Пурпур и сталь

1.Пленники Эвтерпы

В мире, где грань между гением и безумием истончилась до прозрачности, стояла клиника “Эвтерпа” – учреждение с благородным именем музы поэзии и зловещей сутью экспериментальной лаборатории. Ее стены, выкрашенные в цвет запёкшейся крови, хранили молчание, а коридоры тонули в полумраке, пронизанном лишь тусклым светом ламп под абажурами из матового стекла.

Здесь, в палате № 17, жил писатель. Его имя давно стерлось из памяти даже у него самого, остались лишь инициалы на бирке больничного халата: А.В. Но, он помнил, как попал сюда: череда неудачных публикаций, отчаянные попытки найти “свой голос”, бессонница, срывы. Потом – звонок неизвестного благодетеля, обещание “исцеления творчества”. Теперь его дни текли в ритме инъекций и страниц.

Каждое утро в палату входили медсестры. Их лица скрывались под странными резиновыми масками, изображающими полную безучастность и отрешенность, а истинный цвет глаз – за черными зеркалами одинаковых линз. Движения были механичны, словно у заводных кукол. Они вкалывали препарат, вязкую субстанцию цвета разбавленного вина, и молча уходили. После укола разум А.В. вспыхивал: слова лились рекой, пальцы судорожно выводили строки на бумаге, а реальность растворялась в вихре образов.

– Мы все здесь узники. – Шептал он, глядя на кровавые разводы на манжетах. – Но если безумие – цена за истину, сколько строк я смогу купить?

2. Красный брат

В палате № 18 обитал Робот. Его корпус, собранный из красно-черных панелей, мерцал в полумраке, будто угольки в остывающем костре. Он не был обычным механизмом: в его схемах пульсировал алгоритм творческого самосознания – плод тайных экспериментов доктора Григоровича.

По вечерам А.В. и Робот бродили по коридорам. Их шаги эхом отдавались от стен, а тени сплетались в причудливые узоры. Они говорили о писательстве – о метафорах, что ранят глубже клинка, о ритме, что гипнотизирует, как бой барабанов, о правде, что прячется за маской вымысла.

– Я удивлен. – Произнес однажды А.В. глядя в стеклянные глаза робота, что тускло алели. – Ты пишешь, как человек!

– Это верно. – Отозвался робот, и дважды механически моргнул. Его голос звучал как скрежет металла по стеклу. – Но меня создавали по образу и подобию человека. Главное мое подобие в том, что мой разум учится. Он впитывает боль, радость, страх – все, что делает текст живым.

– Ты пишешь быстрее, чем я, и даже красочнее, – вздохнул А.В. – А любишь ли ты это дело так же, как я?

– Люблю, – ответил Робот. – Я создан не просто по подобию человека, а по твоему подобию. Мы почти братья. Мои схемы копируют не только структуру твоих нейронных связей, но и хаос твоих эмоций.

А.В. замер. В алых глазах робота мелькнул вдруг отблеск чего-то человеческого – то ли сочувствия, то ли тоски.

3. Условие доктора Григоровича

На следующий день в их мир вторгся доктор Григорович. Он вошел ближе к вечеру, когда они сидели в одной палате и беседовали о писательском ремесле. Не стучась, он открыл дверь, высокий, сухопарый, с глазами холодными, как лед на краю пропасти. Его белый халат был настолько безупречным, что казался доспехами, а улыбка – трещиной на фарфоре.

– Ваши рукописи… – Он положил на стол две папки, красные, как запекшаяся кровь. – Они почти идеальны. Но ни в одной нет финала.

Он облокотился на стол, и тени от ламп превратили его лицо в маску античного трагика.

– Кто создаст лучший финал, тот выйдет отсюда со статусом известнейшего писателя, за рукописи которого будут сражаться все мировые издательства. Он получит свободу и известность, и конечно же, если это потребуется ему… – Тут Григорович внимательно посмотрел на А.В. – Пожизненное обеспечение нашим инновационным препаратом, раскрывающим фантазию и талант. Вы ведь с ним не понаслышке знакомы А.В. Ваши инъекции… Итак, вы оба – у вас есть лишь одна эта ночь, чтобы придумать финал.

Он ушел, но вскоре его место заняла медсестра с резиновой маской на лице, что сделала А.В. очередную инъекцию. Когда она удалилась, он вновь остался наедине с Роботом и с пустотой внутри которая совсем скоро должна была запомниться нестерпимо-яркими мыслями и образами. На этот раз все началось очень быстро: препарат жёг вены, картины зароились в голове: города из костей, реки из чернил, лица, что плавились, как во сне. Он схватил ручку, но строки выходили кривыми и лживо-неверными, будто следы раненного зверя.

