УДК

ББК

M61


HOLLOWFACE: BLACKWATER

by Maelryan Rothschild and Nurlan Tuspai


Copyright © Maelryan Rothschild and Nurlan Tuspai., 2025

Все права защищены. Любое копирование текста, включая отдельные строки, считается плагиатом и преследуется по закону.


Издание на русском языке.

Возможность перевода на все языки мира.


Первое издание: 2025

ПУСТОЛИК: ЧЕРНОВОДЬЕ

Маэльреян Ротшильдд.

К 46 “ ПУСТОЛИК: ЧЕРНОВОДЬЕ” — артхаусный нео-нуарный триллер, погружающий в бездну человеческого сознания, где реальность и кошмары сплетаются в одно целое. Главный герой, Энцо, живёт с тайной, о которой не подозревает даже он сам: в утробе матери он поглотил свою сестру-близнеца, и теперь её сущность пробуждается, убивая всех женщин, к которым он испытывает симпатию.


Полиция расследует загадочные убийства, в которых нет очевидных улик, но каждое преступление сопровождается странными символами и шипением, напоминающим голос змеи. Один из детективов, потомок древнего рода священнослужителей, чувствует, что за этими преступлениями скрывается нечто большее, чем просто человек.


Энцо балансирует на грани безумия, теряя контроль над собой, а его мир становится зыбким, словно сон, из которого невозможно проснуться. Кто он на самом деле — жертва или хищник?


“ ПУСТОЛИК: ЧЕРНОВОДЬЕ” — это история о двойственности, неизбежности судьбы и тенях прошлого, которые не отпускают даже после смерти.






ISBN: УДК Издательство: ББК

M











© Оформление. Nurlan Tuspai, Maelryan Rothschild, 2025





МАЭЛЬРЕЯН РОТШИЛЬДД.



















ПУСТОЛИК: ЧЕРНОВОДЬЕ


HOLLOWFACE: BLACKWATER




























ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ АВТОРОВ


Дорогой читатель,


Некоторые истории — это лишь отражения наших страхов.

Другие — зеркало, в которое мы боимся заглянуть. “Пустолик: Черноводье” — не просто рассказ, а путешествие вглубь разума, где грань между реальностью и безумием стирается с каждым шагом.


Эта книга родилась из любви к неонуару, артхаусу и психологическому ужасу. Здесь нет простых ответов, как и нет чёткого разделения на свет и тьму. Герой этой истории, Энцо, сам не понимает, кем он является, но его путь ведёт туда, откуда не все возвращаются.


Мы хотели создать не просто триллер, а мир, в который читатель погружается с головой. Мир, в котором шёпот звучит громче крика, а мрак — это не отсутствие света, а его искажённое отражение.


Открывая эту книгу, ты отправляешься в Черноводье. Будь осторожен: тьма смотрит в ответ.







С любовью и теплом,

Маэльреян Ротшильдд и Нурлан Туспаи




















ПОСЛАНИЕ ЧИТАТЕЛЮ


Дорогой друг,


Эта история — не просто книга.

Это лабиринт теней, отражений и шёпота, который слышен лишь тем, кто готов прислушаться. “Пустолик: Черноводье” не даст тебе лёгких ответов, но, возможно, заставит задать правильные вопросы.


Кто ты, когда остаёшься наедине с собой? Насколько можно доверять воспоминаниям? Что, если самое страшное чудовище прячется не во тьме, а в собственном отражении?


Мы написали этот роман, чтобы ты не просто прочитал его, а прожил. Почувствовал каждую тень, услышал каждое шипение, ощутил зыбкость реальности, в которую погружается герой.


И теперь ты стоишь на пороге Черноводья.

Готов ли ты сделать шаг?





С искренним уважением,

Твои авторы











ОГЛАВЛЕНИЕ




2. Трещины на глади, трещины в теле



















20. Черноводье ждёт тебя внизу






ПУСТОЛИК: ЧЕРНОВОДЬЕ

АДЕФАС



Слепые воды смотрят вверх


Бывало ли так, что ты открываешь крышку серой коробки, и смотришь на белесый экран? Долго и пристально, вглядываясь в его углы и то, как на нем играет цвет. Цвет уличных фонарей, прорезающей ночь машины пролетевшей мимо. На белый лист, который смотрит на тебя как пес готовый к атаке в любой момент.

Ты смотришь. Изучая его повадки

Ты мыслишь как он

Твое дыхание и этот шум переплетается в одно целое

Он знает все о тебе, он знает, о чем ты думаешь и что хочешь

Он твои мысли и желания

Он часть тебя


Вы близкие друзья, ведь кроме него у тебя никого нет, ты думаешь о нем, ждешь встречи с ним.

И каждый раз, давая обещание, что это будет в последний раз. Нарушаешь его.

Стоит твоим рукам ощутить его тепло, пальцами касаясь его тела, ты погружаешься в мир, где есть только ты и то, что ты любишь. Остальное покрывается мраком, ты многое и многих теряешь. За окном меняются персонажи и пейзажи. Порывы ветра сносят ставни. Но ты наделен властью и силой, контролируешь все и всех, не зная правды. Ту правду.

Что ты лишь марионетка в его жестокой игре, и чем больше ты ему веришь, тем больше погружаешься в бездну, в ту паутину, которую собственными руками ткешь для себя.


Первое действие

Панорамная съемка океана.

Вид с птичьего полета.

Воды, ласкающие берега.

Пролетает стая птиц, сквозь голубые облака на волны пробиваются солнечные лучи. Птицы прорезая своими крыльями раскалывают плотные облова пополам, превращая громадные многотонные махины в нежные перья только что вылупившегося птенца.

В один миг в самом центре начинает темнеть экран, будто кто - то поднес пламя к видео пленке. От этого пленка начинает плавиться. Экран начинает трясти. Вспышка и все затягивают темные облака, поглощая собой бело-голубые оттенки.

Облака трансформируются в темную реку. Вязкая и темная река поглощает все на своем пути и заполняет собой все пространство.


Я куда-то плыву.

Река уносит меня. Точнее мое тело.

Оно плывет. Плывет.

Отдавая себя, ее мощи.

-Она несла меня по направлению, известному только ей. Кругом густой туман, поросшие мхом деревья, застрявшие в этом болоте старые сучья.

Ни души.

Нет ни весел, ни человека кто бы мог управлять этой лодкой.

Она, каким-то образом плывет по течению.

Но куда?

Вот и ответ на мой вопрос.


Перед нами из тумана восстают огромные ворота.

Ворота медленно открываются. Свечение. Яркий свет. Я хочу закрыть глаза рукой от света, но не могу.

Перед собой я вижу глаза, их свечение прожигают мои светом.

Они то появлялись, то исчезали.

То взмывали в ввысь, то проносились надо мной, то исчезали в темных водах реки. Я не могу пошевелить не одним мускулом. Тело мое безжизненное и тяжелое. Руки и ноги налились свинцом.

Преодолев, себя я попытаюсь сделать шаг.

Но не почувствовав под собой почвы я проваливаюсь в эту темную жижу. Началась борьба за глоток воздуха, так как в этих темных водах, что - то, не давало мне выплыть. Я чувствую, как задыхаюсь. Силы покидают меня.


Закрываю глаза. Все вокруг затряслось и меня выбросило на берег.

Туман рассеялся.


Картина шумного города с его огнями и толпой людей. Клубы с их яркой рекламой, которая обещает подарить рай на земле и унести в неизведанный мир наслаждения и порока.

Театр. Длинная лестница. Люди. Люди. Их лица похожи на маски пилигримов. У каждого улыбка, сквозь крепко стиснутые зубы. Улыбаясь, они готовы на мгновение стать твоими лучшими друзьями, но стоит тебе повернуться к ним спиной, и ты получишь мощный удар ножом в спину.

Афиши. Люди. Улыбки. Смех. Объятия все перемешалось и закружилось. В этом круговороте уже нет тех милых улыбок и накрахмаленных белых воротничков и коктейльных платьев каждый подобно зверю набрасывается на бутылки с пойлом и закуски. Срывая с себя одежды, они занимаются грязным сексом. Тут нет рамок и ограничений. Мужчины ласкают друг друга, женщины. Стоны и крики сотрясают эти места, посуда бьется, в страшном месиве они находят, утешение своим порокам и слабостям.

Взгляд проносит по комнатам, лестницам. Окна. Двери. Он парит. Каждая занавеска, каждый уголок под его контролем.

Я открываю глаза и оказываюсь, в какой-то комнате.


Перед собой я вижу девушку.

Она смотрит в свое отражение, будто в глубь синеву своих глаз.

В глубь самой себя.

Но взгляд ее затуманен.

Он вызывает чувство беспокойства.




Потому что через отражение в зеркале я вижу как в ее глазах, отражается зеркальный коридор, в котором ее отражение увеличивается сто кратно

И из каждого зеркала на меня смотрит пристальный взгляд.

Он был, таким будто глаза ее были из стекла, а само отражение — это она сама.

В каждом из зеркал отражение жило своей жизнью. Хаотично перебегая из одного зеркала в другое.

Не знаю, кто она и откуда, но ощущение того, что мы знакомы, не покидало меня. Это лицо, которое несет в себе бесполые тени давно покинувших этот свет персонажей. Было неподвижным.

Глаза.



Движение рук, взмах кисти и тысяча мелких крупиц пудры мерцающим блеском наполнили воздух. Не замечая, мое присутствие, она продолжала наносить макияж.

Пудра, румяна, тушь…

Кто я?

Кто она?

Я мог бы, пожалуй, стоять и смотреть на нее вечность.

Увидев однажды этот образ, невольно обрекаешь себя на безмолвное существование.

Глаза.


Глаза, которые могли бы рассказать о многом. Уничтожить десятки войск, прожечь дыру и даже убить. Этот взгляд. Настолько он был пристальным. Лишь время, от времени она, смыкая ресницы, давала передышку. Ресницы подобные табуну резвых лошадей, раскалывающих недра земли, возносили себя к небу. Черные как смоль волосы, были уложены под вуаль сетчатой материи. Ее диадема гордо отражала ее образ в каждом камне.


Это могло продолжаться бесконечно. Пока эту идиллию не прервал мимолетный еле уловимый, почти не заметный шум.

Этот шум был похож на шипение гремучей кобры.

-аЩЩЬ! (шипение кобры)

Что-то в области груди не давало покоя. Будто демон внутри меня пытается, выйди наружу. Мысль об этом сбивает меня с толку, и взгляд отпускает меня.

-Телефон, телефон! - рассеянно ищу по карманам. Яркий свет на дисплее, мигает отчет о входящем напоминании.


Второе действие

Аэропорт, посадка на рейс.

В салоне самолета.

Заказываю виски.

Провожу пальцами по запотевшему стеклу. Проблесковые маяки становятся все меньше.


Смотрю, как облака затягивают здания, а потом и весь город. Уже не видно тех огней, которые ослепляли секунду назад. Слух улавливает звук, от которого невольно ищу взглядом его происхождение. Глазами натыкаюсь на табло загоревшееся, на верхней панели. Это был сигнал, разрешающий снять эти безумно нелепые ремни безопасности. Закрываю глаза.

В роксе плавится лед.

Включаю медленную музыку и утопаю в кресле самолета.

Ловлю себя на мысли, о том, что не помню, где я был.

Что делал, с кем виделся. И ради чего и кого прилетал.

Все как в тумане.

Ночь. Посадка самолета. Недавно прошел дождь.

Паспортный контроль. Прохожу мимо людей ждущих свой багаж. Лифт. Нулевой этаж. Двери закрываются.

Стоянка.

Прохожу машины.

Странно все как в черно-белом кино, они все черные.

Глаза.

Холодно.


