Пустошь 3. Наследие пустоты

Пыль, вечная и неизменная спутница Шестеренок, в тот день кружилась в воздухе с особой, торжественной ленью. Мириады золотистых частиц, подхваченных утренним бризом, плясали в лучах восходящего солнца, которое, казалось, прилагало все усилия, чтобы пробиться сквозь дымку прошлого и осветить руины, ставшие на этот раз не символом упадка, а пьедесталом для рождения чего-то нового. Пьедесталом, грубо сколоченным из обломков былого величия, усыпанным осколками памяти и полным незримых призраков, которые молчаливо наблюдали за происходящим, смешиваясь с тенями от покореженных балок.

На импровизированной площадке стояли трое. Их судьбы сплелись в тугой узел, решивший судьбу этого места. Их силуэты, резкие и угловатые на фоне размытого горизонта, казались высеченными из самого камня этих руин. Но сегодня двое из них должны были остаться, чтобы нести бремя мира, а один — уйти, чтобы нести бремя одиночества.

Алекс слегка отступил в тень от огромной зубчатой шестерни, вмурованной в основание площадки. Он позволял свету падать только на Рэйвен и герцога Аргенталя, словно делая их центральными фигурами этого нового спектакля. Он слушал, но слова доносились до него как сквозь толстое, мутное стекло: гулкими, ритмичными звуками, лишенными конкретного смысла. Его взгляд был прикован не к собравшимся перед ними выжившим — оборванным, запыленным, но не сломленным людям, с старательно почищенным оружием в руках и искрой надежды, теплившейся в глубине уставших глаз. Нет, его взгляд упрямо ускользал за их строй, за частокол из острых жердей, за покореженные, но гордо распахнутые ворота городка. Туда, где начинались Пустоши. Бескрайние, безмолвные, дышащие зноем и тайной, манившие своей безжалостной, абсолютной свободой.

Рэйвен, в своем неизменном потертом плаще, с пятнами машинного масла и выцветшими от солнца и крови участками, стояла прямо. На ее груди поблескивал новый, грубо отлитый из сплава обломков поверженных стражей символ — стилизованная птица, расправляющая крылья над сломанной шестеренкой. Знак лидера. Ее голос, привыкший отдавать приказы, и сейчас был наполнен металлической твердостью, но в его обертонах угадывалась странная, несвойственная ей уязвимость, будто она говорила не только с толпой, но и с самой собой.

— Наши друзья и близкие пали не за клочок земли, — раздавался четко и ясно ее голос. — Они пали за наше право дышать этим воздухом, не чувствуя запаха дыма от фабрик захватчиков. За право решать свою судьбу. Их имена могут стереться из памяти, как стираются надписи на камнях, но то, что они отстояли, — останется. Наш долг — не просто выжить. Наш долг — прожить ту жизнь, которую они нам подарили.

Затем слово взял герцог Аргенталь. Он выглядел невероятно: его некогда безупречный парадный мундир был аккуратно залатан в нескольких местах, но висевший на поясе меч был отполирован до ослепительного блеска. Седина на висках, появившаяся после сражений, была не признаком преклонных лет, а отметкой пережитых испытаний. Его аристократичная и прямая осанка даже здесь, среди груды щебня и ржавого железа, внушала не трепет подданного, а уважение равного. Он говорил о структуре, о порядке, о возрождении не просто поселения, а островка цивилизации в море хаоса.

— Мы не будем отстраивать стены просто так, чтобы отгородиться от мира! — провозглашал он, и его баритон, поставленный годами командования, звучно катился над площадью. — Мы возведем их, чтобы под их сенью могли расти наши дети. Мы вспашем землю не для того, чтобы просто насытиться, но чтобы увидеть, как колосится хлеб, взращенный нашими руками. Мы установим законы, и они будут просты и справедливы: право на труд, на защиту, на свободу. Отныне сила будет служить праву, а не наоборот!

И вот настал кульминационный момент. Рэйвен и герцог обменялись долгими, многозначительными взглядами, в котором читалось все: споры, компромиссы, общее горе и общая решимость. Аргенталь, обернувшись к толпе, воздел руку, и солнечный луч осветил его ладонь особенно ярко, будто благословляя этот жест.

