Пусти в свой дом

Ужас пришел не с криком, а с леденящим безмолвием. Он вполз в комнату Криса еще до того, как тот открыл глаза, тяжелым, невидимым одеялом, пригвождающим к промокшей от пота простыне. Он не проснулся — он вырвался из сна, как утопающий на поверхность, с коротким, беззвучным всхлипом, застрявшим в горле.

Еще несколько секунд тело отказывалось слушаться, парализованное остатками кошмара. Та же комната. Тот же лунный свет, рисующий на стене знакомые, но сейчас зловещие тени. И все тот же образ, выжженный на сетчатке: высокая, неестественно худая фигура в черном плаще. Она стояла напротив его окна, на краю пустыря, где днем играли дети. Лица не было — только бездна под капюшоном. Мрак, что гуще ночного. Но Крис чувствовал её взгляд. Он был тяжелым, как свинец, и пронизывающим, как ледяной ветер. Он ощущал его физически — на своей коже, в стуке собственного сердца.

А еще там была коса. Огромная, тускло поблескивавшая в лунном свете. Крису казалось, что он слышит тихий, скрежещущий звук, когда лезвие чуть покачивалось.

Но самое страшное было не это. Самое страшное — голос. Он звучал не в ушах, а прямо в голове, беззвучный и властный. Всего три слова, повторяющиеся с неумолимым, мертвым спокойствием: «Пусти в свой дом».

И Крис, завороженный, не мог даже шевельнуться, чтобы отойти от окна. Он мог только смотреть, пока холодный ужас не выжал из глаз беззвучные, горячие слезы.

Сейчас, в своей комнате, он наконец смог пошевелить пальцами, затем рукой. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по всему телу. Он не плакал — рыдания рвались наружу судорожными, беззвучными спазмами. Не думая, движимый слепым животным инстинктом, он сорвался с кровати и, подгибаясь от страха, бросился к двери. Приглушенный свет ночника в коридоре был похож на спасение. Его босые ноги шлепали по холодному полу. Он влетел в спальню родителей, в этот островок тепла, где пахло мамиными духами. Воздух здесь был другим — безопасным.

—Крис? — сонно пробормотала мама, приподнимаясь на локте.

Он, не говоря ни слова, юркнул под одеяло, прижавшись к ее теплой руке. Дрожь понемногу начала отступать, вытесняемая теплом и звуком ее ровного дыхания. Здесь, зажатый между двумя взрослыми телами, он почти мог поверить, что тот монстр — как он про себя называл призрака — не достанет его. Но тут зашевелился отец.

—Опять? — его голос был хриплым от сна, но в нем уже звенело знакомое, едкое раздражение. — Ну сколько можно, Крис? Тебе уже десять лет, а ты всё бегаешь от своих надуманных страшилок?

Мальчик замер, стараясь дышать тише, притвориться спящим.

—Джек, не сейчас, — тихо сказала мама.

—Нет, Эмили, сейчас! — отец резко перевернулся на другой бок, и его лицо, искаженное досадой и недосыпом, оказалось в паре сантиметров от Криса. От него пахло чем-то кислым. — Я устал на работе, мне в шесть вставать. А он со своими выдумками каждую ночь нас будит. Хватит!

Последнее слово прозвучало как удар. Крис сглотнул комок в горле.

—Мне… мне приснилось… — прошептал он, и голос его предательски дрогнул.

—Приснилось! — передразнил его отец, и его смех был коротким и жестким, как щелчок. — Приснилась страшная женщина с косой, да? Смерть, да? Слушай, Крис, я тебе в последний раз говорю. Ты будешь спать в своей кровати. Как большой мальчик. Понял? Больше ни одного ночного визита. Иначе никакого мультика вечером. Никаких игрушек. Ясно?

Каждое слово отца было как игла. Высмеивание делало страх еще более жутким и одиноким. Отец не пытался понять его. Он не видел пустоты под капюшоном и не слышал беззвучного голоса в голове.

Крис кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Слезы текли по его вискам и впитывались в подушку. Он прижался к матери еще сильнее, но тепло уже не согревало. Отец тяжело повернулся на спину, демонстративно отвернувшись, и через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. А Крис лежал, глядя в потолок, окрашенный в серые тона предрассветной мглы. Он боялся пошевелиться. Боялся закрыть глаза. Потому что знал — как только он снова погрузится в сон, он опять окажется у окна. А на пустыре, недвижимая и терпеливая, будет ждать Она. И мысленный голос прошепчет в тишине его разума, настойчивее и ближе, чем когда-либо: «Пусти в свой дом».

Тепло родительской постели стало для Криса иллюзией, которая таяла с каждым днем. Теперь он лежал между отцом и матерью, застывший, как мышь, почуявшая сову.

