будет так же... Только завтра сектор лишится двоих. Пульс заберёт своё.

Выстрелы не утихают.

Даже когда мы на негнущихся ногах покидаем площадь.

Когда заходим в пустой дом.

Когда я сажусь на кровать, тупо смотря перед собой.

Это не кончается.

Стук в окно. Тихий с виду, но сегодня всё кажется слишком громким. Даже собственное дыхание. На улице глубокая ночь, разлепляю сонные глаза, но не вижу даже собственных ладоней у лица.

— Дин! — сдавленно шипит Нат. — Ты где, быстрее!

А я и забыл. Несколько раз бью себя по щекам в попытке проснуться. Осторожно, чтобы не разбудить спящую на соседней кровати Эллу, хватаю с пола куртку, натягиваю привычные штаны. Это уже не тот мешок, да, пускай заплаток на них больше, чем настоящей ткани, да и молью они проедены раз сто, ткань груба, а швы расчёсывают порой до крови кожу, всё это уже так привычно, что даже если бы вдруг у нас неожиданно появились бы деньги и мама смогла купить мне нормальные штаны... Мне было бы жутко неудобно в чистом и новом куске ткани.

Ставня чуть скрипит, стоит мне открыть её. Оглядываюсь на освещённую одним фонарем где-то вдалеке улицу.

— Чисто, — шепчет Нат из-за угла.

Прыгаю, стараясь быть как можно тише. Жандармы не спят никогда.

— Придётся идти через площадь, — говорит Джон, утирая своей огромной рукой снова разбитый где-то нос.

— Жандармы проверили её меньше тридцати минут назад, теперь точно не сунутся, — Нат ухмыляется.

И мы осторожно выходим на «дело», так это звать лучше всего. Лишь бы другие не успели...

Луну скрывают плотные тучи, душно, но даже это не избавляет от плотного запаха тухлятины. Он, казалось, въелся в каждую клетку нашего тела. Клянусь, даже умру я, пахнув рыбой. А с учётом того, что всех мёртвых мы отправляем в океан... Эх. Жить мне с рыбой до конца света.

Джон резко взмахивает рукой. Мы забегаем за ближайший угол дома. Вжимаемся в стену, надеясь стать невидимками.

Шаги. Тяжёлые. Уставшие. Жандармы.

Сердце пропускает удар. Заметят — и всё. Пульс.

Подсвечивая тусклыми фонариками, они лениво слоняются по улице, ища таких же, как мы. Нарушающих режим.

Всегда в белом... Элла как-то сказала, что их руки красные... От крови. Элла любит говорить красиво, я — нет. У меня другая привычка. Думать о всякой ерунде в моменты, когда страшно. Как сейчас. Руки вцепились в деревянные доски, я чувствовал, как щепки занозами входят в кожу. Песок под ногами затягивал в себя, когда слабый луч света оказался совсем близко. Я слышал, как Нат затаил дыхание. Лишь бы мы не отбросили тени.

Джон кивает в сторону тёмного переулка, прямо слева от нашего убежища. Улучить момент. Юркнуть туда... И всё! Несколько секунд безопасности нам обеспечено. А там уж мы так драпанём!

Я киваю, Нат тоже.

Ждём.

Ждём и ждём.

Когда жандармы начнут осматривать другую сторону улицы. Свет потихоньку уходит из-под ног.

Секунда...

И мы уже глотаем песочную пыль.

Духота сковывает, не даёт дышать, вырывает последние силы.

Но свет отдаляется, голосов нет, а спасительная темнота совсем близко. Вбегаем в переулок, стёкла выбитых фонарей предательски скрипят под ногами, перемешиваясь с кучами мелкого мусора. Но неожиданно дует ветер, такой долгожданный! Я не могу. Не могу сдержаться. Смешок вырывается сам собой. Тут же закрываю рот.

— Я уж думал, всё, — сам еле сдерживаясь, прикрывая кривой рот, говорит Нат.

Я падаю на землю, опираясь о шершавый ствол. Делаю глубокий вдох, оттянув горло кофты, холодный ветер обдувает потную кожу.

Джон широко открывает рот, тут же кашляет, прикрывшись драной курткой. Света нет, но глаза привыкли.

— Всё. — Выдавливаю я, сам не понимая, почему так хочется смеяться. — Всё! Пульс! Нат беззвучно хохочет, опираясь о хлипкие остатки забора.