— Люди Пустоши! — его голос прорвал напряженную тишину, сорвав ее, как ветхий занавес. — Мы стояли плечом к плечу в аду! Мы хоронили друзей и проливали кровь за каждый камень этой земли! Мы смотрели в лицо машинной холодности и не дрогнули! Мы выстояли! И сегодня мы хороним не только прошлое. Сегодня мы рождаем будущее! Этот город, выстраданный нами, отныне не будет носить имя шестеренок и механизмов, что когда-то поработили наш дух, нашу волю, наше право быть людьми! Отныне он будет называться Вольный город!

Громовое, срывающееся с горла «ура» прокатилось по площади, ударив в небо волной. Крики, слезы, сжатые до белизны костяшек кулаки, вскинутое над головами оружие: дробовики, самодельные копья, старые карабины. Энергия надежды, плотная, почти осязаемая, накатила на площадку, смывая остатки скорби. Алекс видел, как сжались пальцы Рэйвен, впившиеся в ее плащ, как блеснула единственная, скуповатая слеза на суровом, иссеченном морщинами лице старого герцога, которую он даже не попытался смахнуть. Они поверили. Они увидели это будущее, яркое и реальное, как камень под ногами.

Их взгляды, синхронно, словно по команде, упали на него. Пришла его очередь. Очередь проститься.

Алекс шагнул вперед, из тени на свет. Шум стих, сменившись почтительным, тягучим, звенящим молчанием. Все глаза: широко распахнутый взор детей, пристальные взгляды стариков, полные благодарности и недоумения взоры бойцов — были прикованы к нему. К его лицу со шрамами, которые были красноречивее любых речей. К его рукам, сильным и жилистым, в которых так долго лежала тяжесть не только эфеса клинка, но и решений, стоивших жизней, решений, от которых зависела судьба каждого, кто сейчас смотрел на него.

Он говорил о том, что эта победа — их общая. Что он был лишь инструментом в руках судьбы и их собственной, выкованной в страданиях, несгибаемой воли. Он благодарил каждого — не по именам, а обращаясь к толпе как к единому целому — тех, кто держал оборону у Восточного частокола, кто делился последним глотком воды в дни осады, кто не дрогнул, когда земля горела под ногами. Говорил простые, честные слова, без пафоса, без заученной патетики, которые шли прямо от сердца, обжигая своей искренностью. Но пока его губы произносили прощальную речь, его сознание было где-то далеко, оно парило над площадью, как тот самый ястреб, что был эмблемой Рэйвен. Он видел не отдельные лица, а бледную, мерцающую в мареве зноя линию горизонта. Черт возьми, эта тонкая, как лезвие ножа, линия манила его с неодолимой, почти мистической силой. Здесь, позади, все было предсказуемо, как таблица умножения: бесконечные споры о распределении ресурсов, возведение стен, которые станут новой клеткой, интриги новых советников, планы на урожай, на торговлю, на дипломатию с другими поселениями, что остались в Пустоши. А там… там лежала чистая, неразмеченная карта. Там был его путь. Алекс не хотел сидеть на месте. Пустоши все еще были очень опасным местом, и он собирался это исправить в меру отпущенных ему сил.

Речь закончилась. Последние слова — «…и всегда идите вперед» — растворились в воздухе, подхваченные внезапно налетевшим ветром с Пустошей, уносящим их прочь, в бескрайние пески. Наступила пора прощаний, и она давила на плечи тяжелее любого рюкзака.

Первым к Алексу подошел герцог Аргенталь. Он выпрямился во весь свой немалый рост, отдавая честь старой, забытой традиции, и протянул ему руку.

— Алекс, — сказал он, и его голос дрогнул лишь на долю секунды, выдав бурю чувств, скрытых за маской невозмутимости. — Долг велит мне остаться. Долг перед этими людьми, перед памятью павших, перед будущим, которое мы обязаны построить. Но долг чести и личной преданности велит мне сказать: путь твой одинок и тернист, но наша благодарность, наша память о тебе будет тенью, что неотступно следует за твоим плечом. Дверь в Вольный город для тебя всегда будет открыта. Это твой дом.