Запотевшие стекла. Слышно дыхание.

-аЩЩЬ! (шипение кобры)

Из всех машин за мной кто - то наблюдает.Усиливаю шаг, подхожу к своей машине. Торопливо шарю по карманам. Заел замок. Пробую другой. Ничего не помогло.

Бросаю сумку на асфальт.

Снова пытаюсь открыть дверь машины. Неожиданно поднимается сильный ветер.

-аЩЩЬ! (шипение кобры)

Пыль. Газетный лист ударяет в лицо.

От этого ключи выпадают из рук.

— Вот черт, жуткий ветер! – наклоняюсь и пытаюсь достать закатившиеся под машину ключи.

Надо же было, им так далеко закатится! Руки что – то нащупали, тяну к себе.

-аЩЩЬ! (шипение кобры)

Поднимаю голову, жуткий испуг от которого волосы стают дыбом и меня отбрасывает в сторону.

Голос за кадром.

-Простите, мистер?

-Не хотела Вас напугать…!

-Меня зовут Сесиль, Сесиль де Мортель! - улыбаясь, протягивает руку, стянутую перчаткой змеиной кожи.

Скорее это была не перчатка. Похоже, все ее тело было покрыто невидимой чешуей. Возможно, это и была ее настоящая кожа. Ее тело извивалось, подобно змее. Каждый ее мускул был напряжен и таил опасность. Она мило улыбнулась и, протянув руку, поманила к себе.

Все затряслось.

Я как через пелену тумана вижу мужской силуэт, который тащит что темное и тяжелое. Я подхожу ближе, чтоб рассмотреть. Меня это влечет. Что это? черное. Подхожу ближе.

Ближе.

Я наклоняюсь. Протягиваю руку. Касаюсь, пальцами нащупываю, что - то вязкое и холодное. Тяну к себе. Поворачиваю.

Оглушающий крик, и перед моим лицом очень близко изуродованное лицо молодой девушки.

Я резко открываю глаза, дыхание, я чувствую, как сердце бешено бьется у меня, где - то в горле.

Очнулся в машине. Было ранее утро. Но солнце уже играло на раскаленном песке. Волны ласкали морской прибой своей нежной пеной. Воздух наполнял аромат ванильного пирога. Мимо меня пробежали дети, родители которых нежились неподалеку.

-Странно как я здесь оказался?

–И этот след на руле от запекшийся крови! -подумал я, протирая руль салфеткой.

Завожу мотор.


Дорога уходит серпантином, куда-то за угол, а что за поворотом?

-Если бы я знал ответы на все вопросы, которые задает мой мозг!

Включаю приемник. Настраиваю каналы в надежде найти хоть что то, пальцы настраиваю приемник стрелка хаотично перепрыгивает из одной волны к другой. Бездарные исполнители, какие-то мелодии, что-то еще, вот вроде что-то передают. Местные новости, все как всегда кого-то убили.


Действие третье


Свет фар как художник кистью рисует на доме светлую линию. Свет одиноких фар стоящих от друг друга на расстоянии, тот свет что помогает видеть темноте, тот свет за которым машина тянется хвостом как слоненок хоботом обвивает хост матери. Этот свет так близко и так далеко. Он как влюбленные по волею судеб уехавшие работать в разные города общаясь только по телефону или скайп, этот свет двух фар объединяется только в тот момент когда направлен на изгородь или холодную бетонную стену и в тот момент влюбленные могут объединится в одно единое. И это лишь на мгновение озаряя вокруг своим сиянием огромным ярким свечением заполняя пустоту они снова вынуждены расстаться после того как ключ зажигания повернут и мотор начинает засыпать чтобы проснуться и вновь разделить свет этих влюбленных.

Подъезжаю к своему дому. Дом наполняется светом, небрежно и усталым движением кисти бросаю ключи на стол, сумка, телефон.

Первым делом иду в ванную, эта привычка у меня с детства. Открываю воду. Сильным напором горячей воды ванна начинает наполняться паром и пузырьками. Раскаленный водяной дракон из самого недра водосточных труб начинает прогревать керамического кита, от чего моментально запотевают стеклянные перекрытиях зеркала в ванной. С запотевших стекол испаринами капли объединяясь в одну скатываются на мраморный пол. Городские фонари по очереди зажигаются освещая улицы и готовясь к вечернему пробуждению.


Закрываю глаза и погружаюсь все глубже и глубже, и это можно сравнить с бесконечностью. Задумывались ли вы когда-нибудь как вы погружаете свое тело в ванну? - думаю что нет, хотя сейчас уже скорее всего вспоминаете как вы это делаете. Пока не утонет каждая часть, каждая мышца мы наблюдаем за процессом, смотрим как волосы на теле темнеют от воды, как блестит тело будто мы погружаем его в масло. И за этим можно наблюдать часами пока полностью не погрузишься с головой. И как только мы покрутили готовы все это волшебство исчезает превращаясь в обычный прием ванны. Прошу прощение за короткое отступление, продолжу свой рассказ.

Погрузив свое уставшее тело на дно ванны слушаю как играет вакуум в перепонках с водой. Ощущение как будто ты маленькая песчинка в огромной раковине, только погрузившись на дно в объятие воды, понимаешь всю ее мощь и силу. В какое-то мгновение вода бурлит и окрашивается в не естественный для нее древесно-земляной цвет. Все еще находясь на дне ванны открываю глаза. Словно реверс упавшая на пол пена обратно тянется в ванную. Под водой бешеный взгляд, настороженно прислушиваюсь.

Босые ноги идут по запотевшему мраморному полу. Руками касается пены и разгребает ее в разные стороны. Погружает кисть в воду. Я чувствую прикосновение, мои глаза открыты. Сквозь воду вижу сидящую на краю ванны ту самую девушку. Мгновение и я уже на полу в луже мыльной пены. Ее поцелуи так нежны и горячи. Кажется, что тысяча горячих губ покрывает мое тело страстными поцелуями. Руки играют в моих волосах, потом резким движением она притягивает мою голову к своей груди. Не понимая происходящего.

-Боже! Я сойду с ума! - думаю я впиваясь губами в ее возбужденные и мокрые соски. Пока ее соски сводят меня с ума, она проводи пальцами по животу, спускаясь, ниже она будто замирает на секунду. Словно считывает импульс каждого сантиметра. Вот ее руки нащупали мой изнывающий орган. И она жадно насаживает на него свою киску. От этого тело мое покрывается мурашками, я закатываю глаза и хватаю ее за бедра. Она как опытная наездница выписывает мемуары на моем жезле. От ее стонов возбуждение во мне нарастает с каждым разом. Я резко ее переворачиваю. Но она отталкивает меня, будто играя, виляет своей попкой. Не в силах сдержаться я покрываю ее поцелуями и проникаю языком. Ее тело изгибается, и я слышу протяжный стон. Рев тигрицы. От этого мы оба бурно кончаем. Найдя мой член еще твердым, она направляет его себе в анус, туда, где еще секунду назад побывал мой язык.

-Теперь моя очередь отыграться думаю, я сильными и резкими толчками загоняя, его все глубже. От страсти ее ногти вонзаются мне в спину. Я держу ее за волосы, сплетая, наши языки в только понятный нам двоим танец. Пол, раковина и лестница у ванны, где только не побывали наши тела. В этом танце страсти и безумия.


Раздается телефонный звонок-номер не определен.

Поднимаю трубку. Звонок обрывается. Сомкнув глаза, лежу в ванной, в которой вся вода почти вытекла. Покой прерывает рев телефонов которые слились воедино, будто все телефоны в округе звонят. Поднявшись пытаюсь ответить.

Алло! алло- говорю я подняв трубку, в которой в ответ тишина и какая-то мелодия. Потирая свой стоящий член, и немного разочаровавшись, что это всего лишь сон. Иду в комнату. Пенные капли воды скользя стекают на пол с моего тела. Мои мышцы так напряжены, провожу руками по мокрым волосам. Налив выпить включаю музыку. В распахнутом окне в пол отражается ночной город, в котором отражается мое обнаженное тело. Подхожу близко и смотрю на огни окон и свет от фар проезжающих машин, окно запотевает и на стекле образуются испарины. Руки скользят по телу от набухших сосков по кубикам пресса. Капли воды от прикосновения скользят по волосам и капают на мой орган, который все еще наполнен кровью от представленной картины в ванной. Винил передает в динамики мелодию, крепко сжимая свой орган начинаю вспоминать ту девушку и ритмично поглаживаю свои соски и головку члена. От сильного желания или от спиртного мой сфинктер сжимается и несколько залпов горячей и липкой спермы выстреливает мне на грудь и живот. Мой стон и крик соединяется со звуком турбин пролетающего в другой части света самолета. Еще недавно густые струи и капли становятся жидкими и стекают по бокам моего тела.Засыпаю в кресле.

Когда он спит в городе начинается расследование. Полицейские выезжают на вызов. Начинается сбор информации о зверских убийствах.


Действие четвертое


Облака прорезают лучи света.

Город просыпается от спячки. Огромные металлические монстры собирают скопившийся, за ночь мусор. Маленькие дворики, пожилой садовник стрижет газон, всю территорию орошают утренние машины, поливающие газон. В полицейском участке в наручниках ведут подозреваемых в грабеже, за столом офицера сидит ночная бабочка обокравшая своего клиента. В кабинете детектива на стене приклеены фотографии убитых, среди множества папок на столе в базе федеральных служб полицейские начинают сбор информации о серийных убийцах.

Он просыпается. Натянув на себя шорты выходит на пробежку. В наушниках играет музыка пробегая по улицам города смотрю на свое отражение, чертовски красивые мускулистые ноги сотрясаясь от бега создают эффект разорвавшейся бомбы. Перебегаю дорогу в сторону океана. От потрясающего вида возникает желание окунуться после долгой пробежки. Скинув наушники и шорты прорезая волны погружаюсь на дно ледяной пены океана.

На своем пути замечаю проплывающего аквалангиста с маской и приспособлением для отпугивания крупной рыбы. Меня замечают и движение руки я показываю на приглашение всплыть вместе. Вместе всплыв на поверхность и увидев что под аквалангом скрывается прекрасная девушка океанолог предлагаю свою компанию и помощь в перетаскивании тяжестей. Мы отлично проводим время вместе, океан прекрасен. Красивая сцена подводного мира. Погружение и плавание среди рыб и водорослей. Заигрывание и легкий флирт под водой, мы напрочь забыли о времени и о том что еще несколько часов назад каждый был занят своими делами. Они лежали на песке в окружении пробирок и оборудовании по сбору материала с океанического дна. Верданди оказалась отличным собеседником и потрясающей красоты девушкой. Ее волнистые волосы цвета солнечных лучей на колосьях ржи, глаза янтарные берега от нее исходило такое тепло и любовь к океану и они были созданы друг для друга. В темных водах лазури ее янтарь глаз горел так как бы горело солнце спустившееся в мутные воды озаряя своим светом самые темные глубоководные пещеры.


Включается радио, а затем и телевизор. Утренние поздравления, реклама мест отдыха. Теряется сигнал в телевизоре и через мгновение переключается другой канал, по которому диктор сообщает о зверском убийстве молодой девушки, которую нашли убитой в океане. И чье тело было выброшено на берег волной. Оно было похоже на месиво плоти, которое остается после нападения стаи волков, соленая вода разъела ее раны, глаза были открыты и смотрели на экран. В них не было ни роговой оболочки, ни красок, ни малейшего намека на то что раньше тут на этом месте были глаза. Зрелище было страшное, больше пугало то что из пустых глазниц как будто кто то на тебя пристально смотрел.


Телевизор и радио отключаются. В открытое окно через занавески пробивается легкий ветерок.

