Пункт приема горя

Мою бабушку зовут Нина Карловна. Ей семьдесят три, она носит халат в цветочек и варит борщ, от которого плачут даже те, кто не умеет плакать.

Ещё у неё есть бизнес.

— Бабуль, — спросила я вчера, застав её за странным занятием. — Ты чего делаешь?

Она сидела за столом, перед ней стояла банка, а в банке что-то дымилось. Серым таким, густым дымом, как от сырых дров.

— Горе перерабатываю, — сказала она буднично. — Не мешай, собью настрой.

Я села напротив. Смотреть на дымящуюся банку было жутковато и залипательно одновременно.

— Какое горе?

— Разное, — бабушка помешала ложкой. Внутри что-то булькнуло и, кажется, вздохнуло. — Вот это, например, от тёти Зины из третьей квартиры. У неё муж ушёл к молодой. Она неделю ревела, потом пришла ко мне. Говорит: «Нина Карловна, заберите, я так больше не могу».

— И ты забрала?

— А чего добру пропадать? — бабушка пожала плечами. — Это ж горе. Оно ценное. Из него знаешь сколько всего сделать можно?

— Например?

— Ну, смотри. — Она достала из шкафа другую банку. Там плавало что-то желтоватое, похожее на медузу. — Это обида. Тоже от Зины, но старая, прошлогодняя. Я из неё лимонад сделала.

— Лимонад?

— Ага. Кисленький такой, щиплет язык. Петрович из пятьдесят второй любит. Он вообще на обидах сидит, у него их много. Приходит раз в неделю, я ему стаканчик наливаю. Он пьёт и радуется. Говорит, вкус детства.

Я смотрела на бабушку и пыталась понять, сплю я или это реальность.

— Бабуль, а откуда у тебя это… умение?

Она вздохнула. Отставила банку. Посмотрела на меня поверх очков.

— А ты думаешь, я просто так всю жизнь прожила? Я, дочка, столько горя перевидала, что могла бы утопиться и не выплыть. Но я не топилась. Я его перерабатывала. Сначала для себя, потом для соседей, а теперь, — она кивнула на полку, где стояли банки, — теперь это бизнес.

Я подошла к полке. На банках были наклейки: «Тоска (экстра)», «Разочарование (лёгкое)», «Страх (ночной)», «Одиночество (субботнее)».

— А это что? — я взяла самую красивую банку, с золотой крышечкой. Внутри переливалось что-то радужное.

— А это счастье, — сказала бабушка. — Но оно не моё. Мне его принесли на хранение.

— Кто?

— Молодой парень из сороковой. Влюбился, боялся спугнуть. Говорит: «Нина Карловна, спрячьте, а то я лопну от счастья, ещё не вовремя». Я спрятала. Пусть полежит, дозреет.

Я поставила банку на место. В голове не укладывалось.

— Бабуль, а зачем ты мне это рассказываешь?

Она сняла очки, протёрла их краем халата.

— А затем, что у тебя, внучка, горе большое. Я вижу. Ты думаешь, я не замечаю, как ты по ночам не спишь, как в подушку ревёшь, как улыбаешься через силу?

Я молчала. Потому что она была права.

— Давай сюда, — сказала бабушка и протянула руку. — Я переработаю. Легче станет.

— Бабуль, так не работает. Это же не вещь, это…

— Это сырьё, — перебила она. — Самое ценное сырьё на свете. Из горя можно сделать юмор, из обиды — сарказм, из страха — драйв. Ты думаешь, откуда у великих комиков их шутки? Они горе переработали. Только они не знают как, у них интуитивно получается. А я знаю рецепт.

Я смотрела на неё. На банки. На дымящуюся кастрюлю.

— И что я получу взамен?

— Лёгкость, — сказала бабушка. — А через неделю — новое горе. Оно всегда приходит, если живёшь по-настоящему. Но ты уже будешь знать, что с ним делать.

Я протянула руку.

Не знаю, что она там взяла. Но через час я впервые за полгода засмеялась в голос. А через неделю написала рассказ, который собрал тысячу лайков.

Про бабушку, которая перерабатывает горе.

Теперь она зовёт меня младшим партнёром.

Пишу пока пишется