Рукопожатие вышло крепким, стальным, как их сломанные, но не согнутые судьбы. В этом кратком соприкосновении ладоней была вся их невысказанная общая история: долгие ночи, проведенные над самодельными картами у костра, совместные отчаянные атаки, когда один прикрывал другого, спасенные друг другом жизни, жаркие споры о тактике и молчаливое понимание в минуты смертельной опасности.

— Строй его крепким, Виктор, — тихо, почти шепотом, ответил Алекс, чтобы слышали только они двое. — Строй его свободным. Не просто по названию. Чтобы каждый ребенок, рожденный здесь, знал, что значит дышать полной грудью, не оглядываясь на прошлое. Этого достаточно.

Аргенталь кивнул, коротко и четко, и в его усталых, мудрых глазах Алекс прочел то, что никогда не было бы произнесено вслух, то, что останется между ними навсегда:

— Возвращайся. Когда закончишь свои странствия. Если захочешь. Мы будем ждать.

Речь Аргенталя пафосная и театральная, могла показаться наигранной, но Алекс знал, что герцог так выражался только в минуты волнения и необыкновенной искренности, поэтому и отвечал другу в той же манере.

Затем подошла Рэйвен. Она встала перед ним, закованная в свою броню из сарказма и отстраненности, скрестив руки на груди, словно защищаясь. Но трещина в этой броне, тонкая, как паутинка, была видна только ему. Он знал каждую ее уловку, каждую маску.

— Итак, бродяга собирается в путь, — произнесла она, и уголок ее губ дрогнул в подобии улыбки. В ее глазах, всегда таких живых и насмешливых, плясали знакомые искры, но сегодня в них было меньше привычного огня и больше… чего-то тяжелого. Печали? Досады?

— Итак, лидер остается строить свою империю из ржавого железа и надежд, — парировал Алекс, пытаясь сохранить легкий тон, но его собственная улыбка вышла кривой и вымученной.

Она фыркнула, отводя взгляд куда-то за его спину, в сторону Пустошей.

— Кто-то должен прибирать за твоими героическими разборками, не оставляя после себя дымящихся кратеров и гор трупов. Кстати, о разборках. — Она сунула руку в потайной карман своего плаща и протянула ему маленький, тщательно завернутый в обрывок мягкой кожи сверток. — Бери. На дорожку. Не поминай лихом.

Алекс развернул его. В его ладони, покрытой старыми мозолями и свежими царапинами, лежала шестеренка. Но не простая, а отполированная до зеркального, почти слепящего блеска.

— Чтобы не забывало нас, — голос Рэйвен снова стал резким, колючим, будто она стыдилась этой внезапной, непозволительной вспышки сентиментальности.

И в этих словах, в этой колючей фразе, было все ее «спасибо». Ее «прощай». Ее «не вздумай сгинуть в Пустоши, черт тебя дери и возвращайся, когда наиграешься».

Алекс сжал шестеренку в кулаке. Холодный металл быстро нагрелся от тепла его ладони, став частью него самого.

— Я знаю, — сказал он просто, глядя ей прямо в глаза, пытаясь донести то, что тоже не мог выразить словами. — Без тебя, Рэйвен, этот механизм давно бы заклинило, и он рассыпался в пыль. Держи их в узде. И… береги себя.

Больше слов не было. Они и не были нужны. Любое слово, сказанное сверх этого, стало бы ненужной слабостью, обузой для них обоих. Он повернулся и пошел. Прошел мимо шеренг людей, которые смотрели на него с благоговением, с грустью, с недоумением, с обожанием. Он не встречался с ними взглядом, глядя куда-то поверх их голов, в туманное будущее. Его путь лежал вперед, к воротам, за которыми не было ни дорог, ни указателей.

Его снаряжение было до смешного легким для человека, которого многие считали спасителем и легендой: походный рюкзак из просмоленной кожи с минимальным запасом воды и провизии, немного патронов на самый крайний случай, и клинок в потертых ножнах за спиной, который он сделал в местной кузнице и пара револьверов на поясе Его плащ, такой же потертый и выцветший, развевался на ветру, поднимая за собой короткий шлейф все той же вездесущей пыли. Он не оглядывался. Оглянуться значило усомниться в своем выборе. Усомниться значило остаться, и тогда весь этот ритуал прощания стал бы бессмысленным фарсом.