-аЩЩЬ! (шипение кобры)

По узким улочкам ходят туристы что-то фотографируют, молодежь собираются у фонтана. В старинной церкви началась служба. Хвалебные песни слышны в каждом уголке маленького городка.


Месса Миссала 1970 года

(NOVUS ORDO)

Вступительные обряды

II Евхаристическая Молитва


В полу мраке слабо освещенной комнаты, видны элементы дорогого интерьера. Картины, статуи, старинные фрески. Дорогая кожаная мебель и аппаратура, на которую падают лучи света, пробивающиеся через плотные шторы.

Крупный план.

Сильные мужские ноги, как через макросъемку виден плотный волосяной покров, на который падает свет. Ноги, живот, руки. Камера отдаляется и перед нами предстает обнаженное стройное мужское тело. Он спит в кресле, небрежно прикрывая пенис рукой и куском шелковой ткани. Длинные и густые ресницы задрожали, и он открыл глаза. Глаза черные как смоль. Он подтягивается. Идет к окну, раскрывает шторы. Наливает виски. Делает глоток и оставляет на кухне. Идет в ванную. При свете тело его еще красивей. На этом обнаженном и хорошо сложенном теле виден каждый мускул, который при каждом движении напрягается, и становиться больше.

Ванная комната.


Он включает воду. Сильным напором раковина быстро наполнятся водой. Вода как в чайнике на плите начинает бурлить и стекать через края раковины на пол. Вся ванная стремительно начинает заполняться водой, вслед за потоками воды на пол падали и мыло предметы гигиены, различные крема и баночки с лосьонами. Что-то остается на месте и другие предметы с треском отлетают в разные части ванной комнаты. Причина забившиеся длинные волосы. Он достает их, приподнимает, чтобы рассмотреть. Делает шаг. Вскрикивает. И жуткая боль вырисовывается у него на лице. Оборачивается и видит разбитое зеркало. Осколки, разбросаны по всей ванной комнате.

Крупный план.

Из кровоточащей пятки торчит осколок зеркала. Он пытается на одной ноге добежать до полотенца, поскальзывается и падает. Лужа крови. Все его тело в крови. Пытаясь подняться опирается на одну руку и снова соскальзывает, осколки протыкают его ладони и спину. Стиснув зубы и корчась от боли одной рукой он тянется к полотенцу висящему на крючке. От такого натяжения крючок срывается с петель и отлетает в сторону а полотенце падает на него, прибивая к телу и вонзая все глубже острые осколки. Его тело изнывает от боли, сжав руку в кулак он пытается отодрать махровое полотенце от тела. Белое полотенце мгновенно окрашивается в багрово алый, не ровные осколки цепляются за ниточки материи и от натяжения тело покрывают судороги, свежие раны кровоточат. В полу бессознательном состоянии он срывает полотенце и швыряет рядом чтоб проползти по нему через осколки. Рукой дотянувшись до края раковины встает, сделав пару шагов на одной ноге волоча вторую за собой, рукой пытается открыть дверь ванной комнаты и нога в кровавом полотенце скользит о кровава красный пол. От этого он падает ударяя голову о край раковины и теряет сознание.


Мгновение.

Он испуганный смотрит на полотенце, а оно чистое. Чистое и тело и лицо. Отползает. Смотрит и видит. Чистую ванную и раковину. Нет ни волос, ни разбитого зеркало и даже осколка в ноге.


Действие третье

Учащенное дыхание. Набережная. Парк.

Я бегу.

Я убегаю или бегу от себя?

От кого я бегу и куда? Что-то распирает грудную клетку из нутри, чувствую колоссальное давление, еще вдох и меня как будто разорвет как воздушный шар. Чувство тревоги моментально прекращается от резкого столкновения с пролетающей мимо птицей.

Все в порядке это всего лишь пробежка по парку. Но что сегодня было. Может, я схожу с ума. Еще этот взгляд. Он всегда меня преследует. Еще я чувствую чье-то присутствие и дыхание за спиной. Этот кто-то наблюдает за мной.

Может, никого и нет, я просто очень много думаю о той девушке.

Возможно это усталость. Надо развеется. О ногу чувствую еле уловимый удар, остановившись осматриваюсь по сторонам, у ног лежит футбольный мяч. Осмотревшись замечаю неподалеку группу ребятишек что играют в футбол. В детстве я часто играл в футбол и мне не составило труда слегка подтолкнуть мяч к играющей ребятне…

-ащщщ-
Я лежал на полу. Доски подо мной — старые, трухлявые, пропитанные сыростью, — воняли плесенью и чем-то приторно-гнилым, как разлагающийся фрукт, брошенный в подвале. Воздух был тяжёлый, липкий, он давил на грудь, и я боялся вдохнуть — каждый глоток казался ядом. Дверь хлопнула, будто выстрел, от которого сжались внутренности. Тяжёлые шаги — медленные, уверенные — приближались, и каждая половица визжала под их весом, как живое существо, корчащееся от боли.


— Вставай, — голос отца резанул, как ржавый нож по стеклу. Я не двигался. Не мог. Тело онемело, будто чужое, только сердце колотилось где-то в горле, заглушая всё.


— Вставай, я сказал! Рука — грубая, мозолистая, как наждак — вцепилась мне в волосы. Рывок вверх был резким, словно выдергивали корень из земли. Кожа на голове закричала, натянулась до предела, я чувствовал, как волосы рвутся с мясом, а слёзы — горячие, едкие — хлынули сами, прожигая лицо. Я задохнулся от боли, но не издал ни звука — горло сжалось, как в тисках.


— Сопляк, — он швырнул меня обратно на пол, будто я был не живым, а мешком с гнилью. Тело ударилось о доски, и боль прострелила рёбра, как молния.


— Опять скулящая девка. В углу дядя качался в кресле, скрипя пружинами, его силуэт тонул в полумраке. Сквозь завесу сигаретного дыма — едкого, как уксус — он щурился, будто разглядывал добычу.


— Пусть привыкает, — голос его был низким, ленивым, но в нём сквозила угроза. — Жизнь не пожалеет.

— Мы ему поможем, — хмыкнул подросток-сосед. Его зубы — кривые, острые, как осколки битого стекла — блеснули в тусклом свете. Грязные ногти, чёрные от въевшейся грязи, скребли по бедру, будто он уже прикидывал, с чего начать.


— Научу быть мужиком. Отец коротко, сухо усмехнулся — звук, как треск ломающейся кости.


— Делай с ним что хочешь.


Я не мог пошевелиться. Сердце гремело в ушах, каждый удар — как молот по железу, заглушал всё, кроме ужаса. Тень подростка шевельнулась, надвинулась, как чёрная буря, гасящая свет. Его руки — липкие, горячие, пропитанные потом и табаком, — сдавили мне плечи, вдавили в пол с такой силой, что позвоночник хрустнул, а рёбра застонали под напором. Я вдохнул этот смрад — кислый, тошнотворный, как гниющая плоть, — и желудок скрутило, желчь подступила к горлу.

— Только не ори, — прошептал он, и его дыхание — влажное, зловонное, как пар из сточной ямы — обожгло мне шею, разлилось по коже, как кипящая смола. — Всё равно никто не услышит.

Комната сжалась. Стены — шершавые, в пятнах плесени — придвинулись, как живые, дышащие моим страхом. Они знали. Они впитывали мою панику, мою беспомощность, как губка пьёт пролитую кровь. Я дёрнулся, ударил ногами в пустоту, царапнул его руки — кожа под ногтями была скользкой, жирной, но он даже не шелохнулся. Мои кулаки бились о его грудь, как о каменную плиту, а он только сильнее вдавливал меня в пол, прижимая коленом живот, выдавливая из меня воздух.


— Гляди, какой живучий, — его смех — хриплый, рваный — резал слух, как пила по ржавому железу. Отец стоял рядом, скрестив руки, его взгляд — холодный, пустой — скользил по мне, будто я был не его кровью, а мусором под ногами. Дядя затянулся сигаретой, выпустил дым кольцами, и бросил, почти равнодушно:


— Сломается. Все ломаются. Я закрыл глаза. Его дыхание — горячее, липкое — поползло по шее, к ключицам, как ядовитая тварь, ищущая, куда ужалить. Руки сдавили мне запястья, выворачивая их до хруста — боль вспыхнула, белая, острая, как игла в кости. Я закусил губу — кровь, тёплая, солёная, потекла по подбородку, но крик застрял, сдавленный ужасом. Его пальцы впились в бёдра, раздирая кожу, оставляя багровые борозды, которые пульсировали, как открытые раны. И вот он начал. Его тело — тяжёлое, потное, как зверь, навалившийся на добычу, — придавило меня к полу с такой силой, что доски подо мной затрещали, готовые проломиться. Он рванул мои штаны вниз, ткань затрещала, цепляясь за кожу, сдирая её клочья. Я дёрнулся, но его колено вжало меня глубже, и позвоночник выгнулся от боли, как лук перед выстрелом. Его руки — грубые, жадные — раздвинули мне ноги, сминая плоть, как мясник, готовящий тушу. Я почувствовал его — твёрдый, горячий, отвратительно живой — он прижался ко мне, и в этот миг мир сузился до одной точки агонии.


Он вошёл резко, безжалостно, как нож в живое мясо. Боль вспыхнула — не просто боль, а пожар, разрывающий всё внутри. Мышцы рвались, плоть трещала, как сухая бумага, и я чувствовал, как что-то ломается, лопается, истекает кровью. Его толчки были ритмичны, но нечеловечески жестоки — каждый удар вбивал меня в пол, выдавливал из меня жизнь, как из раздавленного насекомого. Кровь — моя кровь — текла вниз, горячая, липкая, смешивалась с пылью и грязью, пока он двигался всё глубже, разрывая меня изнутри с наслаждением садиста, упивающегося своей властью.


Его дыхание ускорилось, стало хриплым, звериным, каждый выдох — как рык, пропитанный похотью. Он вцепился мне в волосы, дёрнул голову назад, выгибая шею до предела, и я услышал, как хрустят позвонки.


— Тише, тварь, — прорычал он, и его слюна — горячая, вязкая — капнула мне на лицо, стекая по щеке, как яд. Я задыхался, глотал собственную кровь, смешанную с его смрадом, и каждый его толчок отзывался во мне новой волной боли — острой, раскалённой, бесконечной. Стены дрожали, впитывая мои судорожные всхлипы, мои рваные попытки вдохнуть. Я был не человеком — куском мяса, игрушкой в его руках, и он наслаждался этим, упивался каждым разрывом, каждым моим сдавленным стоном. Его ногти впились мне в спину, оставляя глубокие борозды, и я чувствовал, как кожа лопается, как кровь сочится, стекает по бокам, пачкая пол. Он ускорился, его движения стали хаотичными, дикими, и я понял, что он близко — его тело напряглось, как струна, а рык перешёл в низкий, утробный вой.

И вот он кончил — горячая, липкая струя хлынула внутрь, прожигая меня, как кислота, усиливая агонию. Он замер на миг, вдавливая меня в пол всем весом, и я почувствовал, как его удовлетворение — тяжёлое, омерзительное — растекается по мне, как грязь. Он выдернул себя из меня с влажным хрустом, оставив пустоту, которая тут же заполнилась жгучей болью и кровью, стекающей по ногам.


— Тебе всё равно никто не поверит, — прохрипел он, отстраняясь, и его голос ввинтился мне в мозг, как последний гвоздь в гроб. Я заорал. Крик вырвался из глубины, надломленный, смешанный с кровавым кашлем. Слёзы жгли глаза, текли по лицу, смешиваясь с кровью и грязью, капали на пол, где уже растекалась тёмная лужа моего унижения. Его рука зажала мне рот — грубо, до хруста челюсти, — и я задыхался, глотая собственный страх, пока стены гудели, как свидетели этого ада.