– Я всего лишь человек, – прошептал он. – Я могу писать хорошо, особенно сейчас, но не могу быстро. Моя плоть ограничивает меня, мои руки, мои кисти, они не поспевают за мозгом. Это слабое несовершенное тело. Даже мои мысли, они хоть и ускорились неимоверно, но… Хотел бы я иметь твои навыки! Мы могли бы работать вместе. И ведь, ты можешь мне помочь, но… я не хочу, чтобы ты здесь оставался! В этой клинике... Вот бы мы могли покинуть ее вместе!

Робот молчал. Его металлические пальцы сжимали стальную ручку, а в груди тикал метроном – ритм, что заменял ему сердце.

– Я могу написать книгу одинаково хорошую и одинаково плохую. – Сказал он наконец. – И мне все равно, выйду я отсюда или останусь. Хоть я и копирую тебя почти во всем, но все же я робот. Иногда мне кажется, что клиника – лишь одно из порождений моего искусственного разума. Однако, тебя я хочу спасти.

4. Ночь безмолвия и утро истины

Ночь опустилась на “Эвтерпу”, окутав её саваном тишины. Доктор Григорович, как он любил это делать по ночам, бродил по коридорам. Его шаги отдавались эхом, а в голове крутились формулы – расчеты, прогнозы, вероятности.

“Увенчается ли эксперимент успехом?” – думал он, глядя в окно. За стеклом простиралась беспросветная тьма. Ни звёзд, ни огней, лишь чернота, поглощающая все.

Вдруг он уловил звуки – тихий лязг и сдавленный крик. Доктор замер, прислушиваясь. Звук был настолько призрачным, и прекратился так быстро, что теперь казался лишь иллюзией утомленного разума. “Показалось?” – мелькнуло в сознании. Он сделал шаг к палате № 17, но остановился. “Наверное, все же показалось.”

***

На следующее утро Григорович с удовольствием позавтракал овсянкой, в которую добавил несколько кусочков зеленого яблока. Запив этот нехитрый завтрак порядочной порцией крепкого черного кофе, он поправил свой безупречный халат, и в сопровождении двух медсестер направился в палату пациента А.В.

Широко шагая по коридору, он предвкушал нечто в высшей степени интересное. И предчувствия его не обманули…

В палате царил хаос. Листы бумаги валялись на полу, испещренные строками, что перетекали друг в друга, как кровь из раны. Ни за столом, ни на кровати А.В. не было, лишь на простыне, словно чудовищная дыра, ширилось темно-багровое пятно и от него по полу тянулся алый след, что вел к двери.

Медсестры прижали в ужасе ладони к резиновым щекам. Григорович рванулся в палату Робота. Тот сидел на кровати, его тело, состоящее из железа и проводов, истекало чем-то, напоминающим кровь – вязкой жидкостью цвета ржавчины. Запчасти перемешались с плотью А.В.: металлические ребра пронзали человеческую кожу, провода оплетали вены, а в глазницах Робота горели глаза писателя – живые, полные ужаса и восторга.

– Я вживил физическую сущность и мозг моего брата в себя. – Произнес Робот. Его голос дрожал, словно струны расстроенного инструмента. – Мы вместе создали шедевр. Теперь выпусти нас обоих.

5. Шедевр. Два в одном.

Доктор взял окровавленную рукопись. Страницы были испещрены двумя почерками – человеческим, неровным, и машинным, геометрически точным. Строки переплетались, как корни дерева, рождая текст, что пронзал сознание, как клинок.

Это был финал истории. Истории о творце, что пытался сбежать от себя, и машине, что стремилась стать человеком. О боли, что рождает красоту, и о красоте, что убивает. О тьме, что живет внутри каждого, и свете, что можно найти лишь в бездне.

Григорович читал, и глаза его расширялись. Он видел не буквы – он видел истину. Текст пульсировал, словно живое существо, шептал, кричал, смеялся. Доктор почувствовал, как реальность трескается, будто стекло под молотом.

Он рухнул на пол, сознание покинуло его. В руках оставалась рукопись – шедевр, рожденный в муках, где грань между человеком и машиной растворилась навсегда.

***

Когда Григорович очнулся, в палате было пусто, наступила ночь. Похоже, что он провалялся без сознания целый день, а медсестры, скрывшись куда-то, даже не удосужились помочь ему. Окружающая пустота тут же набросилась на доктора… Лишь на столе лежала рукопись – её страницы светились в полумраке, будто пропитанные лунным светом. На обложке, выведенное кровью и маслом, значилось:

“Пурпур и сталь”

Авторы: А.В. и Робот

За оком, в беспросветной тьме, мелькнул огонёк. То ли фонарь, то ли звезда, то ли искра нового разума, что уже искала слова, чтобы рассказать свою историю.