— Пульс! Боже! Мне осталось два месяца до девятнадцатилетия! — Он вскидывает руки вверх в молебном жесте. — Господи! — шепчет он, — если я действительно для чего-то нужен, пусть меня завтра не заберут!

— Сколько раз привлекали? — серьёзно спрашивает Джон. Ему легко говорить! Девятнадцать исполнилось ещё полгода назад. Он — один из тех, кого завистливо называют «выживший». Пережить девятнадцать лет — это правда успех, достающийся немногим.

— Раз... Пять, — задумчиво произносит Нат. — За мелкие косяки на работе. Почти...

— А тебя?

— Тоже. — Не задумываюсь я.

Идеальным быть невозможно. Вернее... Нельзя. Кого же тогда Столица будет перевоспитывать? Кто полезет добывать долбаный Ауринум в попытке доказать свою верность? Я не убийца. Не вор. Почти... Но неправильно шил сети, украл хлеб в столовой для Эллы, когда та совсем заболела и не смогла прийти на работу, ловил рыбы меньше чем надо, так как была гроза, а на тот свет мне ещё не хотелось. С виду — ничего страшного. Но кто знает. Вдруг в этом году Пульсу нужны не убийцы с эссеистами, а обычные люди, старающиеся выжить.

— Ладно. Пора. — Нат встаёт.

Дом Сайлора должен быть недалеко, осталось лишь миновать площадь. Но там света побольше. И здание мэрии.

Я осторожно просовываю голову между узким проёмом домов.

— Никого.

Лишь пыль, клубившаяся у покосившихся домов. Хочу закрыть глаза. Не хочу снова оказаться на площади. Завтра. Уже завтра снова придется стоять там.

И так же трястись. Но уже за свою жизнь. И за Эллы. Вдруг её заберут за то, что она пропускала работу? Кладу руки в дырявые карманы, как можно ниже опустив голову.

Но резко бьюсь об застывшего впереди Джона.

— Что за... — слово застревает в горле.

Они до сих пор не убрали тело. Сайлора. В слабом мерцании огромного экрана у него за спиной отчётливо видны большие стеклянные глаза.

Я чувствую, как голова начинает идти кругом.

Его руки сжаты в кулаки, мёртвые пальцы словно пыталась спрятать что-то.

Тошнота подступает к горлу. Но я заставляю себя смотреть.

На натянувшуюся под весом верёвку. На распухшие пальцы. На синюю кожу.

Смотреть до конца.

Ветер покачивает тело. Теперь мне кажется, что его глаза смотрят прямо на меня. Мёртвые. Но всё такие же бесстрашные. Всё такие же... С дерзким прищуром. Он словно что-то хочет сказать. Но не может.

— Простите... — немеющим языком произношу я, словно извиняясь за то, что хочу сделать. Хотя в глубине души понимаю, он не осудил бы.

Нат трогает меня за плечо. Я вздрагиваю, друг зажимает мне рот рукой. Вовремя. Иначе мой крик разбудил бы всю улицу.

Сворачиваем за последний поворот, и вот дом бывшего эссеиста предстаёт перед нами во всей красе.

Джон осторожно дёргает дверь.

— Заперто. Значит, мы первые.

— Я знаю, где ключ, — выпаливаю я, к удивлению друзей. Поднимаю руки к балке над дверью, шарю по гниющим доскам. Есть!

Железный огрызок тяжело прокручивается в двери.

Нат включает фонарь, я закрываю дверь, Джон шторы.

Мы начинаем работу.

Дом эссеиста больше привычных в седьмой зоне домов. На первом этаже широкая гостиная, переходящая в кухню и дверь в кабинет. На верху маленькая комнатка с узким коридором.

— Гляньте! — воодушевлённым шёпотом говорит Нат, спускаясь по шатким ступеням. В его руках как-то небольшая коробка жёлтого цвета с чем-то большим в середине. — Табак! — объясняет он, видя наши недоумевающие лица. — Прикиньте, как зайдёт на рынке. А коробочку можно какой-нибудь барахольщице толкнуть.

— Я нашёл только еду, — Джон выходит из кухни, неся консервы?! Серьёзно!?

— Это нам. — Говорим мы одновременно с Натом. Еда — вещь важная для всех, но кто нашёл — тот и съел.