Проснулся, задыхаясь, весь в холодном поту. Кровать. Мой дом. Тишина. Но это была не та тишина, которую я знал. Это была тишина, которая висела в воздухе, как предвестие грозы. Я уставился в потолок, но перед глазами всё ещё стояли те лица. Я ощущал их прикосновения, смех, этот тяжёлый, липкий запах их дыхания, которое щекотало мне ухо. Столько лет прошло, а я всё ещё не выбрался. Всё ещё там.
Лежал в темноте, пытаясь выровнять дыхание, заставить его быть нормальным, но оно било в грудь, как пойманная в клетку птица. Годы прошли. Десятки лет. Но я всё ещё там.
Провёл ладонью по лицу, смазав пот с кожи. Я знал, что они мертвы. Отец. Дядя. Подросток из соседнего дома. Каждый из них исчез с лица земли. Кто-то умер своей смертью, кого-то нашли в лесу — иссушенные, обгоревшие, с обугленными пальцами и скривленными губами, словно они в последний момент пытались что-то сказать. Но мне не стало легче.
Я сел на кровати. Всё было, как всегда, но всё было не так. Я чувствовал это, как холодный ветер, проникающий сквозь стены. Что-то было не на своём месте. Я знал это. Этот холодок, бегущий по спине, как ледяные иглы, — кто-то был рядом.
Я медленно повернул голову, и увидел её. Тень в углу. Чёрную, почти живую. Она не просто стояла там, она дышала. Она смотрела. Она ждала.
Я снова оказался там. В подвале. В сыром, как гниль, воздухе. Стены покрыты плесенью, запах разложения проникает в кожу. Лампочка под потолком мигает, бросая искривленные тени на цементный пол. Я сжимаюсь в углу, колени прижаты к груди, дышу редко, как будто каждый вдох может пробудить что-то, что не должно проснуться.

Тяжёлые шаги — глухие, словно земля под ними стонет, как могила, принимающая тело. Они приближались, ленивая поступь — нечеловечески медленная, будто время застыло в ожидании неизбежного. Пол подо мной дрожал, трещины в бетоне шевелились, как раскрывающиеся раны, и я знал, кто это. Знал не разумом, а чем-то древним, что кричало в глубине моей души, рвалось наружу, но не могло вырваться.


— Ну что, малыш? — голос — низкий, хриплый, как скрип ржавой цепи, волочащейся по камням, — проник в меня, но в его ласке таился яд, густой и чёрный, как смола из преисподней. Перегар ударил в лицо — зловонный, гниющий, смешанный с чем-то неописуемым: запахом разложения, сырого мяса, вывернутого наизнанку, и чего-то ещё — серы, что шипит в огне ада. Это была не вонь — это была сущность ужаса, оседающая в лёгких, обжигающая горло, как дыхание демона.


— Не прикидывайся мёртвым, я же знаю, что ты живой.

Холодные пальцы — не просто холодные, а ледяные, как прикосновение смерти, покрытые чем-то склизким, словно кожа, содранная с утопленника, — вцепились в мой подбородок. Хватка была нечеловеческой — ногти, длинные, кривые, как когти, впились в плоть, пробили кожу, и я почувствовал, как кровь — горячая, густая — хлынула вниз, заливая шею, пропитывая одежду. Он рванул мою голову вверх, и позвоночник затрещал, как ломающийся хрящ, сухожилия натянулись до визга, готовые порваться. Боль — не просто боль, а раскалённый крюк, вонзившийся в череп, тянущий мозг наружу, — взорвалась в голове, белая, ослепляющая, бесконечная. Я задохнулся, горло сжалось, как будто невидимая рука сдавила его, выдавливая жизнь. Лицо надо мной — не лицо, а маска кошмара, вырезанная из тьмы. Кожа — серая, натянутая, как пергамент на черепе, шевелилась, будто под ней что-то ползало. Губы — тонкие, треснувшие, сочились чем-то чёрным, как смола, стекающая по подбородку. Но глаза… Эти глаза были адом. Чёрные, бездонные, как провалы в пустоту, где не было ни света, ни человечности — только голод, звериный, древний, как тот, что вырывает души из тел. Они не просто смотрели — они пожирали меня, ввинчивались в мозг, высасывали волю, оставляя лишь оболочку, кричащую в безмолвии. Я дёрнулся, попытался отвернуться, но его руки — не руки, а лапы, покрытые трещинами, как у статуи, оживающей в кошмаре, — сдавили сильнее. Челюсть хрустнула, зубы заскрипели, крошась под давлением, и я почувствовал, как кости лица начинают ломаться, трещать, как стекло под ударом молота. Я должен был смотреть. Он заставлял.


— Если ты будешь хорошим мальчиком, — его шёпот — не шёпот, а шипение, как у змеи, выползающей из могилы, — утонул в воздухе, вязкий, как паутина, сотканная из ночных кошмаров, — это не будет так больно.

Слова вползали в меня, как черви, грызущие плоть, но живые, пульсирующие, шевелящиеся под кожей. Я хотел кричать, но голос — тонкий, рваный, как предсмертный хрип младенца, — умер в горле, задушенный чем-то густым, липким, что заполнило рот. Дыхание остановилось, лёгкие сжались, как будто их залили расплавленным свинцом, и каждый вдох был пыткой, разрывающей грудь изнутри. Тело окоченело, мышцы свело судорогой, кости скрипели, готовые сломаться под невидимым весом. Я не мог двинуться — страх сковал меня, как цепи, вбитые в бетон, и я чувствовал, как он растёт, заполняет меня, выдавливает кровь из вен. Его пальцы — длинные, изогнутые, как крючья, что вырывают мясо с костей, — скользнули ниже, впились в шею, раздирая кожу, как ножи, выворачивающие плоть. Кровь хлынула, тёплая, пульсирующая, залила грудь, пропитала пол, и я услышал, как она капает — медленно, ритмично, как метроном смерти. Его дыхание — влажное, зловонное, как гной из вскрытой раны, — обожгло ухо, и я почувствовал, как что-то тёплое, липкое — его слюна, чёрная, как смола, — стекает по моей щеке, прожигая кожу, оставляя ожоги. Он втянул воздух, и этот звук — низкий, хриплый, как стон из-под земли, — был наслаждением, смакованием моего ужаса, как будто он пил его, упивался каждой каплей. Стены подвала ожили — плесень на них шевелилась, как чёрные вены, бьющиеся в такт его шагам. Лампочка под потолком мигала, но свет был не светом — он был жёлтым, гнойным, как глаз, следящий из тьмы. Тени — длинные, кривые, с острыми краями, как лезвия, — ползли по полу, цеплялись за мои ноги, тянули вниз, в бездну, где не было дна. Его тень — огромная, бесформенная, с рваными краями, как разорванная плоть, — нависла надо мной, и я увидел, как она шевелится, отделяется от него, становится отдельной сущностью. Это был не человек. Это было нечто, вырвавшееся из трещин реальности, нечто, что знало моё имя, мою душу, и ждало меня в темноте с самого начала.

Сердце колотилось, но каждый удар был агонией — оно замирало, спотыкалось, готовое лопнуть, вырваться из груди и умереть прямо здесь. Кожа покрылась ледяной коркой, волосы встали дыбом, как иглы, вонзающиеся в затылок, и я чувствовал, как тело окоченевает, как жизнь уходит, стекает вместе с кровью, оставляя лишь пустую оболочку. Его глаза — эти чёрные провалы — приблизились, и я услышал звук: низкий, вибрирующий гул, как хор голосов из-под земли, шепчущих моё имя на языке, которого не должно существовать.

Он улыбнулся — не улыбкой, а оскалом, обнажающим зубы, кривые, жёлтые, как у трупа, выкопанного из болота. И тогда я увидел: из-под его кожи — серой, трещащей, как сухая кора, — что-то двигалось. Тонкие, чёрные нити — живые, извивающиеся, как черви, — выползали из трещин, тянулись ко мне, касались воздуха, и я почувствовал их — холодные, липкие, как прикосновение смерти. Они шептали. Они звали. Задрожал — не от холода, а от ужаса, который проник в кости, заморозил кровь, выжег разум. Тело окоченело, стало чужим, мёртвым, но всё ещё живым, кричащим в тишине. Я был в ловушке — не подвала, а его взгляда, его дыхания, его сущности, что рвала меня на части, не касаясь тела.

Хотел рванулся с кровати, но ноги запутались в простыне, пот — ледяной, липкий — заливал тело, стекал по спине, как дождь по разбитому стеклу. Комната тонула в темноте, только тусклый лунный свет — серый, мертвенный — сочился сквозь жалюзи, покрытые пылью веков. Сердце колотилось, как бешеный метроном, рвалось из груди, и я схватился за рёбра, будто мог удержать то, что вот-вот вырвется — страх, память, тень.

Тишина вокруг была не просто зловещей — она душила, сжимала горло невидимыми пальцами. Слишком тягучая, слишком живая. Кто-то был здесь, в углу, наблюдал, дышал в такт моему страху. Провёл рукой по лицу — всё в порядке, это сон. Но пальцы дрожали, и на коже остался след — лёгкий, ледяной, как от чужого прикосновения, которое не смоешь. Они всё ещё здесь.

— Ты хочешь сказать, что это работа… нечистой силы? — Полицейский Хейл с сомнением смотрит на психолога, его взгляд остриём прокалывает пространство. Он скрещивает руки на груди, но в его голосе звучит тревога.

Они сидят в тускло освещённом кабинете. Всё здесь пропитано старостью: книги с пожелтевшими страницами, манускрипты, папки с делами, заклеенные пыльными штампами. Стены исписаны схемами, датами и местами убийств, которые он теперь будет помнить всю свою жизнь. В центре стола — фотография одной из жертв. Глаза выколоты, рот разорван до ушей. Это не просто жертва. Это — свидетельство чего-то глубже.
— А у тебя есть другое объяснение? — Психолог не отрывается от древнего фолианта, перелистывая страницы. Тёмные символы на его обложке кажутся выжженными изнутри, оставляя запах горелого. Его голос ровный, спокойно-угрюмый. — Мы обошли уже три церкви, двух гадалок и одного экзорциста. Все говорят одно и то же: «Это не человек».

— Это бред. — Хейл поднимается и проходит к стене с фотографиями. Он был скептиком, пока не увидел последний труп в морге. Глубокие порезы, вырванные ногти, искривлённые конечности — но главное…


На полу, в луже крови, жертва сама вывела слово “ПОМОГИТЕ”.


— Я работаю в полиции двадцать лет, но такой хрени ещё не видел, — выдыхает он, вглядываясь в фото. — Если это человек, он чертовски умен.

Психолог кивает и медленно переворачивает страницу книги.

— Возможно, нам стоит попробовать что-то радикальное.

Хейл скептически прищуривается.

— Что именно?

— Найти кого-то, кто сам сталкивался с этим… и остался в живых.

Чей-то быстрый, сбивчивый шёпот. Свеча тухнет, оставляя комнату в полной темноте. Слышен тихий смех. Тень на горизонте Дорога к разгадке была всё более запутанной. Хейл и психолог двигались по ней, как по ниточке, вглядываясь в тени, надеясь хоть немного просветить их. Но каждая попытка понять происходящее оборачивалась ещё большим безумием.


На следующее утро Хейл встретился с женщиной, пережившей нападение, но её воспоминания были бессвязными. Она постоянно оглядывалась, как если бы что-то невидимое следовало за ней.