Ворота Шестеренок — теперь Вольного города — были всего лишь проломом в некогда мощной стене, с трудом укрепленной балками от сгоревших баррикад и отрезками ржавой арматуры. Он шагнул за эту черту. Сзади оставались звуки начинающейся новой жизни, жизни, которую он им вернул: приглушенные голоса, скрип нагруженных строительным материалом телег, звон молотков и лязг лопат. Впереди лежала тишина. Глубокая, бездонная, всепоглощающая тишина Пустошей, нарушаемая лишь завыванием ветра.

Камера — если бы кто-то смотрел на него со стены — показала бы его спину. Прямую, но не гордую. Несущую невидимый, но ощутимый груз всех принятых решений и всех оставленных жизней. Его фигура становилась все меньше и меньше на фоне бежево-серого, выцветшего полотна пустыни, пока почти не слилась с пейзажем, одинокая, темная, почти призрачная точка на колоссальном полотне угасшего мира.

И вот он остался один. Солнце, поднявшееся выше, пекло макушку, ветер, ставший сильнее, гнал навстречу ему волны мелкого песка, старательно засыпая следы позади, будто стирая саму память о его уходе. Физически он чувствовал лишь привычную, почти успокаивающую усталость в мышцах ног и привычный дискомфорт от ремней рюкзака, впивающихся в плечи. Но внутри… внутри бушевала настоящая буря, хаос мыслей и сомнений, куда более страшный, чем любая битва с бездушными машинами.

«И что же ты сделал, Алекс? — зазвучал в его голове навязчивый, холодный и безжалостный голос, похожий на его собственный, но лишенный всяких эмоций. — Оставил их. Оставил Рэйвен с ее стальными нервами и тщательно спрятанным за семью замками сердцем. Оставил Виктора с его старомодными, почти наивными в этом жестоком мире понятиями о чести и долге. Оставил всех этих людей, которые смотрели на тебя как на живое знамя, как на символ. Ты назвал это "передачей власти"? "Естественным ходом вещей"? Звучит благородно, даже пафосно. Но это бегство. Обыкновенное, трусливое бегство под благовидным предлогом. Ты бежишь от ответственности, которую сам же и взвалил на свои плечи».

Он шел, вглядываясь в мерцающий, пляшущий маревом горизонт, за которым скрывалось все, что осталось от старого мира. Где-то там были ответы на его вопросы? Или просто ждали другие, еще более сложные и неприятные загадки? Были ли там другие такие же Вольные города, или лишь бескрайнее царство ржавчины и песка?

«Они справятся, — пытался он убедить себя, перебирая в памяти все аргументы, которые он готовил для этого внутреннего суда. — Рэйвен — прирожденный лидер, она чувствует людей, как никто другой. Аргенталь мудр и опытен, он знает, как строить, а не только как разрушать. Вместе они сильнее, чем я в одиночку. Я сделал для них все, что мог. Дальше мое присутствие будет только мешать, будет тенью от статуи, которую они воздвигли в своем воображении».

Но другая часть его, более глубокая, честная и потому безжалостная, насмехалась над этими попытками объясниться.

«Справятся? Они строят город на костях, буквально и фигурально. Интриги начнутся раньше, чем высохнет раствор на первой же новой стене. Уже сейчас ты видел, как некоторые из бывших бойцов Рэйвен с подозрением косились на людей герцога, а его ветераны считают "партизанов" — недисциплинированным сбродом. А что, если придет новая угроза? Большая, чем роботы? Что, если из-за горизонта выползет нечто, против чего их ружья и стены окажутся бесполезны? Кто тогда встанет на острие атаки? Кто примет то единственное, чертовски невыносимое решение, ценой которого станут десятки, сотни жизней, но которое спасет всех остальных? Аргенталь? Он слишком правильный, слишком честный для такого. Рэйвен? Она слишком ценит каждого своего бойца, каждого человека, который доверил ей свою жизнь, чтобы легко послать их на верную смерть. Эта тяжесть… эта проклятая, гнетущая тяжесть выбора была твоей ношей. А теперь ты ее бросил. И чувствуешь себя не легче, а… опустошеннее. Как будто вырезали самую важную часть тебя».

