Пурпурные ангелы долин Маринера

Под куполом стояла привычная марсианская тишина — мягкая, приглушённая, будто сам воздух помнил, что когда-то здесь шумели ветра и плескалась вода.

Ала сидела в своём кабинете, окружённая светящимися экранами. На них медленно сменяли друг друга изображения древних фресок — снятые с раскопок, очищенные, реконструированные. Она листала их не спеша, почти как человек листает старый альбом.

На первой фреске — сад. Не купольный, а живой, раскидистый, полный теней и света. Деревья с широкими листьями, прозрачные ручьи. И среди них — марсиане.

Они были похожи на людей… и всё же нет.

Их кожа — глубокого чёрного и ослепительно белого оттенков, словно два полюса, два начала. Они танцевали, держась за руки, переплетаясь в движении, как будто сам танец был для них языком — способом говорить о чём-то важном, но утраченном. Чернокожие фигуры были чуть выше и шире в плечах. Белые и черные малыши тоже танцевали в своих хороводах, почти отрываясь от земли.

Ала чуть улыбнулась и перелистнула изображение.

Берег озера. Вода — перламутровая, искристая. И снова те же фигуры — чёрные и белые силуэты, отражающиеся в воде. Но теперь рядом с ними — маленькие создания.

Ярко-сиреневые.

Небольшие, с непропорционально длинными руками и большими головами, с сияющими глазами. Они бегали, кружились, тянулись к взрослым, прятались за ними, снова выбегали — живые, непоседливые, почти светящиеся пурпуром на фоне спокойных фигур.

Ала остановила изображение.

Когда-то именно эта фреска вызвала больше всего споров.

«Отдельный вид», — говорили одни.
«Домашние животные», — настаивали другие.
«Мифологические существа», — писали третьи в своих статьях.

Она помнила, как сама долго смотрела на эти фигуры. Слишком похожи на марсиан. Слишком… живые. Слишком вовлечённые в их жизнь.

И слишком любимые.

Ала увеличила фрагмент. Один из чернокожих марсиан поднимал сиреневого малыша на руки. Рядом белокожая фигура касалась его головы — жест мягкий, почти благоговейный.

Тогда она впервые подумала:
А что, если это не «другие»?

Она открыла тогда архивы, сопоставила десятки фресок, десятки сцен. Всегда одно и то же: рядом с парой — чёрной и белой — появлялся сиреневый ребёнок.

Ни разу иначе.

Ни одного исключения.

И в тот момент всё сложилось.

Ала тихо выдохнула, возвращаясь в настоящее. На губах снова появилась улыбка — уже привычная, тёплая.

— Дети… — почти беззвучно сказала она.

Не загадка. Не символ. Не миф.

Просто дети. Малыши от разных родителей рождались сиреневые, а с возрастом кожа принимала черный или белый цвет. Никаких смуглых оттенков, никаких оттенков и полутонов. И генетики потом это подтвердили, такой генетический финт оказался вполне возможен.

Она провела пальцем по экрану, и фреска слегка приблизилась. Теперь было видно больше деталей: как один сиреневый малыш тянет взрослого за руку, как другой, смеясь (да, это почти можно было назвать смехом), пытается повторить танцевальное движение.

И вдруг всё это переставало быть древностью.

Это была жизнь.

Обычная, тёплая, наполненная движением и любовью жизнь, существовавшая миллионы лет назад — здесь, на этом холодном теперь Марсе.

Ала откинулась в кресле и на секунду закрыла глаза.

Купол над поселением тихо гудел. Где-то вдалеке проходил транспортный модуль. Всё было рационально, выверено, безопасно.

Но в этих фресках…
в них было что-то большее.

Не просто история.

Она снова открыла глаза и ещё раз посмотрела на сиреневых детей. И на мгновение ей показалось, что один из них — тот, с поднятыми руками — смотрит прямо на неё. Сквозь тысячелетия, сквозь пыль, сквозь исчезнувшие моря.

Ала улыбнулась ему в ответ.

В коридорах под куполом всегда было чуть прохладнее, чем в кабинетах. Ала любила это ощущение — оно возвращало к реальности после долгих часов среди древних изображений и чужой, почти забытой жизни.

Она вышла из лаборатории, заперла за собой дверь и на мгновение остановилась. В стеклянной панели рядом отражался купол — слабое марсианское солнце рассеивалось в его структуре, окрашивая всё в мягкий янтарный свет.

Время обеда.

Ала направилась к столовой, но по дороге свернула в небольшую комнату отдыха — там, у стены, висело зеркало. Простое, утилитарное, как всё в поселении.

Она подошла ближе.

На неё смотрела молодая чернокожая женщина.

Тёмная кожа — почти как у фигур на фресках. Мягкие линии лица, тёплый взгляд, волосы аккуратно собраны, но несколько прядей выбились и мягко касались щёк. Фиолетового оттенка помада.

Ала чуть склонила голову, разглядывая себя — не с привычной строгостью учёного, а как будто… со стороны.

Как будто она тоже была частью изображения древней фрески.

Она поправила ворот комбинезона, разгладила ткань на плечах, затем коснулась волос, чуть пригладила выбившуюся прядь.

Она улыбнулась. Ала чуть приблизилась к зеркалу, всматриваясь в свои черты — как будто искала в них что-то древнее, едва уловимое. Затем отвернулась от зеркала и направилась к выходу. Впереди была столовая — шумная, живая, полная голосов, запахов, случайных встреч.

И вдруг ей стало особенно интересно смотреть на людей.

На их лица. На оттенки кожи. На то, как они стоят рядом, разговаривают, смеются.

И на мгновение ей показалось, что древние фрески оживают, тут, среди ученых, под Куполом.