— Он был повсюду, — её слова всё больше напоминали бред. — Он не был человеком. Это не было живым… Он был как тень, как чудовище, которое я не могла увидеть. Я слышала его, чувствовала его взгляд… и когда он был рядом, мне становилось холодно. Холодно, как никогда в жизни…


Полицейский отвёл взгляд, его сердце билось быстрее. Он был не готов услышать таких слов, и всё же… что-то в её рассказе было не так, как обычно. Это не было просто убийцей. Это было нечто более древнее, нечто страшное и вневременное.


Тем временем психолог наткнулся на странные совпадения в местных легендах. Где-то в глубинах старых тетрадей, запылённых и пожелтевших, скрывалась история о культе, поклоняющемся «Тени». Убийства, происходившие в округе, словно следовали древним ритуалам этого культа, их символика была слишком точной, слишком выверенной. Шрамы, словно выжженные в коже, форма тел, искривлённые в невозможных позах, угрожающие слова, выцарапанные на стенах… Это не могло быть случайностью. Это было послание.

Психолог с каждым листом всё глубже погружался в манускрипты, его взгляд уже не просто искал ответы — он жаждал их. Но, чем больше он изучал, тем больше терялся в лабиринтах этих тёмных символов, будто сам текст начал оживать в его руках. Вдруг его взгляд зацепился за одно заклинание, забытое, потерянное, словно оно пришло из самой тьмы.

— Хейл, посмотри на это, — его голос был хриплым, почти беспокойным. Он схватил полицейского за плечо, его рука холодная, как само зло. — Здесь сказано, что когда «Тень» освобождается, она оставляет за собой лишь смерть и боль, но её нельзя уничтожить привычными средствами. Единственный способ остановить её — это уничтожить её носителя.

Хейл замер, как будто эти слова пробудили нечто в самом воздухе.

— Что, чёрт возьми, ты хочешь сказать? — Его взгляд стал мрачным, но глаза всё ещё пытались удержать хоть малую долю скептицизма. — Тот, кто был последней жертвой, — возможно, это… то, что мы ищем?

— Да, — ответил психолог. Его голос был теперь тяжёлым, как сдавленный стон. — Убийства — это не просто мрак, это передача сущности. Тень ищет носителя, а убийца всего лишь катализатор, её проводник. Он не просто убивает. Он… передаёт свою суть.

Вдруг Хейл почувствовал, как холодный пот пробежал по спине. Его дыхание стало тяжёлым. Они могли опоздать. Возможно, «Тень» уже перешла на кого-то из их окружения. Он обернулся, но ничего не изменилось. Всё было прежним. Всё было пустым.

В это время, на другом конце города, в забытом, словно выжженным участке, где никто не мог встретить чужого, девушка, с которой Хейл столкнулся ранее, всё ещё бегала по тёмным коридорам своего собственного кошмара. В её глазах, в которых когда-то горел огонь, теперь лишь тусклый отблеск страха. Каждый её шаг был как шаг по краю пропасти. Тени двигались за ней, касались её, не давая уйти, не давая скрыться. Они ждали. И она знала это. Она чувствовала, как эти тени ждут, как ждут её отчаянья. Город был мёртв. Его улицы поглощены ночной тишиной, в которой даже дождь звучал как меланхоличный ритуал, не скрывающий, а лишь подчеркивающий пустоту.

Тёмные облака висели над городом, но это не был просто дождь. Это был признак чего-то большего, более зловещего, что должно было скоро произойти.

Хейл и психолог не могли понять, что именно они ищут. Они продолжали следовать за ниточкой, но, чем дальше они шли, тем более запутанным становился их путь. Каждая подсказка, каждый фрагмент уводил их в ещё более глубокую тень. Они посетили ещё несколько церквей, встретились с пророками и старцами, что жили на грани безумия. Они молились, предсказывали, но всё, что они могли предложить, было одно — ждать. Но чего? Знака. Чуда. Того, что не могло прийти. Всё это было пустым. Каждый разговор заканчивался новой порцией тревоги, которая только усиливалась с каждым шагом.

Тени смыкались. И ничто уже не могло остановить то, что должно было прийти.

— Мы идём по ложному пути, — произнёс Хейл, его голос был тяжёлым, как мрак, который они пытались избежать. Он выдохнул, когда они наконец вернулись в машину после последней встречи с гадалкой, которая, как и всегда, не смогла предсказать ничего внятного. — Всё это... бессмысленно. Мы уходим всё дальше от ответа.

Психолог сидел рядом, молчал. Его взгляд был отстранённым, будто он уже не был здесь, с Хейлом, а где-то там, в другом месте, где не было света, только тьма. Он знал, что они уже давно пересекли границу. Границу между обычным расследованием и чем-то более глубоким, более древним, чем они могли себе представить.

— Есть одно место, — наконец, сказал психолог. Его голос был мягким, но в нём проскользнула странная неуверенность. Он подождал, чтобы Хейл переварил слова, не обращая внимания на тревогу, что скользила по углам голоса полицейского. — Старое кладбище на окраине города. Оно заброшено. О нём говорили, что когда-то там хоронили людей, связанных с каким-то древним культом. Это место связано с тем, что мы ищем. Нам стоит проверить его.

Хейл повернулся к нему, его лицо было искажено недоумением. Он взглянул в ночную тьму, которая окутывала город, и сдался. Что ему оставалось? Каждый шаг в этом расследовании был шагом в неизвестность.

Они прибыли к кладбищу в глубокую ночь, когда туман окутывал землю, как покрывало, скрывающее неведомое. В этот момент город будто замирал, его стены, улицы, дома — всё исчезало в облаках туманного мрака. Только силуэты деревьев и расплывчатые очертания надгробий пытались вырваться из этого хаоса. И тишина. Гробовая тишина, которая оглушала, как удар по голове.

Психолог не спешил. Его шаги были осторожными, будто он что-то ждал. Он подошёл к одной из могил, на которой был вырезан странный символ. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на этот знак, как будто пытаясь разгадать его тайну. Символ был похож на тот, который они видели в манускриптах. Он не мог сдержать дрожь, когда его пальцы коснулись камня.

— Это не просто кладбище, — сказал психолог, его голос был почти шепотом. — Это не место для тел. Это место, где похоронили... нечто другое.

В темноте, где они стояли, туман будто сгущался. Хейл, не зная почему, вдруг почувствовал, как воздух вокруг них становится гуще, как будто он обвивает их, сжимает. Словно они стояли на грани между мирами. Ничего не двигалось, но что-то было здесь. Он чувствовал это, как только что угасший взгляд в темном зеркале. Словно этот кладбищенский воздух сам по себе был частью того кошмара, что они пытались понять.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но звуки не шли. Он мог лишь смотреть, как психолог стоит, поглощённый этим местом. Хейл ощущал, как его разум начинает дрожать под тяжестью того, что они начали расследовать. В этой тишине было что-то пугающее, как если бы сами могилы, эти старые камни, были жертвами какого-то заклятия.

И вот, когда он уже собирался отвернуться, он заметил, как из тумана возникла тень. Молниеносно, как порыв ветра, она прошла мимо, едва ли не коснувшись его плеча. Хейл вздрогнул. Но, повернувшись, не увидел ничего.

— Ты видел это? — спросил он психолога. Но тот стоял всё так же, не двигаясь, с выражением, будто он сам уже был частью этого места.

Психолог медленно обернулся, его глаза не были такими, как раньше. Они были пустыми, словно унесёнными в другое измерение, и он не ответил. Вдруг по кладбищу пронесся смутный, неуловимый шёпот, который они оба, казалось, могли услышать.

Тени двигались. И они уже не были просто тенями.

— Мы все возвращаемся к тому, что оставили позади…

Слова её были как эхо, которое не отпускало, не позволяя ускользнуть в реальность. Хейл почувствовал, как холод проникает в его душу, как будто эта фраза была ключом к чему-то, что он не хотел бы знать. Она исчезла, растворившись в тени, оставив после себя только чувство пустоты, как если бы всё, что они видели, было всего лишь сном, не имеющим ни начала, ни конца.

Тишина снова окутала их, ещё более плотная и тяжёлая. Они стояли там, глядя друг на друга, словно пытаясь понять, были ли они участниками какого-то жуткого спектакля, или сами стали частью этой безумной игры. Время и пространство как будто начали сжиматься вокруг них, стирая границы между реальностью и тем, что скрывалось за ней.

— Это не имеет смысла, — выдохнул Хейл, его голос был почти безжизненным. — Что это было?

Психолог не ответил сразу. Он просто стоял, затаив дыхание, как будто что-то ощущал, что оставалось скрытым от глаз. Взгляд его был устремлён в тёмную пустоту, куда исчезла женщина, как если бы он всё ещё пытался увидеть в темноте её след.

— Мы все части этого мира, Хейл, — наконец произнёс он, его слова звучали тяжело, как уговаривающий сам себя. — Она сказала правду. Мы стали частью чего-то, что существует за пределами нашего понимания. И теперь нам не выбраться.

Каждое слово, произнесённое психологом, повисло в воздухе, тяжёлое, как камень, который они не могли поднять. Хейл ощутил, как мрак вокруг них сгустился, словно поглощая остатки их разума. Они шли по этому пути, не зная, куда он ведёт, но не могли остановиться. Шаг за шагом, они двигались к неизбежному, вглубь чего-то, что не было живым, но тем не менее двигалось, следило за ними.

Тем временем, улицы города наполнились таинственными тенями, которые шевелились в сумерках, словно ожидая, когда эти два человека, поглощённые этим безумным поиском, наконец станут частью их мира.

— Мы все станем частью этого мира, — голос психолога звучал, как холодное предвестие, касающееся его самого, и Хейл почувствовал, как его грудь сжала тяжёлая хватка. Эти слова не были просто угрозой, они были истиной, которая прорвалась через все их сомнения, как тень, не дающая покоя. Все, что они искали, больше не имело значения. Они стали пешками в игре, правила которой они не могли понять. Чудовищный смысл, скрытый в каждом шаге, был неуловим и неизбежен.

Мрак, что окружал их, стал ещё плотнее, как туман, сжимающий пространство. Каждый взгляд, каждый вопрос, который они задавали себе, становился всё более бессмысленным. Ответы, которых они искали, ускользали. Всё продолжало терзать их сознание, как тёмный, остриё ножа, глубоко вонзающийся в них.

Они вернулись в машину. Ничто не произнесено, но они обменялись взглядами, полными отчаяния и бессилия. Молча. Просто сидели, ничего не понимая.

— Это было… нечто большее, чем мы могли представить, — сказал Хейл, его голос затухал, как будто последние слова он проговаривал не с собой, а с самим миром. Он не был готов признать это, но где-то внутри себя он уже знал: они столкнулись с чем-то гораздо более древним, чем они могли себе представить. Что-то, что не имело места в этом мире, но которое вырвалось наружу.

Психолог молчал. Его взгляд был затмён, унесён в неизвестность. Он смотрел в окно, не видя дороги, а смотрел в нечто гораздо большее, чем тёмные полосы на асфальте. Вдруг, резко, он схватил руль, как будто пытаясь удержать реальность, пытаясь изолировать себя от чего-то, что было слишком сильным, чтобы понять.

— Хейл, ты видел это? Ты слышал, что она сказала? "Мы все станем частью этого мира." Это может быть ключом. Возможно, это не просто убийства, а нечто большее. Эти убийства… это трансформация. Трансформация, с переходом в нечто иное. В нечто за пределами нашего понимания.

— Трансформация? — Хейл нахмурился, не понимая. Это слово было как сломанный мост, соединяющий его с реальностью. — Ты хочешь сказать, что эти убийства — это не случайности? Что они часть какого-то обряда? Ты серьёзно?