Он остановился, чтобы сделать глоток теплой, отдающей бурдюком воды. Взгляд его снова, против воли, устремился назад, но он уже прошел достаточно далеко, и Вольный город был лишь смутным, размытым пятном на фоне темного силуэта скал. Лишь тонкая струйка дыма от костров, поднимающаяся к небу, указывала на то, что там, позади, кипит жизнь.

«Бегство это или долг? — этот вопрос преследовал его, как тень, наступая на пятки. — Я всегда боролся за их свободу. А что такое свобода, как не право выбирать свой путь? Я выбрал свой. Но правильный ли он? Может, истинный мой долг был остаться? Стать стражем, судьей, тираном, если потребуется? Стать немым символом, который своим присутствием удерживает всех от роковой ошибки? Или сгнить заживо в кресле правителя, наблюдая, как мир, который я спас от внешней угрозы, медленно погружается в ту же грязь междоусобиц, алчности и страха, из которой я его когда-то вытащил?»

Алекс снова двинулся в путь, ускорив шаг, будто пытаясь физически убежать от собственных мыслей, от этого внутреннего диалога, который раздирал его на части.

«Они будут меня помнить. Сначала как героя. Потом как легенду, которая обрастает небылицами. А потом… потом как странную, полузабытую историю, которую рассказывают у костра детям. "Помнишь того Алекса? Спаситель Пустошей. Он ушел однажды и не вернулся. Говорят, ищет новые битвы или сгинул, как многие". И все. Конец истории».

Мысль была горькой, как полынь, но в ней была своя, неоспоримая правда. Он был порождением войны, кризиса, крайней необходимости. В мире медленного, трудного строительства, в мире компромиссов и скучного, рутинного мира он был анахронизмом, живым напоминанием о кровавом, ужасном прошлом, которое все — и он сам — хотели поскорее забыть, оставить позади.

— Но вдруг я им еще нужен? Не как лидер, не как правитель, а как… щит. Как последний аргумент перед лицом непобедимого врага. Что, если моя война еще не окончена? Что, если я ухожу не К чему-то, а бегу ОТ чего-то? От ответственности, которая начала меня тяготить? От привязанностей, которые делают уязвимым? От страха, что однажды я проснусь в своей чистой, светлой комнате в новом доме и с ужасом пойму, что больше не знаю, за что сражаться, что защищать, кто я вообще такой?

Пустоши молчали. Они не давали ответов, не предлагали утешения. Они лишь принимали его в свое безмолвное, равнодушное лоно, как принимали бесчисленных путников до него. Песок забирался в ботинки, набивался за воротник, солнце безжалостно жгло открытые участки кожи. Это был знакомый, почти уютный в своей примитивной простоте дискомфорт. Здесь не нужно было никому ничего доказывать. Здесь не было ожиданий. Здесь нужно было просто выживать. Шаг за шагом. День за днем.

Алекс дотронулся рукой до эфеса клинка за спиной. Проверил легко ли выходит меч из ножен, затем проверил револьверы — удобно ли расположены рукояти на пояса.

Он глубоко вздохнул, наполняя легкие сухим, раскаленным воздухом. Сомнения никуда не делись. Они никуда и не могли деться. Они стали его новым, невидимым грузом, сменившим груз командования и ответственности за тысячи жизней. Но теперь, в этом бескрайнем, безмолвном одиночестве, они казались… чище. Это были его личные демоны, его битва с самим собой, а не демоны целого города, не битва за его будущее.

Он не знал, куда идет. Не было карты, не было конечной цели, не было даже направления. Был только путь. Сам процесс движения. И в этом состоял горький, одинокий, но единственно возможный для него смысл.

«Пусть справляются, — окончательно, с чувством глубочайшей усталости решил он, и это решение не принесло душевного мира, но принесло некое тяжелое, выстраданное принятие. — А мой долг… мой долг — идти вперед. Найти новую угрозу, которую можно остановить. Постараться очистить Пустоши от угроз, дать возможность людям свободно и без страха передвигаться по ним, строить новые города. Дать им возможность жить, а не выживать.

И с этой мыслью, одинокий путник, чья тень была длиннее его самого, скрылся за первой высокой песчаной дюной, растворившись в блеклых, безжизненных тонах Пустошей, оставив за спиной Вольный город и свою старую жизнь, шаг за шагом, неотвратимо уходя навстречу неопределенному, пугающему и оттого бесконечно волнительному будущему.