Утро не принесло облегчения. За завтраком Джек снова и снова возвращался к ночному «позору».
— Ну что, наш храбрый рыцарь, сегодня опять прибежишь, спасаться от монстра? — отец был громким, нарочито веселым, и каждый звук резал Криса по живому. Он тыкнул вилкой в сторону сына. — Смотри, все соседи скоро узнают, что у нас тут плакса растет. Крис опустил голову, глотая слезы вместе с безвкусной овсянкой.

Мать попыталась вступиться:
— Джек, перестань, он же ребенок...
— Ребенок? — отец ударил кулаком по столу, заставив тарелки подпрыгнуть. — Я в его возрасте уже дрова колол и ходил с отцом на охоту! А он из-за теней на стене истерит. Ты его разбаловала, Эмили! Всё это твоё сюсюканье!

И тогда его гнев переключался на нее. Он не поднимал руку — нет, это было бы слишком просто. Он использовал слова, отточенные, как лезвие той самой косы. Он высмеивал ее стряпню, ее платье, ее «глупых» подруг. Он говорил, что она ни на что не способна, что без него она — ничто. Эмили замирала, ее плечи опускались, а в глазах гасли последние искорки. Она молча убирала со стола, а Крис видел, как дрожат ее руки.

Каждый день в этом доме становился уроком жестокости. Отец не просто смеялся над страхами Криса — он выворачивал их наизнанку, делал их грязными и постыдными.
— А что твоя Смерть-то сегодня делала? — мог он спросить вечером, с насмешливой ухмылкой. — Плащ свой в химчистку не пора отдавать? Или косу точить? Может, позвать ее к нам ужинать, раз уж ты с ней так подружился?
Он заставлял Криса «рассказать страшилку» гостям, издевательски представляя его как «специалиста по призракам». Стыд жег мальчика изнутри жарче любого страха. И однажды ночью, когда Крис снова лежал в своей кровати, слушая, как за стеной отец кричит на мать из-за разбитой чашки, что-то в нем щелкнуло.

Страх не исчез. Он трансформировался. Слезы, которые всегда подступали к горлу, высохли. Внутри воцарилась пустота.

Он подошел к окну. И снова увидел ее. Все тот же высокий силуэт, чернее самой темной ночи. Лунный свет тускло отражался от лезвия косы. Но на этот раз Крис не задрожал. Он не почувствовал парализующего ужаса.

Мысленный голос прозвучал с прежней неумолимостью: «Пусти в свой дом». И на этот раз Крис не сопротивлялся. Он посмотрел в ту самую бездну, где должны были быть глаза, и подумал — четко, ясно, без единой эмоции: «Заходи. Забери его».

Он не произнес этого вслух. Он просто... разрешил. Словно открыл невидимый замок в своем сердце, который до этого удерживал дверь запертой.

В ту же секунду воздух в комнате застыл. Звуки за стеной — громкий голос отца, тихие всхлипы матери — оборвались, поглощенные внезапной, абсолютной тишиной. Лунный свет за окном померк, будто его затмила гигантская туча. Но тучи не было. Была лишь тьма. Крис видел, как фигура на пустыре дрогнула. И затем... она просто исчезла. Не растворилась, а словно шагнула сквозь пространство в невидимую бездну.

И тут из спальни родителей донесся звук. Не крик. Не стон. Короткий, удивленный выдох, больше похожий на «ах...», который тут же был прерван. Прозвучал странный, мягкий шлепок, как будто уронили на пол тяжелый мешок с песком. Потом снова воцарилась тишина.

Крис неподвижно стоял у своего окна. Он не чувствовал ни страха, ни радости, ни печали. Только ту самую ледяную пустоту. Через несколько минут он услышал тихие шаги в коридоре. Дверь в его комнату скрипнула. На пороге стояла мать, бледная как полотно, дрожащая, с огромными глазами, полными непонятного ужаса.

—Крис... — прошептала она. — Папа...

Мальчик медленно повернулся к ней. Его лицо было спокойным.
— Я знаю, — тихо сказал он. — Он больше не будет на нас кричать. Никогда.

Он подошел и обнял маму. Ее тело билось в мелкой дрожи. Она не понимала, что произошло...

На следующий день коронер сообщил о «внезапной остановке сердца» у отца. Но Крис знал правду. Правду о том, что иногда самые страшные сны приходят на помощь. И что самая темная ночь наступает тогда, когда ты перестаешь бояться темноты и решаешь с ней договориться.

Он посмотрел в окно. Пустырь был пуст. Смерть ушла, выполнив свою работу. И Крис впервые за долгое время почувствовал в доме тишину. Не пугающую, а мирную. И он знал, что больше никогда не услышит отцовского смеха над своими страхами. Потому что страхов больше не было.