Психолог перевёл взгляд, и его глаза уже не были такими, как раньше. Они были наполнены какой-то странной решимостью, которая вызывала у Хейла страх. Страх от того, что этот человек больше не был тем, кто он был раньше. Он выглядел как человек, который давно перестал искать ответы и просто двигался вперёд, потому что не мог остановиться.

— Мы слишком долго шли по следу обыкновенных преступников. Мы искали человеческие мотивы в невообразимом. В том, что не может быть человеческим. Мы не видели… мы не видим всего. Всё это, все эти убийства — не просто случайные акты. Это не просто безумие. Это часть чего-то другого. Мы должны искать связи, которые выходят за пределы того, что мы знаем. Мы должны искать там, где реальность начинает исчезать.

Они вернулись в участок, но теперь ничего не казалось таким же. Это было не расследование. Это было нечто другое. Необычное. Древнее. Психолог погрузился в изучение старых книг. Их страницы были затёрты, обклеены пылью, но символы, которые они находили, были слишком знакомы. Знаки, которые они видели у старых пророков. Они снова и снова перечитывали слова, каждое из которых было как нож, вонзающийся в их разум, разрывая привычное восприятие мира.

В это время Хейл почувствовал, как его тело становится тяжёлым. Он был измотан, но что-то изменилось. Не просто физическая усталость — что-то гораздо более глубокое, что не имело объяснений. Он чувствовал, как он сжимается, становится частью чего-то тёмного. Чего-то, что они пытались найти, но что они уже не могли контролировать.

Ветер пронёс в себе запахи — свежескошенной травы, влажного дерева. Чего-то сладкого. Карамельных орехов. Лето здесь пахло иначе, чем в других местах. Он почувствовал это в воздухе. Оно было тяжелее, насыщеннее, как сироп, стекающий с поверхности, утопая в тени.

Я не сразу заметил её.

— Вы не против? — её голос пронёсся как шелест ветра, мелодичный, но с лёгкой хрипотцой, которая пробивалась сквозь барьер реальности.

Я открыл глаза. Она стояла рядом. Молодая, ухоженная, её светлый льняной костюм был безупречен, а локоны вились, как в старых французских картинах. В руках она держала папку, её пальцы неуверенно перебирали айфон, как если бы она пыталась найти в нём что-то важное.

Я едва заметно кивнул, и она села. Между нами остался какой-то невидимый барьер, едва ощутимый.

— Вы ведь… — её голос прервался, и она запнулась, как будто не уверена, стоит ли продолжать.

Я молчал, но ощущал, как в воздухе что-то изменилось. Невидимая нить натягивалась между нами, не давая возможности двигаться дальше. Что-то невидимое витало, давя, сжимаючи пространство.

— Следователь Лива… он говорил с вами? — её голос, тихий и неуверенный, прерывает тишину.

Я медленно поправляю рукав, скрывая лёгкую усмешку, которая сама собой появляется на губах. Полиция. Всё это странно, до боли знакомо, но я всё ещё не могу разглядеть, что за игра стоит за этими масками.

— Возможно, — я отвечаю с небрежной усмешкой, не поднимая глаз. — Напомните, о чём речь?

Её взгляд пронзает меня, словно она пытается пройти сквозь плоть и кости, вытянуть из меня правду, выцарапать из сердца. Я чувствую, как её глаза медленно скользят по лицу — от глаз до губ, и снова обратно. Она что-то ищет. Улики. Ответы. Но не те, что я могу ей дать.

— Исчезновения, — наконец выдыхает она. — Девушка… медсестра из морга. Журналистка. Теперь ассистентка Лива. Все они... — она запинается, словно слово это слишком тяжело для неё. — Вы не заметили ничего… странного?

Странного?

Я вновь в голове рисую ту ночь — липкую, тёмную, как сырой уголь, когда луна светила так ярко, что тени на улицах казались живыми. Шипение в воздухе, как у змеи, расползающейся по земле. И тот момент, когда что-то тёмное мелькнуло в зеркале, прежде чем погас свет. Вспоминаю каждую деталь. Но просто улыбаюсь в ответ, скрывая всё, что внутри меня. И это странное чувство: ощущение, что мир вокруг размывается, как растёкшаяся краска.

— Нет, — отвечаю я, стараясь сохранить нейтралитет. — Ничего странного.

В этот момент один из мальчишек — светловолосый, с веснушками, — выбегает вперёд, ловко останавливает мяч, и кивает мне в благодарность. В его глазах нет детской беззаботности. Они слишком чёткие, слишком внимательные, как у взрослого, пытающегося разглядеть что-то в тебе, что не должно быть на виду. И мне вдруг становится не по себе. Я смотрю на него дольше, чем надо, и замечаю: его улыбка… она не настоящая. Слишком натянутая, как маска. Он стоит неестественно неподвижно, словно его тело заморожено в моменте. Остальные дети продолжают играть, не замечая его. А я, всё ещё наблюдая, чувствую, как моё сердце снова начинает колотиться. Бесконечно быстрый, тяжёлый ритм.

— Всё в порядке? — раздаётся невинный голосок. Я моргаю.

Он стоит передо мной, обычный мальчишка, и вдруг мир кажется намного более хрупким. Как стекло, которое вот-вот треснет.

— Да, — тихо отвечаю я, отворачиваясь и делая шаг назад.

Без осознания поворачиваюсь и иду прочь, ощущая, как тень преследует меня, не давая ни единого шанса на спокойствие.

Чувство тревоги не отпускает. Оно сгущается, заполняя пространство, как липкий туман. Спина ощущает взгляд — то ли мальчика, то ли кого-то другого. Шаги ускоряются, и шаги за спиной тоже. Я оборачиваюсь. Пусто. Но знаю: кто-то есть. Кто-то дышит в такт со мной. Я снова бегу. Но от кого?

Воздух прожигает лёгкие, но я не могу остановиться. Набережная становится размытым пятном перед глазами. Фонари метят землю длинными тенями, которые, кажется, следуют за мной. Я поворачиваю голову — пусто. Только ветер колышет листву, шуршит обёртками, задувает пластиковый стаканчик в угол.

И тут мне кажется… я слышу шипение. Легкий звук, едва уловимый, но он есть. Проникает в меня, ползёт по коже, как змеиный язык.

— Ты один, — шепчет чей-то голос.

Я резко оборачиваюсь. Пустота. В груди сжалось что-то тяжёлое. Нет. Я точно не один. Кто-то здесь. Я чувствую его присутствие, так же чётко, как ледяной ночной воздух на коже. Тело охватывает дрожь, как если бы я вот-вот столкнусь с тем, что преследует меня давно. И вот я её вижу. На краю набережной, у самой воды. Тусклый свет фонаря касается её лица, очерчивая бледный силуэт. Ветер колышет тёмные волосы. Она неподвижна. Слишком неподвижна. И исчезает. Я останавливаюсь так резко, что едва не теряю равновесие. Сердце колотится, как бешеное. Её больше нет. Но я видел её. Я пытаюсь вдохнуть, захватываю воздух, чтобы привести себя в порядок. Всё нормально. Возможно, это усталость. Психоз. Всё что угодно, но не реальность. Я смотрю на воду. Поверхность ровная, как зеркало, отражающее фонари, лишь слегка тронутые рябью.

И тут…

Волны вздрагивают. Рябь появляется на тёмной глади, словно кто-то тянет свою невидимую руку из глубины. Дыхание застыло в груди. Сначала я вижу волосы — длинные, тёмные, извивающиеся, как змеи. Потом лицо. Оно бледное, расплывчатое, но мне оно знакомо. Глаза открываются. Они смотрят прямо на меня. Меня охватывает холод. Губы фигуры в воде едва шевелятся, как если бы она хотела что-то сказать. Я отступаю.

И вот…

Рука вырывается из воды, хватает меня за лодыжку. Я дергаюсь назад, но пальцы её хватки — мёртвы, как железо. Холод пронзает меня, словно ледяная вода наполняет вены. Я не кричу. Не могу. Меня сковывает липкий ужас, который охватывает все тело.

Рука тянет меня вниз, к краю набережной. Я вижу, как из воды поднимется второе плечо, силуэт становится чётче. Её лицо уже совсем близко. Глаза. Я знаю эти глаза. Вспышки воспоминаний рвутся, обрывки снов, полу-тени, чей-то смех, который я так и не забыл.

— Пусти! — мой голос теряет силу, превращается в шёпот.

Но она не двигается. Её губы продолжают беззвучно что-то произносить. И вот я замечаю… На её коже — странные символы. Они выпуклые, как вытравленные временем, словно умирающая цивилизация на её теле. Молящийся. Дева. Русалка. Замиокулькас. Последний знак едва виден, но я узнаю его. Голова кружится, мир начинает искажаться, будто ты стоишь на краю и смотришь в зыбкую воду, которая становится бездной.

И вдруг пальцы ослабевают. Я падаю назад, ударяясь локтями о камень. Силуэт исчезает. Вода снова спокойная. Но что-то меняется внутри меня. Шипение звучит в ушах. На коже появляется тонкий слой серой пыли. Я замираю. Сердце колотится, как пойманная птица. Я смотрю на руки, лицо — пыль… или это было всегда?

Я срываюсь с места, бегу, не разбирая дороги, ноги скользят по мокрому асфальту. Парк, фонари, редкие прохожие — всё сливается в бесформенную массу. И шипение. Оно повсюду. В голове, в лёгких, в каждом шаге. Я врываюсь в подъезд, захлопываю дверь. Спиной прижимаюсь к стене.

Тишина.

Только моё дыхание и сердце, которое колотится, как пойманная птица. Я поднимаю рукава. Пыли больше нет. Или она никогда и не была?

Я вхожу в квартиру, едва попадая ключом в замочную скважину. Скидываю обувь в коридоре, машинально бросаю куртку на стул.

В ванной включаю свет. Подхожу к зеркалу. Я не хочу смотреть, но поднимаю глаза. На меня смотрит отражение. Но это не я. Кожа… она другая. Более гладкая. Почти прозрачная. Глаза чуть светлее, зрачки уже. Я моргаю. Зеркало трескается. Я отшатываюсь.

Трещина расползается по стеклу, как паутина. В центре, там, где должно быть моё лицо. Но это не я. Глаза в зеркале следят за мной с любопытством, с лёгкой усмешкой. Я слышу звук. Щелчок. Будто кто-то в зеркале щёлкает языком. Нет, это… шипение. Я моргаю — и отражение снова моё. Обычное. Или я просто хочу в это верить? Руки дрожат, когда я касаюсь стекла. Холодное. Реальное. Но чувство не уходит. Что-то в этом мире стало другим. Или кто-то. И это уже не только в зеркале. Я резко поворачиваюсь к двери. В коридоре темно. Но мне кажется, что там кто-то есть. Кто-то стоит, наблюдает. Я слышу дыхание. Нет… Я слышу своё дыхание. Из темноты. Я замираю. Грудь моя рвётся, воздух врывается судорогой, но в коридоре — чужое дыхание. Медленное. Глубокое. Не моё. Кто-то там. Глаза мои режут тьму, стены сжимаются, шевелятся, как живые, тьма густеет, липнет к коже. Шаг. Половица визжит, как пёс, чующий смерть. Дыхание обрывается, тонет в тишине, как нож в воде. Я застываю. Тишина душит, но я знаю — оно здесь. Рука дрожит, тянется к выключателю, пальцы скользят, ищут спасение. Щелчок. Свет — жёлтый, гнилой — заливает коридор. Куртка на стуле, дверь в спальню щурится щелью. Всё знакомо, но страх — он живой, он цепляется за горло. Куртка тёплая, слишком тёплая, как чужая кожа. Холод внутри меня растёт, ледяной, острый. Шуршание — из спальни, тонкое, как змея, скользящая по простыням. Я стою, сжимаю куртку, пот течёт, липкий, жжёт глаза. Шорох зовёт, тянет. Шаг. Ещё. Дверь — как рот, шепчущий тьму. Что-то шевелится на простынях, тонкое, почти невидимое. Сердце бьёт — глухо, низко. Щелчок. Свет режет. Кровать пуста, простыня смята, кривая, как след борьбы. На подушке — чешуйки, серые, сухие, и линии — Творец. Слово впивается в мозг, исчезает. Шорох сзади. Зеркало — след, слово: Муза. Ужас душит. Отражение шевелится. Тьма густеет. Шёпот. Песнопения — древние, гортанные. Глаза мои тонут. Мир ломается.