Богатство летит в два мешка: в большой, с огромной заплаткой для того, что мы продадим на рынке, и в маленький для нас.

Эссеист жил не так уж плохо. Понимаю теперь, почему Элла так с ним сдружилась. У него было чем поживиться. Сухари, консерва, какие-то крупы. Мы, как ошалелые, сметали всё, что видели. Этого же хватит... Ну на неделю при дележке на каждую из наших семей! Да, есть всё не за раз, добавлять свою еду... Но, Боже! Крупа! Небольшой мешочек, но какими же сладкими казались зерна.

Как гадко урчал живот и собиралась во рту слюна, стоило взглянуть на связку крошечных сухариков.

Голод сильнее всего.

Мы берём по одному. Только один. Потом поделим всё поровну.

Как же вкусно! Аромат сухого хлеба будоражит организм до невозможности!

— А кучеряво жил! — фыркает Нат, складывая в мешок какую-то статуэтку.

— А скоро кучеряво заживем мы. — Говорю я, открывая дверь кабинета.

Много брать нельзя, заметят жандармы при обыске. Но чуть-чуть... По мелочи... Можно. Нечестно? А что такое «честно»? Я есть хочу. И жить. А все эти бесчисленные статуэтки, табак и какие-то мелкие коробки можно обменять на рынке. Да всякое барахло принимают даже в долбанной закусочной! Там пара пуговиц, моток ниток или та же самая коробка — вполне себе плата за тарелку супа. А если набить коробочку ягодами, растущими в лесу... Да мне цены в глазах хозяйки не будет! Надо только улучить момент. Завтра после Пульса пойду обязательно.

Я открываю ящики стола. Бумага... Бумага... Откуда столько? Стараюсь брать только чистую. На грязной ещё неизвестно, что написано.

Сажусь на корточки, постукивая по крышке в поисках тайников.

Джон уже тут, складывает мятые листы.

— Может, карандаш у него взять? Мой почти закончился.

— Не наглей, — слышим мы Ната из зала.

— Бери, бери... — Я стучу дальше. Не поверю, что у эссеиста нет ни одного тайника! Прятал же он где-то раньше свои рукописи во время проверки. — Есть! — Глухой стук наконец-то слышится в стене.

Джон светит на меня, пока я всячески давлю на крышку. Наконец та поддаётся.

— Что там?

Я приглядываюсь. Всего лишь?! Руки шарят по ящику, но там одна...

— Бумага, — разочарованно выдыхаю я, хватая первый попавшийся лист. Свечу на него. Почерк кажется знакомым, кривые, чуть поваленные влево буквы.

— Что это? — Джон направляет фонарь прямо в лицо. Я тут же жмурюсь.

— Без понятия.

Глаза медленно начинают бродить по слабо написанным карандашом словам.

«Сегодня ты спросила меня: «Что такое свобода?»

Я ответил: «Это когда ты не боишься говорить».

«Ну мы же разговариваем!» — удивлённо отвечала ты, округлив глаза.

Но это другое.

Это когда мы не боимся говорить здесь и сейчас.

Говорить о том, что в зонах не хватает элементарного хлеба.

Что в третьем секторе люди массово умирают из-за радиации.

Что в двенадцатом дети заворачивают сладости и хлеб в красивые обёртки, в то время как их животы сводит от голода. Но кусочек — и жандарм уже выстреливает в хрупкое тело.

Что никакого «права жизни» в шестнадцатой зоне нет. Тюремщики никогда не выбираются.

Что люди из четвёртого не знают ничего, кроме рабских команд. Хотя... Да все шестнадцать зон знают лишь их.

Что такое свобода?

Моё мнение.

Мои желания.

Моя смелость.

Смелость сказать, что Пульс — не перевоспитание «неблагонадёжных», а лишь убийство ради камня.

Камня. Без которого Столица не сможет существовать.

Но стоит ли камень детской крови?

Стоит ли стольких переломанных судеб их близких, оставшихся в зонах?

Мой ответ:

Нет.»

Я с трудом отрываю взгляд.

«Там написано не так.»

Голос Эллы сегодня на площади. Там. Но ей-то откуда было знать?

Нат осторожно трясёт меня за плечо.

— Пора уходить. Скоро рассвет.

Я не шевелюсь. Они оба поняли, что это — не просто бумага. Я держу в своих руках смерть Сайлора.