Пушкин: ссылки, цензура, канон

Почти все, что Пушкин публиковал при жизни, сначала читали жандармы. За возмутительные стихи в 1820 году молодого поэта «направляют на службу», то есть высылают из столицы в южные губернии. На него заводят секретное дело, перлюстрируют всю почту и докладывают о настроениях «известного стихотворца». Уже через несколько лет за Пушкиным надзирает шеф тайной полиции. О каждой строчке сразу же становится известно императору. После смерти поэта его тексты аккуратно отредактируют. Тогда и появится пушкинский канон литературы.

Пушкин окончил лицей 9 июня 1817 года, получил низкий чин коллежского секретаря (10-й класс Табели о рангах). Он учился средне, без особых отличий. По сути, государство видело в нем обычного мелкого чиновника. Низкий чин получили еще семь его товарищей — Матюшкин, Илличевский, Яковлев, Юдин, Дельвиг, Костенский и Мартынов. Девять отличников получили более высокий 9-й класс или офицерские чины (в том числе в гвардии) — Александр Горчаков, Маслов, Кюхельбекер, Ломоносов, Корсаков, Корф, Стевен, Комовский, Гревениц.

13 июня 1817 года Пушкина определили на службу в Коллегию иностранных дел. Формально его обязанности сводились к переписке и переводам дипломатических бумаг, подготовке выписок и справок. Современники отмечали, что Пушкин скорее числился на службе, чем действительно работал. Большую часть его времени занимали светская и литературная жизнь.

Весной 1820 года Пушкина вызвали к генерал‑губернатору Петербурга М. А. Милорадовичу. Инициировал «встречу» сам император. Поводом послужили стихи «Вольность», «Деревня», эпиграммы на Александра I и Аракчеева.

Император неоднократно получал доносы о «крамольных стихах», читал сами тексты. Есть свидетельства, что он лично распекал директора Лицея Е. А. Энгельгардта за стихи воспитанника. В пересказе современников слова Александра I звучали следующим образом: «Пушкина надобно сослать в Сибирь: он наводнил Россию возмутительными стихами; вся молодежь наизусть их читает». Александр I приказал Милорадовичу арестовать поэта.

За Пушкина тогда хлопотали несколько влиятельных людей — Н. М. Карамзин, В. А. Жуковский, П. Я. Чаадаев и А. И. Тургенев. Их ходатайства перед Александром I помогли смягчить планировавшуюся ссылку до «служебного перевода» в южные губернии.

В подорожной от 5 мая 1820 года говорилось, что «Коллежский секретарь Александр Пушкин, отправлен по надобностям службы к Главному Попечителю Колонистов Южного края России, г. Генерал‑Лейтенанту Инзову». Фактически это означало прикомандирование к канцелярии И. Н. Инзова в Екатеринослав. Когда Инзова назначили наместником Бессарабии, младший чиновник аппарата генерал-губернатора перебрался в Кишинев. Обязанности Пушкина были необременительны, а реальные полномочия весьма невелики. Современники понимали: это высылка из столицы, а не служебный перевод.

Через 2 года друзьям удалось добиться смягчения условий ссылки, и летом 1823 года поэта перевели в канцелярию новороссийского и бессарабского генерал‑губернатора графа Михаила Воронцова в Одессе, однако менее чем через год Пушкина выслали из города «за неприличные суждения». В перлюстрированном письме поэт с одобрением отозвался об «атеистических идеях». Формальным поводом послужила фраза, что он «предпочитает Гёте и Шекспира» библейской теме. Параллельно граф Воронцов жаловался министру Нессельроде и другим чиновникам на Пушкина и настойчиво просил его «удаления из Одессы». 11 июля 1824 года Нессельроде сообщил Воронцову, что «по воле императора Пушкин не только будет удален из Одессы, но и подлежит высылке в Псковскую губернию, в имение родителей под надзор местного начальства». Существует еще один устойчивый мотив высылки — роман Пушкина и графини Елизаветы Воронцовой.

В 1824 году Пушкин оказался в Михайловском «под подпиской о невыезде». В присутствии псковского губернатора он обязался безвыездно жить в имении, «вести себя благонравно» и не заниматься сочинениями, вредными для общественной жизни. За поэтом наблюдал родной отец, Сергей Львович Пушкин, и настоятель Святогорского монастыря Иона, сохранялся негласный полицейский надзор. В донесении Бенкендорфу жандармский полковник Иван Бибиков писал: «…я слежу за сочинителем П<ушкиным>, насколько это возможно». В отчетах он перечислял дома, где поэт часто бывал, круг общения. В результате власти решили сохранить надзор и после «прощения». Так Пушкин на всю жизнь остался «свободным поднадзорным».

В 1826 году Николай I создал Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Император поручил его шефу Александру Христофоровичу Бенкендорфу просматривать сочинения Пушкина. Письма поэта тайно вскрывали, делали выписки и пересылали их в Третье отделение. Жандармских офицеров обязали «как можно тайнее и обстоятельнее исследовать поведение известного стихотворца Пушкина» и доносить о каждом «подозрительном» шаге. Выписки из писем, сплетни и слухи стекались в Третье отделение.

Цензура произведений Пушкина была двойной. Этим занимались церковное и гражданское ведомства. Все произведения на религиозную, историческую и нравственную тематики проходили через духовно-цензурные комитеты Синода. Так под запрет попали «Гавриилиада» (1821), «Христос воскрес, моя Ревекка!..» (1821), «Десятая заповедь» (1821), «Проклятый город Кишинёв!..» (1823). Не без помощи друзей через цензуру прошла поэма «Бахчисарайский фонтан».

После аудиенции 8 сентября 1826 года Николай I объявил, что отныне сам будет главным цензором поэта. Этот факт фиксируют два документа: письмо Петра Вяземского к Александру Тургеневу от 19 сентября 1826 года и письмо шефа жандармов Пушкину от 30 сентября. Бенкендорф писал: «Сочинений ваших никто рассматривать не будет; на них нет никакой цензуры. Государь Император сам будет первым ценителем произведений ваших и цензором».

Николай I относился к стихам Пушкина со смесью искреннего интереса, гордости и недоверия. Он внимательно читал его новые произведения, делал пометки на полях. Сохранились карандашные правки Николая I к «Путешествию в Арзрум», «Медному всаднику», «Истории Пугачевского бунта». Считают, что по заказу императора написаны «Клеветникам России» (1831), «Бородинская годовщина» (1831). Николай I поддержал замысел «Истории Пугачёвского бунта», передал через Бенкендорфа «Полное собрание законов» для работы и лично правил заглавие.

Император никогда не забывал опасный характер произведений Пушкина. Некоторые тексты ему нравились, как читателю, но печатать их император не разрешил («К друзьям» целиком, отдельные строфы из «Андре Шенье», некоторые части «Сказок для детей»). Все это выглядело как покровительство любимому, но опасному автору, чей талант следует держать под личным контролем. Можно ли рассматривать такой надзор как высшую милость?

Через Бенкендорфа Николай I решал профессиональные вопросы, например, искал необходимых людей для выписок, отзывов и замечаний. Шеф Третьего отделения фактически превратился в первого официального гражданского цензора Пушкина. По поручению императора, он решал, что можно печатать, вмешивался в судьбу рукописей, как было с «Борисом Годуновым». Позже эту же работу выполняли издатели и штатные редакционные цензоры — Греч, Булгарин, Краевский.

Переписка Пушкина с Бенкендорфом содержит хронику «персонального» надзора. В 1826 году поэт отправил «Бориса Годунова» в печать без ведома Николая I. В письме от 22 ноября Бенкендорф сообщил о нарушении договорённости. Жандарм передал дословные «замечания» императора по поводу опасных идей («правило, будто просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное»). В этом же письме он отговаривал Пушкина от публикации слишком резких стихов.

Получилась интересная связка цензоров: Николай I как высший цензор империи и Бенкендорф как редактор и контролер. Поводок для вольнодумца был коротким: писать поэту приходилось с постоянно оглядкой на самодержца.

Надзором Третьего отделения дело не ограничивалось. Дальше одобренные императором тексты попадали в руки журнальных редакторов. Они «подстраивали» Пушкина под нужды и предпочтения аудитории журналов. Часть текстов «смягчали» до официального просмотра: из них исчезали политические намёки, резкие формулировки. Издатели предпочитали безопасного лирического Пушкина. Так формировался удобный формат аполитичного, талантливого автора. Греч, Булгарин, Краевский создали официальный портрет национального классика. Его рискованные тексты жили полулегально в списках друзей и доверенных читателей. После смерти Пушкина цензура продолжила удалять истинную личность поэта из его текстов.

Чтобы избежать народных волнений, властям пришлось опечатать бумаги Пушкина, ночью тайно вывезти тело поэта. Николай I приказал «предать забвению» всю дуэльную историю: запрещалось обсуждать причины вызова, поведение Дантеса и роль двора, хотя для всех участников были серьезные последствия.

Первые некрологи согласовывали крайне осторожно. Краевский получил официальное взыскание за Одоевского, который назвал Пушкина «солнцем русской поэзии». Метафора показалась опасной.

Николай I санкционировал первое посмертное издание Пушкина за казённый счёт с оговоркой: «всё найденное мною неприличным» должно быть исключено, а не напечатанные ранее произведения тщательно отбирали. В 1838–1841 годах вышло 11 «обезвреженных» цензурой томов. Получилось, что империя взяла поэта под свое покровительство и тщательно отредактировала его образ. В последующие десятилетия то самое «солнце русской поэзии» из скандального оппозиционного поэта превратилось в иконописный лик. Посмотрите в любую хрестоматию: ни следа ссор, скандалов, противоречивого поведения. Во всех книгах Пушкин — главный культурный аргумент, недосягаемый эталон.

Пушкина исправно издавали и переиздавали в удобной версии. Чтобы добраться до реального Пушкина, нужно по крупицам восстановить зачеркнутое и вырезанное из его произведений и жизни.

По меркам империи наказали Пушкина мягко и гуманно. Да, его не посадили в крепость, как Радищева, не вели под барабан на расстрел, как Достоевского, не отправили в действующую армию, как Лермонтова. Вместо этого Пушкина «переводили по службе», держали «под подпиской», ограничивали в выезде и печати. Для власти это был рациональный компромисс: не делать из него мученика, но и не позволить сделать ни одного по‑настоящему свободного шага.

Здесь легко впасть в другую крайность — объявить Пушкина едва ли не главным «политзаключённым», которого «запретили при жизни и после смерти». Но это тоже упрощение. Его не прятали «в стол»: аккуратно издавали, вводили в школьные программы, превратили в символ. Просто на книжных полках стоял «удобный» Пушкин, а не бунтарь с возмутительными стихами.

Я не пушкинист и не претендую на полноту реконструкции, но одно кажется очевидным: искать сенсацию «запрещенный Пушкин, которого скрывали от народа» — не замечать реальной драмы. Настоящая история в том, как из живого, конфликтного автора десятилетиями делали удобный канон, строчку за строчкой вырезая лишнюю свободу.