Я не здесь. Не в спальне. Это место — древнее, вне моего времени, вне моего дыхания.

Костры горят — красные, злые, пламя трещит, плюётся искрами, дым вьётся, душит, пахнет смолой, жжёной плотью, железом крови. Земля подо мной — чёрная, мокрая, хлюпает, как рана, сочащаяся гноем. Фигуры вокруг — в шкурах, рваных, пропитанных смрадом смерти, маски из кости кривятся, пустые глазницы смотрят, ловят мой взгляд. Они танцуют — рвано, ломано, ноги топчут грязь, руки рвут воздух, пение их — низкое, как стон земли, слова текут, как яд: "Са-рум, ша-ки…" — оно бьёт в грудь, ввинчивается в кости.

Жертвенник передо мной — камень, старый, как сама тьма, трещины в нём шевелятся, сочатся чёрным, как кровь земли. На нём — она. Девушка. Кожа её — белая, чистая, как лист, что ждёт моего пера, но глаза — широко распахнуты, зрачки дрожат, ловят огонь, губы шепчут без звука. Руки её — в верёвках, грубых, мокрых от старой крови, они вгрызаются в запястья, рвут кожу, багровые струйки текут вниз. Ноги бьются, пятки скребут камень, царапины кровят, дрожь её — как моя, как дыхание моё, что тонет в этом аду.

Палач — тень, плащ рваный, лицо тонет в капюшоне, руки — чёрные, узловатые, пальцы сжимают факел. Пламя шипит, плюётся жиром, дым вьётся, как змеи, воняет горелым мясом. Он подносит огонь к её груди. Кожа краснеет, пузырится, лопается — треск, как ветка в костре, дым валит, едкий, кровь вытекает, алая, горячая, стекает по рёбрам, капает на камень. Пение их нарастает — "Са-рум, ша-ки…" — голоса дрожат, как земля перед разломом. Символ рождается — Молящийся — кривые линии, как руки, тянущиеся к небу, выжженные в плоти, дым вьётся вокруг них, как молитва, что умерла в огне.

Она кричит — вой, резкий, рвущий ночь, он бьёт мне в уши, заглушает пение, толпа рычит в ответ, их маски блестят от пота. Факел ползёт выше, к шее, кожа чернеет, сворачивается, как лист в огне, вены лопаются, шипят, кровь брызжет, тонкие струйки текут вниз, палач смеётся — низко, глухо. Пение крепнет — "Ка-тум, ра-ши…" — ритм бьёт, как пульс. Символ вспыхивает — Дева — круг, разорванный крестом, он горит на шее, кожа трескается, дым смешивается с кровью, стекает каплями, как слёзы.

Он берёт резец — красный, раскалённый, дымит, как адский уголь. Вдавливает в живот — медленно, кожа шипит, плавится, жир капает, вонь бьёт в ноздри, плоть расходится, розовая, живая, кровь хлещет, пачкает камень. Пение воет — "Са-рум, ша-ки…" — толпа стонет, их руки тянутся к ней, когтят воздух. Символ вырезается — Русалка — изгибы, как хвост, что тонет в крови, он пульсирует, живой, кожа вокруг рвётся, как ткань, она дергается, пятки бьют камень, кровь течёт рекой.

Резец ползёт к груди — глубоко, до кости, плоть раскрывается, как цветок, кровь брызжет мне в лицо, горячая, липкая, палач режет, наслаждается, пение их — "Ка-тум, ра-ши…" — как молот в голове. Символ рождается — Творец — звезда в круге, выжженная, дым вьётся, как дыхание, толпа кричит, их глаза горят в масках, они ловят капли крови языками.

Он рвёт ткань на ней — резко, с треском, бёдра оголяются, кожа блестит, дрожит, резец вонзается — глубоко, кость трещит, она стонет, хрипло, звук рвётся из горла, пение срывается на вой — "Са-рум, ша-ки…" — символ горит — Муза — спираль, что тонет в крови, верёвки рвут её запястья, кожа лопается, красное смешивается с чёрным.

Огонь к шее — кожа лопается с хрустом, горло дергается, кровь бьёт струёй, палач смеётся, толпа воет, пение — "Ка-тум, ра-ши…" — символ вспыхивает — Святыня — крест в кольце, дым валит, густой, глаза её мутнеют, но она дышит, хрипит.

Резец к груди — над сердцем, кровь пузырится, пение дрожит — "Са-рум, ша-ки…" — символ рождается — Вдохновение — линии, как крылья, рваные, живые, кожа рвётся, толпа падает на колени, их руки царапают землю.

Тени ползут — чёрные, масляные, из трещин, цепляются за неё, пение — "Ка-тум, ра-ши…" — последний резец в сердце, символ — Предвестник — круг, разорванный зигзагом, она замирает, глаза стекленеют, губы растягиваются в улыбке — безумной, живой.

Небо рвётся — треск, как кости мира, костры гаснут, дым чёрный, толпа падает, маски в грязи, тени в воздухе — живые, с глазами-углями, ртами, что шепчут.

Они пришли.

Тени, которые не должны существовать, расползаются по ночи. Их нельзя увидеть, но можно почувствовать — как холод, проникающий глубже самой зимы. Звук, как гул тысяч голосов, одновременно звучащих в унисон, но не имеющих смысла. Это её кровь зовёт их. Они приближаются к девушке, всё ещё лежащей на камне. Но теперь она другая. Её глаза раскрыты. Губы шевелятся, произносят слова, которые не должны существовать. Улыбка. Пламя факелов вспыхивает черным светом. Земля содрогается. Жертвенник трескается, древние узоры на нём начинают шевелиться, как зажившие раны, что никогда не забыты. Люди, совершившие ритуал, бросаются на землю, выкрикивая что-то — или молча рыдают в объятиях бездны. Но она больше не жертва. Символы на её теле оживают. Кровавые линии пульсируют, проникая в саму ткань реальности. Она встаёт. Теперь они склоняются перед ней. Она смотрит прямо на меня. Память вспыхивает — здесь был, видел её раньше. Не в этом времени. Не в этом мире. Крик рвётся, но голос — чужой, тонет, хрипит. Улыбка её шире — зубы белые, острые, как у твари из теней.

— Помнишь меня? — голос древний, звуки ломкие, нечеловеческие, режут, как стекло в горле. Понимание приходит. Кем она стала. Кем был раньше. Почему ждала. Отвернуться хочется, глаза закрыть, но её взгляд — цепи, сжимает сущность, пальцы её — в черепе, держат разум, рвут его.

Толпа замирает. Падают на колени, маски тонут в грязи. Шёпот молитв, ногти царапают кожу, кровь течёт, знаки пульсируют — те же, что горят на ней. Но они — тени. Важное — здесь. Шаг её ко мне — земля трещит, запах крови бьёт в ноздри, не жертвы, а Творца, острый, горячий, как железо в огне.


— Помнишь меня? — шёпот мягкий, как колыбельная, но режет душу. Вспышка — кем был, кем мир был до раскола. Передо мной — не девушка. Ключ. Ключ к тому, что спало в темноте, забытое, зарытое в вечной тени. Память жива. Руки дрожат, кожа на ладонях трескается, как плёнка, старая, рвётся по швам времени. Под ней — другое. Чёрное, гладкое, как ночь. Человеком не был никогда.

Губы её шевелятся, имя шепчут — настоящее, не то, что дали, а то, что гудит в костях. Мир ломается, земля трещит, воздух дрожит, время тонет, песок сыплется сквозь пальцы. Она на алтаре — знаки кровью, не жертва, а пробуждение. Дверь. Через неё должен был пройти, вернуться. Но что-то сломалось. Кожа чужая, мир отпускает. Падение — не вперёд, не назад, вглубь, в тьму, что всегда была за гранью, за жизнью. Она падает рядом. Голос её звучит.


— Ты больше не человек. Её правда режет — человек никогда не был мной. Пробуждение приходит. Тьма пульсирует, живая, как вены под кожей. Падения нет. Тело рвётся — тысячи кусков, рассеянных в вечности, кричат без звука. Человеческое — ложь, оболочка, что тлела на костях. Она рядом, молчаливая, голос её течёт внутри, как кровь в жилах.


— Ты всегда был частью этого. Детство вспыхивает — их глаза, полные страха, не от того, что видели, а от того, что могли увидеть. Рука её тянется, длинная, чёрная, как тень змеи. Кожа на ладонях трещит, лопается, как сухая плёнка, под ней — другое. Древнее. То, что жило в тенях, пока плоть держала в клетке.

Имя всплывает — настоящее, не то, что дали, а то, что гудит в костях, как гром в ночи. Мир содрогается, земля стонет, воздух дрожит, как стекло перед треском. Они ждут — сущности, что люди зовут богами, глаза их горят, как звёзды в пустоте, тени шевелятся, дышат. Страха нет. Это дом. Пробуждение — пот холодный, липкий, воздух густой, застоявшийся, как дыхание болота. В висках гудит, сердце бьёт неровно, как барабан в темноте. Глаза моргают, реальность тонет, возвращается. Сон? Нет. Предупреждение. Он был предупреждением. Это было что-то другое. Но сейчас… я здесь, в своей квартире. Через шторы просачивается серый рассвет, он тихо заполняет пространство. Я медленно поднимаюсь с кровати, тело ломит, как после долгой и тяжёлой тренировки. На столе — стопка документов. Я помню… Доставщик был вчера. Молодая девушка. Рыжеватые волосы, веснушки, и тот тёплый, чуть шёпотный голос. Она улыбнулась, когда я расписался. Даже её имя запомнил. Лиза.

Внезапно — звонок в дверь. Я вздрагиваю. Подхожу, открываю. На пороге — двое полицейских.

— Вы знали Елизавету Воцову? — его голос, твёрдый, как холодная сталь, прокатывается по спине.

— Да, она доставляла мне документы. В чём дело? — спрашиваю, пытаясь контролировать голос, но ощущаю, как он немного срывается. Мужчина смотрит на меня внимательно, не отводя глаз.

— Она мертва. В этот момент я теряю чувство времени. Я не двигаюсь. Тело как будто остаётся на месте, а разум, наоборот, рушится.

— Её тело нашли сегодня утром. — Его слова, как тяжёлый груз, падают на меня.

— Что… что случилось? — мои губы едва шевелятся. Второй полицейский не отвечает, только сжимает губы в тонкую линию.

— Её изуродовали до неузнаваемости. Внутри всё сжалось, и вдруг кажется, что воздух стал слишком тяжёлым, как будто он сам упал на меня. Я ощущаю холод, который медленно ползёт по спине, накрывая грудь. Не должен был её запомнить. Не должен был. Руки сжимаются в кулаки, под ногтями — пыль. Серая, как старая, осыпающаяся кожа. Я вцепляюсь в дверной косяк, чтобы не упасть. Полицейские не отводят взгляда, и я вдруг начинаю чувствовать, как они изучают каждое моё движение. Ожидают реакции? Дышу глубже, пытаюсь успокоиться.

— Это… ужасно, — мой голос тихий, ровный, но внутри всё ломается. — Где это произошло? Мужчина, не отрывая взгляда, проверяет блокнот.

— В промышленной зоне, недалеко от её работы. Тело нашли рано утром. Промышленная зона… Что-то в этом месте знакомо. Но откуда? Я снова сжимаю кулаки, пыль прилипает к коже, как какая-то тяжёлая вуаль. Полицейские не торопятся. Пожимают плечами. Не спешат уйти.

— Когда вы её в последний раз видели? Моё сердце вдруг пропускает удар. В голове всплывает картинка — Лиза, стоящая в дверях, протягивающая мне папку. Улыбающаяся. Живая.

— Вчера днём. Она принесла документы. Пару слов — и ушла.

— Она выглядела обеспокоенной?

— Нет, — я качаю головой. Это слово как застрявший осколок в горле. «Нормально» — это что-то неуловимое. Но теперь она мертва. Как и все остальные. Те, кого я замечаю. Те, кого замечает она. И в комнате становится тесно, будто воздух сжался, как в туманном утре, которое никогда не кончается.

— Вы можете сказать, кто мог этого хотеть? У неё были враги?

— Я её почти не знал, — я заставляю себя улыбнуться, но губы дрожат. — Просто подписал бумаги. Эти слова едва выходят, как будто я сам себе не верю. Полицейские обмениваются взглядами, и этот момент протягивается, как вязкая паутина, по которой я скользну чуть-чуть и — всё.

— Хорошо, — говорит один из них, протягивая визитку. Я беру её. Мои пальцы дрожат, но я не поддаюсь. Закрываю дверь. Полицейские уносят свои вопросы, но они оставляют тяжёлое молчание, которое сжимает воздух. Тишина, и вот она опять рядом. Я чувствую её присутствие, как тёмную тень, почти вещественную, вонзающуюся в меня. Я понимаю. Это не конец. Сажусь на стул, визитка липнет к пальцам, но взгляд мой тонет не в ней. Лицо её всплывает — Лиза. Нет… То, что от него осталось, изуродованное, разорванное, как те, что маячат на краю сознания. Тела не видел, но знаю — кожа её рвалась, кости ломались, как у них. Тех, чьи глаза цеплялись за меня дольше, чем нужно, тех, чьи тени шептались во мраке. Они умирают. Как — не знаю. Почему — чувствую.

Тёмная волна в груди поднимается, сжимает, как клещи, выдавливает воздух. Встаю, шаги тяжёлые, веду в ванную, зеркало ждёт. Отражение — не моё. Чужое. Рука касается лица, ищет сон, но кожа — сухая, выжженная, трескается под пальцами, как земля, что слишком долго горела под солнцем. Тру сильнее — она осыпается, серая пыль, мелкая, как пепел, ложится на пальцы, на раковину, витает в воздухе. Вдыхаю её — и шипение приходит. Близко. Очень близко. Замираю, но оно не тонет — живёт в стенах, в дыхании, во мне. Руки дрожат, пыль на пальцах — моя пыль. Касание к лицу — кожа сходит пластами, как шкура змеи, старая, мёртвая. Дыхание останавливается.

Где-то капает вода — медленно, как пульс умирающего. Вглядываюсь в зеркало — глаза там темнее, глубже, не мои. В них — она. Она смотрит изнутри, из пустоты, что живёт в зрачках.

— Ты пробудился, — голос не снаружи, он во мне, течёт по венам, гудит в костях. Хватаюсь за голову — ткань реальности рвётся, нити её растворяются в пустоте, как паутина под ветром. Схожу с ума? Или правда? Память вспыхивает — Лиза, её кровь, её смерть. Убил её? Кровь на руках моих — липкая, горячая? Нет. Не мог.

Звонок в дверь — резкий, как выстрел. Вздрагиваю. Ноги не идут, но она стоит там — Лиза, живая, тёплый свет лампы рисует тень её на полу, мягкую, как вчера, когда она принесла бумаги. Улыбка её тонкая, веснушки на щеках, рыжие волосы вьются, как в тот день. Но знаю — тело её лежало в индустриальной зоне, изломанное, изуродованное. Она не должна быть здесь.

Кулаки сжимаются, воздух густеет, давит, тянет в пропасть. Сердце бьётся — тяжело, низко, словно кто-то рвётся из груди наружу. Взгляд её падает на меня — холодный, острый, как нож в плоть.

— Помнишь меня? — голос мягкий, с лёгкой озорной ноткой, но не её. Не тот тёплый, что звучал вчера. Этот — тьма, что обрушивается волной. Слова застревают, горло сжимает. Улыбка шире — глаза пустеют, как бездна в груди моей. Память жива — её руки с папкой, её доброта, её тепло. Но это не Лиза.

Отойти хочу, но ноги — камень. Шаг её ко мне — тени за спиной растут, дымные, чужие. Рука её — ледяная, как смерть — сжимает запястье, холод ползёт по коже, страх душит, но рука не дергается.

— Ты всё помнишь, не так ли? — голос леденеет, каждый звук — гвоздь в гроб. Тьма внутри шевелится, просыпается, растёт. Глаза её — не верю им.

— Ты… не можешь быть здесь, — шепот мой тонет, как бред в ночи. Забыть её должен был, не видеть её смерть, не помнить её лицо. Улыбка шире — не улыбка, а оскал, рот открывается, зубов нет — чернота, тень, бездна.

Сознание рвётся, стою на грани — живые и мёртвые смешиваются. Не Лиза это, но она знает — всё знает, что скрыто во мне. Страх становится плотью. Шаг назад — рука её держит, не пускает. Взгляд её — бесконечный, и понимаю: это предначертано. Убил её. Тень её пришла за мной.

Шаги её отдаляются, но не стихают — гудят, эхом бесконечным, поглощают воздух, стены, дом. Она здесь — в углах, в дыхании, во мне. Лицо её в зеркале — моё лицо, её глаза — мои глаза, улыбка её — моя. Всё сплетается. Не человек это — не Лиза, не я, а нечто, что живёт в венах, в мыслях, в каждом клочке моей души.

Шипение — везде, снаружи, внутри, в пустоте между. Дыхание тонет, голова в клетке железной, тело кружится, чужое, не моё. Руки — чёрные следы её, она везде — в отражении, в стенах, в доме. Тьма ползёт, сжимает, становится мной. Ужас — неизбежный, бесконечный — приходит, и нет спасения.

Понимание бьёт — не мрак это, а выбор мой. Не спас её, уничтожил. Она вернулась, стала мной, и пути назад нет. Рука тянется к глазам, закрыть их, забыть, но они не закрываются. Оборачиваюсь — её лицо, её глаза, глубокие, тёмные, мои. Выдох — медленный, рваный.

Знаю — она умрёт. Будущее неизбежно, кричать бесполезно, держать её руки — пусто. Душа рвётся, но стою здесь, в этом месте, в этом миге, бессильный. Вижу, как она борется, тело её дергается, глаза полны страха, боли, осознания конца. Звать хочу, кричать, что шанс есть, но тишина вытекает из горла.

Тьма густеет, как одеяло, накрывает нас. Шипение, её агония в руках пришедшего — понимаю: не зритель я, а часть этого. Выбор мой — не спасти, а убить. Видел её смерть, знал, но не шевельнулся.

Всё искажается, плавится, как дерево в огне, формы тонут. Она уходит, глаза её гаснут, след моего выбора — на её теле, в её крови. Лиза. Не вернётся. Крик рвётся — немой, реальность тонет, тьма остаётся.

Но вдруг — шанс? Остановить это? Телефон в руках, пальцы дрожат, экран плывёт. Звонить надо, вернуть её.

— Лиза, — имя срывается, голос ломается под грузом. — Будь осторожна…

Тишина в ответ. Несколько секунд, кажется, целая вечность. В её молчании я чувствую, как мир вокруг меня начинает рушиться. Всё, что я говорил, не имеет смысла, потому что я сам не понимаю, что происходит.

— Слушай, что-то случилось? Ты в порядке? — её голос звучит спокойно, но в нём есть тревога. Я пытаюсь собраться. Нет. Я должен предупредить её. Я должен спасти её.

— Не выходи из дома, — вырывается из меня, как отчаянный крик. — Не выходи, Лиза. Останься там. Пауза. Затем снова её голос:

— Ты что, с ума сошел? Мне нужно доставить документы. Всё нормально, не переживай. Нет. Я вижу, как она стоит в этом переулке, в том же месте, где всё закончится. Я вижу, как что-то тянется к ней, как нечто темное подкрадывается из тени.

— Лиза, пожалуйста, просто останься! — я почти рычу, голос дрожит от паники. — Это не шутки. Ты не понимаешь! Она смеётся. Мне это не нравится. Это смех, полный недоразумения, не понимающего страха.

— Ты пьян, правда? Всё хорошо, не переживай. Она не понимает. Она не видит, что я вижу. Но я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока всё сбудется. Я должен её спасти. Я кладу трубку, закрываю глаза и на мгновение замираю. Но времени нет. Я слышу, как тикает секундомер в моей голове. Я встаю, шагаю к выходу, не останавливаясь. Нет больше времени на сомнения. Я прислушиваюсь к тишине, вдыхаю холодный воздух ночи. Сердце бьётся в груди, как молот. Всё вокруг кажется чужим, искажённым, как если бы реальность сама пыталась вырваться из своих рамок. Я слышу её шаги. Там, в конце переулка.

Лиза.

Она ещё слепа к судьбе, не чует, что час пробил. Быть бы рядом, но как остановить неотвратимое? Тень укрывает, кулаки сжимают пустоту, чёрные силуэты сплетаются в одну мглу, тело каменеет, статуей застыв в ночи. Лиза проходит мимо — маленькая фигура, папка в руках, шаг лёгкий, живой. Ничего не слышит, не видит того, что гудит в воздухе, той тени, что крадётся за спиной. Кожа пылает, рвётся вмешаться, но тут вспыхивает она — тень, быстрая, громоздкая, как зверь из бездны. Вспышка. Лапы её душат Лизу, крик тонет, воздух рвётся из груди. Поза ломается, ноги кидаются вперёд, но невидимое цепляет, держит, как оковы судьбы. Глаза её ищут спасения, тёмные руки сжимают шею, жизнь гаснет. Понимание режет — спасения нет, изменить ничего нельзя. Смерть уносит её, оставляя в грязи форму, что была Лизой.

Переулок пустеет, взгляд тонет в её останках, истина давит — реальность не гнётся, ход её неумолим. Память — всё, что остаётся.

Мир сжимается, пустота в груди тяжелеет, каждый вдох — как нож в плоть. Кошмар держит, движения нет, всё вокруг — дымка, туман, что глушит звуки, размывает тени. Граница реальности тонет, уходит в иную тьму, где формы рушатся. Руки чужие тянут к машине, голоса гудят — далёкие, пустые, слов не разобрать. Центр здесь, но где конец этого мира, где начало той бездны, что только что была? Страхи растворяются, чувства гаснут — их нет, лишь тяжесть, что давит грудь.— Давайте двигаться, — говорит один из офицеров. — Это не поможет, если будете так стоять.

Но я не слышу. Я не в силах двигаться. Я — пустая оболочка, в которой больше нет ничего человеческого. Нет силы, нет желания, нет смысла.И только в голове — одно слово:

Лиза.

Я вспоминаю её лицо. То, как она улыбалась мне, как стояла за дверью. Я вспоминаю её смерть — ту, что я видел, ту, что произошла в будущем, а теперь стала настоящим. Как мне это пережить? Как мне жить с этим? Я не убийца. Я не хотел этого. Я пытался спасти её. Но я был слишком слаб, чтобы остановить то, что уже случилось. Меня усаживают в машину. Я не сопротивляюсь.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги