Пустоты

Зима в том году задержалась, первый снег выпал ближе к ноябрю, а настоящие заморозки пришли уже в начале декабря. Ярко-оранжевая мембранная куртка неплохо справлялась с холодной сыростью, но ноги в потёртых кроссовках мгновенно замёрзли, а капюшон, натянутый по глаза, всё равно не спасал покрасневшие от морозного ветра уши.

Я помню, как замёрзнув у самого подъезда, я бросил взгляд вверх, туда, где из окна четвёртого этажа бил приглушённый, жёлтый свет. Мне тогда подумалось, что это очень странно - сидя там, на облезлой кухоньке, под двумя безразличным к идее энергосбережения лампочками, заливающими желтизной цветастую скатерть и высушенные руки на ней, я только и думал: как бы побыстрее отсюда вырваться. Попрощаться, натягивая кроссовки, в десятый раз выслушать слова благодарности, принять горсть конфет, со смущением сунуть в карман - и побыстрее к лифту.

А теперь, стоя в стылом, прозрачном и по-ленинградски зябком декабрьском вечере, мне почему-то остро захотелось вернуться. Я даже обернулся и посмотрел на подъездную дверь, приветливо мигавшую зелёным огоньком домофона. Набрать код, который уже успел выучить, взбежать на 4-ый этаж, зайти в тепло, снять кроссовки, попросить чая… и сказать, что людям в их положении надо быть чуточку поосторожней…

Мои глаза поднялись ещё выше и зацепились за камеру наружного наблюдения. В следующий момент я уже перебегал дорогу. Начавшаяся было копошиться в моей груди совесть затихла, придушенная сильным, острым и очень понятным страхом попасться.

Перебежав дорогу, я привычно подошёл к автобусной остановке, но затем замер, разглядывая серое от влаги табло с номерами маршрутов. Камер на остановке не было, но в автобусах-то они точно были.

“Никто их смотреть не будет,, - заговорил голосок внутри меня. - Сам посуди - ну кому они вообще нужны-то?”

Приняв решение, я отвернулся от остановки и направился в сторону темнеющего вдоль дороги парка. Я часто проходил сквозь него этим летом, от станции метро до этого дома - семь остановок на автобусе, или 20 минут быстрым шагом сквозь парк. Лето - пора надежд и улыбок. Летом мне нравилось приходить сюда, в эту квартирку на четвёртом этаже, с хорошими новостями или, по крайней мере, с отсутствием плохих и несколькими коробочками сахарных шариков в кармане. Осенью я приходил уже не так часто, и старался не задерживаться надолго. Зимой я приехал сюда впервые. С намерением больше никогда не возвращаться.

Внутри парка, на тощих асфальтовых дорожках, которые тёмными карандашными чёрточками разрезали нетронутое с вечернего снегопада полотно, мне стало ещё холоднее. Я засунул руки в карманы, обхватил ими спрятанный за пазухой пакет, - и заспешил к выходу, обгоняя свои же многочисленные тени, появляющиеся от фонарей, расставленных там и тут рядом с деревянными лавочками. Пока я шёл (а точнее - почти бежал), кровь в ногах потеплела, докатилась до щёк и пальцев, изо рта стало выбиваться уверенное парнОе дыхание, и вообще - стало как будто веселее. Мысли в голове перестали сползать, будто гусеницы по шиферу, а стали нет-нет да и сверкать внутри головы, задевая горячим те участки, что, казалось, уже совсем обморозилизь за пять лет жизни в Питере.

Когда я вышел на дорогу с другой стороны парка, я уже как будто бы и забыл о содеянном. Мысли текли неспешно, в основном - я думал о простых, бытовых вещах. Представлял, чем буду заниматься в дороге, размышлял, где поем - на вокзале, или лучше взять с собой что-то из МакДи? Помню - посетила даже мысль забежать в книжный перед отъездом, зацепить с собой какую-нибудь книжку с полки “лидеров продаж”. Я хочу сказать - ничего меня не напрягло в тот момент. Не зазвенел в голове колокольчик, не зашептал противный голосок, даже сердце не ёкнуло - било ровно и твёрдо, будто пальцы по клавишам. Видимо, интуиция у меня не работает совершенно - иначе я объяснить это не могу.

Дорога была небольшая и узкая - обычная двухполоска без обочины и разметки, больше похожая на велосипедную трассу, чем на автомобильное шоссе. Вдалеке стоял невысокий столб с выцветшим, облезлым знаком автобусной остановки. Я побрёл в противоположную сторону - до вокзала можно было добраться и пешком, минут 15 уверенного шага, а светиться перед камерами сейчас мне было нельзя. Тяжёлый пакет за пазухой гнал меня вперёд, многое суля, но о многом и предостерегая. Если старушка, протянувшая мне его, вдруг опомнится, или решит позвонить врачу и уточнить, работает ли у них медбрат с такой фамилией…

Я помотал головой и отбросил от себя неприятные мысли. И тогда же я услышал приближающийся со спины шум автомобиля. Не оборачиваясь, я понял, что это не автобус и не полуночный таксист - звук был резкий, дрожащий и неравномерный, напомнивший мне звук пилорамы из далёкого детства.Обернувшись через плечо, я с облегчением выдохнул - это был обычный, дряхлый грузовик, катящийся по ночной питерской дороге на честном слове.

Поравнявшись со мной, грузовик скрипнул тормозами и остановился. Я тоже встал и, сняв капюшон, глянул вверх, в оконный проём, за которым угадывалось лицо водителя.

- Садись, подвезу, - сказал шофёр, высунув в открытое, несмотря на зиму окно, голову. Лицо у него было простое, добро и очень усталое. - До вокзала ведь?

- Да, - неуверенно сказал я, и посмотрев на деревянный прицеп, накрытый тентом, вздрогнул. Вдруг показалось, что там кто-то сидит. - Только я, наверное, пешком.

- Пешком? - удивился шофёр. Он был совсем молодым, но чёрная, похожая на асфальтовую крошку щетина делала его старше. - Декабрь-то прямо жуткий в этом году.

- Да-да, - сказал я, думая про себя, запомнит ли этот шофёр странного молодого парня, который предпочёл шагать по ночной декабрьской дороге, чем проехать тот же путь на авто. По всему выходило, что запомнит. - Ну вообще, тут же ехать минут пять?

- Полезай к остальным, - махнул головой назад шофёр. - Там ступенька есть сзади, не промахнёшься. Как усядешься - по кабине тресни, чтоб я тронулся.

- Остальные? - я вспомнил мелькнувшие за тканью глаза и улыбнулся, хотя веселиться было нечему. Лишние глаза - лишние свидетели. - И много их там?

- Четверо, - сказал шофёр и зевнул. - Сегодня меньше, чем обычно. В другие ночи - по полтора десятка набивалось.

- Ясно, - сказал я, хотя ясно мне не было. - А вы куда сами-то?

- Да тут одна дорога же - шофёр теперь уже внимательно присмотрелся к моему лицу. - А ты что, сам-то не местный? Не с Ленинграда?

- Местный, - соврал я и поспешил к кунгу. - Есть кто живой?

- Не ори, - раздалось изнутри. - И без тебя тошно…

Я приподнял угол непривязанного тента, ступил на железную ступеньку и, схватившись второй рукой за деревянный край борта, всунул голову и плечи в кузов. Внутри и правда сидели четверо явно случайных ночных попутчиков. Я понял это по тому, насколько разномастно они выглядели. Ближе всех сидела странная парочка - толстый, седой мужчина, явно “при деньгах”, в качественной, дорогой и очень брендовой строгой одежде и рядом с ним - красивая девушка в очках, очень скромно одетая и даже как-то чересчур скромно - будто бы она косплеила советскую сельскую учительницу. На меня они кинули лишь короткий взгляд, и через мгновение продолжили шушукаться о чём-то своём. Напротив них сидела, откинувшись на борт, молодая девушка с густыми, выкрашенными в зелёный цвет волосами. Чёрная кожанка с жёлтой нашивкой “FIGHT LIKE A GIRL” была распахнута, несмотря на холод. Щёки девушки розовели от стужи, она была расслаблена и даже вроде как пьяна. Встретившись взглядом со мной, она оторвалась от борта, наклонилась и протянула руку. Схватившись за неё, я переступил через борт и, шагнув вглубь прицепа, примостился рядом.

- Спасибо, - сказал я.

- Не за что, - хмыкнула она. - Уж поверь мне. Эй, Гюльчитай! - крикнула она, обернувшись в темноту. - Стучи по кабине, тут все уселись!

- Сама стучи, проститутка! - сказал из глубины тента голос с сильным южным акцентом. Присмотревшись, я, наконец, рассмотрел женщину, сидевшую у самой кабины, а точнее - её лицо, торчащее из вороха зимней одежды. На вид ей было сорок-пятьдесят лет, грузная, то ли узбечка, то ли казашка, с глуповатым, угрюмым выражением круглого лица. Между колен её стояла огромная клетчатая сумка, с которой в девяностых и начале нулевых катались из регионов челноки.

- Не гляди даже! - сказала она, подтягивая захрустевшую на морозе сумку к себе. - Надо было с собой жратву брать!

- Не обращай внимания, - сказала зеленоволосая девчонка. - Она всегда такая по-началу. Не шибко умная баба, знаешь ли. Всё пытается взятки жратвой совать. Дура ты! - громко и по слогам произнесла она, как будто говоря с маленьким ребёнком. - Не поможет твоя еда!

- А вот и поглядим! - сверкнула глазами женщина.

- Может, уже поедем? - спросил человек в богатом костюме. - Я вообще-то не могу всю ночь здесь кататься.

Все повернулись к нему, молча поглядели - и затем уставились на меня.

- Давай, парень, - подтолкнула меня зеленоволосая. - Если по кабине не шлёпнешь - машина не тронется. Можем долго так простоять, реально долго.

- Долго мне нельзя, - возмутился богатей, пытаясь подняться на ноги. Библиотекарша с трудом усадила его обратно. - Мне утром в мэрию.

- Погодите, - я приподнялся со скамьи, вытянул руку и постучал по кабине. Машина мгновенно тронулась, и я бухнулся обратно, локтём врезавшись в лицо зеленоволосой девушке. - Ох, простите пожалуйста!

- Да ничего, - она слизнула с губы выступившую от удара кровь и улыбнулась. - Я так-то обдолбанная сейчас. Поэтому - пофиг.

Я смущённо замолчал.

- В смысле - пьяная? - спросил я, не выдержав всеобщего молчания. - Выпимши?

- Выпимши, - рассмеялась вдруг она. - Какое слово-то! Как из советских комедий! Не-е, парень. Я именно что обдолбана. С утра укурилась в хламину - и с тех пор полирую. И спать не хочется, и настроение нормальное. Хоть вешайся. А ты чего вылупился? - спросила она вдруг богатея.

- Ты же наркоманка, - сказал он с отвращением и повернулся к своей спутнице. - Мила, мне никак нельзя с такими светиться. Даже в машине одной. Если бы вы сказали...

- А ты ей в лицо плюнь! - громко, не стесняясь продолжала говорить девушка. - Будет знать!

- Затнись, Варя! - подала голос “библиотекарша” и повернулась к своему спутнику. - Дядь Ром, потерпите немного - мы почти приехали. Оно того стоит, поверьте!

- Да как-то не верится, - сказал дядь Рома, осматриваясь. - Пока что мы просто катаемся на этой развалюхе и всех подряд подбираем. Сначала вот наркоманку, потом эту, - он запнулся, глядя на челночницу.

- Чурку! - подсказала Варя. - Говори, как есть. Просится ведь слово это, да? Чего ж ты его проглотил, если в голове всё равно подумал? Не стесняйся. Она и есть чурка распоследняя, хачиха дешёвая. На рынке родилась, под прилавком и подохнет.

- Ой и уедем мы сегодня без тебя, - сказала челночница, мерзко улыбаясь. Слова Вари её никак не задели. - Чувствую, что сегодня прям вот твой день.

- Рот закрой, коза, - равнодушно бросила ей Варя. - А ты что глаза раззявил?

Богатей цыкнул, покачал головой и повернулся ко мне.

- Молодой человек, вы вроде бы адекватный. Скажите, а куда мы едем?

- Я на вокзал еду, - сказал я.

В этот момент вновь завизжали тормоза, и машина остановилась.

- Ещё новенькие, - сказала Варя, прислушиваясь. - Но эти точно последние. Так-то почти приехали.

Тент одёрнулся в сторону, и я весь сжался, сдавив пальцами пакет за пазухой. Мне почему-то вдруг показалось, что сейчас я увижу людей в форме, а глаза зарежет свет полицейского фонаря. Но на меня снизу вверх смотрели две женщины в платочках и дутых куртках.

- Чего смотрите, мужчина? - сказала одна из них, казавшаяся постарше. - Не видите что ли, что помощь нужна?

Я автоматически поднялся на ноги и подал им руку. Женщина всем весом повисла на ней, пришлось вцепиться второй рукой в деревянный борт.

- Какой вы хлипкий, - неодобрительно проворчала она, забираясь в прицеп. - Не мужчина, а один запах…

- Это вы мне? - не понял я.

- Ещё и глуповат, - сказал женщина и, почти выдернув руку, уселась на скамейку прямо на то место, где я сидел. - Помоги сестре забраться.

Мысленно пожав плечами, я помог забраться и второй женщине, благо та в руку не вцеплялась, да и вообще - была гораздо спокойнее.

- Садись сюда, Мариночка, - сказала первая женщина, проводя рукой по месту рядом с собой. - Тут как раз для тебя осталось.

Я встретился глазами с зеленоволосой Варей, и та вдруг подмигнула. Я улыбнулся и сел на последнее свободное место, рядом с библиотекаршей и сидевшей спиной к кабине челночницей. Не дожидаясь, пока женщины нормально усядутся, стукнул по железу ладонью - и машина вновь тронулась. Позади раздался сдавленный стон и смех Вари.

- Да что ж такое! - подала голос первая женщина. - Какой подлец этот хиляк, однако! - она сверкнула глазами на меня. - Вы куда торопитесь? На пожар?

- Извиняйте, - сказал я. - Но лучше бы вы сюда сели. Здесь не так трясёт.

- Лучше бы вы со старшими не спорили, - сказала она. - Я таких, как вы - знаете, сколько воспитала?

- И сколько? - спросила вдруг Мила. Глаза её за стёклами очков были злыми, холодными.

- А столько, что я мать-героиня, - сказала женщина и подвела итог. - Вот так.

- Так сколько? - повторила библиотекарша.

- Какая невоспитанность, - цокнула языком женщина, потом завозилась на своём месте, неодобрительно глянула на сидящую рядом Варю. - Девочка, вы бы подвинуться не могли?

- Не могли, - улыбнулась Варя. - Так сколько детей-то нарожала?

- Я не нарожала, - скривила губы женщина. - Я приёмных растила. И что вам всё так интересно?

- Ну и сколько из них ваше воспитание пережили-то? - спросила Варя и, смеясь, подмигнула Миле. - А ты чего заинтересовалась-то? Детдомовская?

- Не твоё дело, - Мила отвернулась, потеряв интерес. - Просто интересно стало.

- Это как вообще понимать? - заговорила вновь женщина. - Так! А ну - пересядьте от меня! Я такого терпеть не буду! Была б ты моей дочерью - я б тебя быстро… все волосы твои б остригла, и под замок! Поглядела бы, как ты…

- Да заткнись ты, мразота, - равнодушно кинула Варя и повернулась ко мне. - Слушай, у тебя сигаретки, случаем, нет?

- Остановите! - вдруг крикнул дядь Рома. Лицо его покраснело, седые усы гневно изогнулись вместе с верхней губой, обнажив кристально-белую металлокерамику. - Мне хватит этого... этого… балагана! А ты, Мила, показала себя, как…

В этот момент автомобиль наехал то ли на рытвину, то ли на яму - и такую глубокую, что меня бросило вперёд и впечатало правым плечом и головой в железную гладь кабины. Мужчина свалился на пол, в последний момент ухватившись за сидевшую напротив женщину - и повалив её на себя. В наступившей тишине громко надрывался двигатель, да выли колёса, застрявшие в неведомой грязи.

- Выпрыгиваем! - закричала Варя, опомнившись раньше других и, отведя в сторону тент, выпрыгнула в белое ничто. - Давайте, быстрее! А то совсем околеем!

Я ошарашенно глядел в образовавшийся проём, за которым бушевала метель. Такого просто не могло быть - мы ехали максимум десять минут, а когда я залезал в кузов, вокруг было так мало снега, что даже виднелась жухлая трава. Сейчас же снега, по самым слабым прикидкам, было по колено, а то и по пояс.

- Это что такое? - спросил дядь Рома, сидящий на полу кузова. Глаза его оглядывали белое безмолвие вокруг. - Это мы где?

- Застряли мы! - сказала Мила и аккуратно, цепляяся за борт пальцами, вылезла вслед са выпрыгнувшей прямо в снег Варей. - Теперь толкать надо.

- Как толкать? - дядь Рома поднялся на ноги. - Не буду я толкать. Пускай эвакуатор вызывает. Только я сначала водителя своего вызову и уеду отсюда к чертям. Где мы?! - спросил он строго и посмотрел на меня. - Чего молчите?

- Да я и сам не знаю, - пожал я плечами. - Я ж позже вас залез.

- Вы меня поднимете, или как? - спросила женщина злобным голосом.

- Да заткнись ты, - сказал со злостью дядь Рома, доставая из кармана телефон. - Истеричка старая. Я вообще не понимаю, зачем я…

Челночница, отодвинув его плечом, тоже направилась к выходу и, грузно перевалившись через борт, бухнулась в снег.
- Вот так, - удивлённо сказал мужчина, потирая плечо. - И даже эта - туда же.

- Эй, парень! - крикнула Варя, и её зелёная голова показалась над бортом. - Подсобишь?

Я был не против. Во-первых, мне было неуютно оставаться в грузовике, когда три женщины его выталкивают. Во-вторых, мне хотелось посмотреть, где вообще мы оказались. Ну а в третьих, я просто не хотел сидеть вместе с дядь Ромой и этими двумя тётками.

Спрыгнув с борта, я понял, что не представляю, где нахожусь. Во все стороны раскинулся глубокий снег, в котором терялись две свежих колеи.

- Давай, навались! - крикнула Варя, упираясь плечом в борт. - Он не сильно засел, сейчас в раскачку за пару минут вытащим.

- А ты откуда знаешь? - спросил я, приваливаясь плечом рядом с ней. Две других женщины упёрлись в левый борт - челночница так же, как и мы, плечом, а библиотекарша - руками. - И мы вообще где?

- Так ведь Ладога, - улыбнулась Варя.

- Ладога? - удивлённо переспросил я. Моего знания Питера едва хватало, чтобы ориентироваться в радиусе километра от метро. - Но ведь она…

Мотор взревел, и мы, перестав говорить, стали раскачивать грузовик. Каждый раз, когда мы наваливались на борт, колёса продвигались вперёд и выше на пару сантиметров.

- Что вы творите? - сверху показалось лицо матери-героини. - Где мы оказались? - она несколько раз ударила меня ладонью по уху, сильно и бесцеремонно. - Я с тобой говорю!

- Не мешайте! - крикнул я, тяжело дыша. - Не видите что ли, что…

Я вам говорю - остановитесь и немедленно объясните, что вообще происходит! - Она повернулась вправо и ударила по плечу челночницу. - Вы слышете меня, приезжая? Вы по-нашему понимаете? Я спрашиваю - где вообще…

Челночница, внезапно чётко и без акцента выругавшись по-русски, оторвалась от борта, подняла руки, схватила тётку за воротник и волосы, и одним сильным рывком вывернула её из кузова. Тётка взвизгнула, вытянула руку - и приземлилась на неё и на голову, глубоко уткнувшись в снег.

- Что за, - я оторвался от борта, но тут же получил кулаком в плечо от Вари.

- Давай, скорее! Надо выбраться! - закричала она.

Челночница тоже вернулась к работе и поэтому я, кинув взгляд на барахтающуюся тётку, тоже навалился на борт. То ли мы поймали ритм, то ли без веса женщины толкать было веселее, но раскачав машину ещё несколько раз, мы, наконец, вывернули её из ямы, и грузовик, тяжело копая снег колёсами, двинулся вперёд.

- Поднимите меня! - гневно сказал женщина, сидя в снегу и протягивая руку в мою сторону. - Поднимите меня, и я этой хабалке базарной…

- Давай, - толкнула меня в бок Варя. - Он не остановится! Бежим!

Я кинул взгляд на удаляющийся грузовик. Мила уже перекидывала ноги, челночница висела на борту, стараясь перевалиться внутрь. Варя бежала за ними, иногда оборачиваясь через плечо.

- Вы меня не бросите! - закричала тётка. - Немедленно вытащите меня! Мужчина вы или нет?

Я взял её за руку, и она, вцепившись в неё, потянула меня вниз.

- Сильнее! У меня диабет, мне тяжело. Ну же! Силёнок, что ли, не хватает?

- Я поднял её на ноги и отступил. Она отряхивала ноги, неодобрительно поглядывая на меня.

- А теперь - бегите к ним и говорите, чтобы они вернулись. Я за ними бежать не буду.

Обернувшись, я увидел то, от чего моё сердце похолодело. Грузовик почти скрылся в метели, лишь борт с вцепившейся в него Варей покачивался вдалеке.

- Побежали, - сказал я женщине, и стал прыгать по снегу. - Давайте, разве вы не видите? Они не вернутся!

- Куда они денутся? - спросила тётка. - Иначе… а вы кто такие?

Уже на бегу, обернувшись, я увидел, как тётка разговаривает с кем-то позади неё, но с кем именно - рассмотреть не вышло. Добежав, наконец, до борта, я подпрыгнул и повис на нём, затем ногой нашарил железную ступеньку, чувствуя, как Варя тянет меня за куртку - и, перевалившись, упал в кунг.

- Где Света? - громко спросила женщина, так и не двинувшаяся со своего места на скамье. Лицо её было глупым, удивлённым и совершенно ничего не понимающим. - Мне нельзя без Светы! Она мне сестра!

- Да она ж дурочка, - сказала удивлённо челночница.

- Придёт твоя Света, - сказала Варя. - Не боись.

- Мила! - мужчина в дорогом костюме склонился над лежащей на полу библиотекаршей. - Вы сейчас же объясните мне, что здесь творится, иначе по возвращению в город вы, и ваша мама…

- Заткнись ты, мудак старый, - сказала вдруг Мила и рывком села на полу. - Творится здесь то, что ты трахал школьниц с самого конца 90-х, а менты тебя покрывали. И до сих пор трахаешь.

Мужчину будто бы отшвырнуло. Он бухнулся на скамью, часто моргая, и держа перед собой руки с раскрытыми ладонями, будто бы показывая, что ничего в них не прячет.

- Ну, чего вылупился? - улыбнулась библиотекарша. - Правду ведь говорю.

- Так ведь… Я с молодыми девушками если и был, то… Ничего ведь не… Они взрослые, а это не наказуемо… Да и вы сами…

- Взрослые, как же - махнула рукой Мила. - Мне-то не затирай. Я ведь тебе их и находила.

- Граждане, - дядь Рома осмотрел людей в кунге. - Я не понимаю, что она…

- Да не смотри ты на них. Они все здесь как ты, - Мила рассмеялась звонким голосом. - И я вместе с ними.

- Ясно, - сказал дядя Рома злым, хриплым голосом. - Народные мстители, значит. Решили вывезти депутата в лес, обвинить во всяких гадостях, снять на камеру… Только вот не выйдет. Пытались уже. Прокурор один. Я думаю, все знают, что с ним произошло. И в прошлом году мой избирательный округ…

- Да никто тебя не знает, мудень старый, - сказала Варя. - Заткнись, бесишь. Слышишь - хрустит уже?

- Что хрустит? - спросил дядь Рома, а потом внизу что-то с оглушительным треском сломалось, и машина ухнула вниз. Нас опять бросило на стены, я приложился коленями, а потом двигатель заглох и стало совсем тихо.

- Приехали, - вздохнула где- из темноты Варя. - Ну что, теперь ждать…

- Ничего я не буду… сейчас, как же, - депутат тяжело и грузно, задевая людей и стены, поднялся на ноги. - Я вызываю полицию. Вам всем, кто здесь сейчас во всём этом, ну… участвовал. Троллил меня, или как у вас это всё… вот всем - конец. Крышка. Я вам такой ад устрою…

В темноте вдруг раздался пронзительный, жестокий смех библиотекарши. В это время я добрался-таки до тента и рывком забросил его на крышу. Особенно светлее не стало, но теперь в темноте можно было различить лица. Обернувшись, я увидел, что Мила всё так же лежит на полу, закинув одну руку на скамью и хохоча от души.

- Тварь продажная, - выдохнул депутат, с отвращением глядя на свою спутницу. - Сколько тебе заплатили?

- Дурак, - сказала Мила, разом прекратив хохотать. В этот момент мне вдруг стало кристально ясно - по блестящим глазам, по дрожащим губам и влажному лбу, - что Мила находится на грани истерики. - Никто, кроме тебя мне не платил. Помнишь, дядь Ром? Когда ты ещё к маме ходил. Посиделки на коленях, попой поёрзать - этого на Макдональдс хватало. А когда я с утра дверь в ванну не закрывала, чтобы ты со своего места мог всё видеть, это уже почти…

- Заткнись! - громко приказал депутат. - Шлюха! Что ты несёшь! Тебе никто не поверит! Даже здесь, смотри - он показушно-уверенным жестом обвёл рукой сидящих кто где людей. - Даже здесь тебе не верит никто.

- Все ей верят, - сказала Варя. - И в то, что ты педофил, и в то, что Гюльчитай своих детей в рыночное рабство продавала. Ты погоди, она потом нажрётся - и плакать начнёт, дочку вспоминать.

- А когда ты меня в первый раз, - Мила сглотнула и прикусила губу. Казалось, она ничего не слышала. - Я ведь тогда в тебя влюбилась. Намечтала себе, что мы в Абхазию эту когда-нибудь уедем. Не на две недели, а на две жизни. Навсегда. А когда вернулись, и ты попросил… ну, попросил кого-нибудь из подруг привезти познакомиться… - она резко опустила голову, бухнув затылком по металлическому дну. - Я правда думала, что ты наиграешься. Правда думала, что им помогаю. Я и тебя долго не хотела приводить… пока уж не поняла, что этот год последний будет, что я совсем пустая осталась…

- Вы все сумасшедшие, - сказал спокойным голосом депутат и перекинул ногу через борт. - Молодой человек, вы со мной?

Я поднялся на ноги.

- Тебя хоть как звать-то? - крикнула в спину Варя. Я замешкался, потом обернулся.

- Пашка.

- Ну так что, Паш. Ты тоже, - она кивнула на дядь Рому. - Как этот, невиновный весь? Или понимаешь, за что?

- Не отвечайте, молодой человек! - депутат спрыгнул в снег. - Здесь не так уж и холодно! Не слушайте их, следы широкие, минут через пятнадцать выйдем обратно на дорогу.

- Я о себе всё знаю, - сказал я, глядя в бледное, лихорадочное лицо Вари и провёл рукой по куртке, нащупав свёрток. - Только - кто спрашивать-то будет?

- Давайте без этого! - вдруг закричала дурочка, которая стояла на четвереньках, вцепившись руками в крепление скамьи. - Я всё сестре скажу, она вас замучает!

- Доносчица, - сказала Варя, отворачиваясь от дурочки. - Видишь? Всё понятно. Этот, - кивнула она на улицу, - педофил. Вместе с Милой своей. Та, которая выпала - садистка. Гюльчитай - эксплуататор, продавшая детей на рынок. Я… я тоже, значит…

Я выглянул наружу. Ветер доносил обрывки ворчливых фраз дядь Ромы, стучавшего в кабину шофёра.

- А ты? - спросила Варя. - Что ты сделал?

- Обманщик я, - перекинув ногу, я взялся за верх кунга и, обернувшись, посмотрел на Варю. Почему-то мне сейчас очень просто стало это признать. - А ты?

- А я убийца, - улыбнулась она, заставив меня вздрогнуть. - Давай, Пашок. Прыгай. Авось проскочишь…

Я прыгнул, и снег мгновенно захватил меня почти по пояс. Держась за край кунга, я прошёл вперёд, к кабине водителя, удивляясь, почему вокруг так темно. Не было ни света звёзд, ни отблесков фонарей, ни бликов луны. При этом, снег давно перестал идти, и вокруг было тихо и даже как-то спокойно, лишь требовательный голос дядь Ромы нарушал тишину.

- ...нигде. Ни в такси, ни в убер сраный, понял? Вообще никуда не возьмут, будешь проходить, как экстремист, понял?

- Как кто? - переспросил шофёр.

- Как экстремист. Ты дурак что ли?

- Не-е, - ответил шофёр, подкуривая очередную папиросу. - Слово дурацкое. Новое, небось?

- Простите, - я почему-то понимал, что шофёра не стоит спрашивать о том, куда мы приехали. - А отсюда можно как-то выбраться?

- На машине, - кивнул шофёр.

- А вы можете её опять завести?

Шофёр глянул на меня, одобрительно хмыкнул.

- Хочешь поработать? Это хорошо, это они любят. Я тоже, помнится…- он зашарил рукой снизу, что-то звякнуло, и в следующий момент он вытянул мне сквозь окно кривой железный лом. - Во, держи!

- Это что? - спросил я, глядя на железяку.

- Это ключ заводной. Спереди, там, под бампером дырка есть…

- Так, - сказал я, подойдя к бамперу. - И что с ней делать?

- Сувай, - просто ответил шофёр. - И крути.

Я встал на одно колено и, нащупав отверстие, постарался вставить в него край железяки. Сам я такую систему видел только в старых советских фильмах. Ничего у меня, конечно, не получилось.

- А ну, - дядь Рома схватил меня за плечо. - Отойди уже, тоже мне… ни хрена не знают, одни смартфоны в башке…

Дядя Рома, неожиданно споро для своего грузного тела, нагнулся, вставил железяку в отверстие, повернул - и она, звякнув, провалилась вглубь машины на несколько сантиметров, накрепко встав в гнезде. Затем депутат встал поудобнее, упёрся рукой в бампер и начал вращать. Вспыхнули в темноте фары, замигали неверным жёлтым светом, освещая темноту.

- Раритет, - крикнул дядь Рома, продолжая крутить. - Не видишь, что ли - автомобиль-то музейный! Сороковых годов ещё! Небось, всю войну прошёл!

- Не всю, - крикнул шофёр из кабины, и я поднял голову вверх. Он сидел, вцепившись в руль, и смотрел куда-то вперёд, оскалив зубы и будто бы улыбаясь. - До декабря сорок второго только. Потом двумя колёсами под лёд провалился. Когда по Ладоге продукты вёз. И водитель решил - ну и ладно. Ну и подожду. Не умрёт ведь никто. Можно самому пожрать. А лишнее в снегу прикопать, на будущее. Кто проверять-то будет, война ж. Там бомбят. А в машине тепло. Так и отсиделся.

“Да он же в ужасе”, - понял я и , наконец, обернулся от машины, кинув взгляд в темноту, разрываемую вспышками старых фар.

- Только не выбрался он, - сказал позади шофёр. - Угорел той же ночью. И теперь вот…

Он замолчал, а я, наконец, увидел, где мы находимся. Фары, вспыхнув очередной раз, выпустили вверх свет, и тот, поднявшись на несколько метров, ударился о лёд и умчался по нему вдаль, освещая бесконечную ледяную корку. Чем дальше, тем выше она уходила, а земля под нею, наоборот, опускалась вниз, во тьму.

“Мы под Ладогой, - догадался я. - Мы на дне Ладоги, и над нами лёд… Только где же вода?”

- Ушла вода, - крикнул позади шофёр, будто прочитав мои мысли. - Только дно и вот это… Пустота вымерзшая. И они.

Я хотел спросить его, что за они - но в следующий момент увидел и сам. Маленькие, тонкие тени, бредущие по дну Ладоги. Раньше я принимал их за обычные сугробы, но теперь каждый всплеск света из фар всё точнее, всё резче обрисовывал их фигуры, их тонкие плечи и серую, бесцветную одежду. Дядь Рома, крякнув, крутанул ручку особенно сильно, - и я, наконец, рассмотрел их лица, всего на секунду - но мне этого хватило. Отвернувшись, я бросился назад, обратно к безопасному, как мне теперь думалось, кунгу.

- Не прячься! - закричал мне в спину шофёр. - Лучше от них не прятаться, хуже будет!

Я не слушал. Обернувшись, я заметил, как дядя Рома, видимо, услышав что-то, оборачивается и глядит в снежную пустоту, стараясь что-то рассмотреть в быстро затухающем свете фар. Когда он начал кричать, я уже схватился за край борта.

- Варя! - зашептал я. - Варя, там…

- Что, уже пришли? - Варя высунула лицо наружу. - Быстро они сегодня.

- Там же дети, - сказал я. - В снегу. Почти раздетые. Как так?

- Мёртвые они. Чего им холода бояться?

Через борт, чуть не ударив меня по лицу, перелетела большая холщёвая сумка, вслед за ней перемахнула и челночница.

- Побежала лоток расставлять, - улыбнулась Варя и посмотрела на дно кунга. - Слышь, ты, как там тебя? Свет моей жизни, огонь моих чресел. Ты к своему Гумберту вылезать думаешь?

- Я здесь сегодня буду, - ответила библиотекарша. - Сил нет в снегу…

- Как знаешь, - Варя спрыгнула вниз. - Дурочка с тобой тогда побудет. Э-э-эй! - закричала она в темноту, из которой уже выплывали тени. - Налетай, ребятишки! Счастье, Новый Год, орешки! Конфеты, шоколадки, хлебушек по талонам! Чего вы там в Ленинграде своём мечтали? Всё здесь! Налетай!

И они налетели. Худые, болезненные дети, беззвучно смеясь, бежали по рыхлому снегу, совершенно в него не проваливаясь, в абсолютной тишине, разных возрастов, цвета кожи, пола и роста. Они кидались на Варю, обнимали её, тормошили, трепали и засовывали руки ей в карманы, в волосы, в рукава, за пазуху, трогали руки и лицо. Мгновение - и они обступили её всю.

- Сюда! - закричала челночница дрожащим, но на удивление тёплым голосом. - Сюда, милые! Тётя Зарина вас накормит! Всех накормит! - она успела выложить вокруг себя целую стену угощений - выпечки, конфет, пирожков, но дети реагировали на угощение слабо, лишь некоторые проявляли к ним интерес. - Берите всё, что хотите. Хоть отсюда, хоть…

В этот момент один мальчик, счастливо улыбаясь, взял её за щёку и одним ловким движением разорвал ей лицо, будто бы новогодний подарок. Сердце в моей груди пропустило удар, а на лбу мгновенно выступила испарина.

Из разорванной щеки хлынули старые, перестроечные монеты, будто вода из опрокинутой кружки. Иногда среди монет мелькали яркие конфеты и пакетики с растворимым кофе, и мальчик бросился на снег, подбирать свои угощения.

- Вот так и живём, - крикнула Варя, и в голосе её звучало болезненное, надрывное страдание. Она стояла уже на коленях, а из разорванного, развороченного её живота сыпались на ноги и на снег яркие конфетки, обёртки, пачки сигарет и пакетики с каким-то порошком. Две девочки рылись у неё в животе, засунув руки по локоть, будто в мешок Деда Мороза, изредка в нетерпении толкая друг друга локтями. - Не сопротивляйся, Паш. Не надо. Авось что-то оставят… Чтобы хватило до следующего ра… - в этот момент маленький мальчик, совсем ещё детсадовец, повернул ей голову вбок, и шея её разломалась, а вверх полетели конфети, будто из хлопушки, полезла мишура, конфеты и тонкие, длинные сигареты.

Я прижался к борту машины спиной, стараясь дышать размеренно. Ноги мои тряслись, руки сжимали пакет за пазухой. Мимо, шатаясь и пытаясь стряхнуть со спины двух смеющихся девчонок, прошёл дядя Рома. Из развороченной груди его на снег свисали длинные тёмные мотки видеоплёнки, будто кто-то изломал внутри него видеокассеты, да лентами кишок сыпались в снег мотки старых ещё, постсоветских презервативов вперемешку с картошкой фри и гамбургерами в упаковках МакДональдса. Взгляд его, обезумевший от ужаса, нашарил мои глаза - и он уже хотел что-то сказать мне, попросить о помощи, или спросить о чём-то - но в этот момент одна из девочек, забравшихся на его спину, разжала ему челюсти и, просунув руку в горло, вытянула оттуда огромную, двухлитровую бутылку Херши-колы. Дядя Рома повалился на колени, прямо в высыпающиеся из пуза мотки плёнки, и стал царапать горло, будто задыхаясь.

Я почувствовал, как мои ноги кто-то обхватил. Переведя взгляд вниз, я увидел девочку - маленькую, худую, остриженную, почти что лысую - прямо, как та, с четвёртого этажа. Открыв рот, я хотел закричать на неё, чтобы она не трогала меня, чтобы не ломала и не рвала, но затем она взглянула в мои глаза - с интересом и нескрываемым любопытством. Будто что-то искала или ждала. И я не смог произнести ни слова.

Девочка счастливо, широко улыбнулась и рывком разорвала мне живот. Боли не было - лишь ощущение, что ты больше не целый, и никогда уже таким не будешь. На снег посыпались бумажки, в которых я узнал выписанные мною рецепты, а вместе с ними - таблетки, мази, шприцы и ярко-оранжевые витаминки, которые девочка стала поднимать и запихивать в рот. Закружилась голова, ноги ослабли, и я, держась за колесо, опустился в снег. Дети окружили меня, запихивали руки сквозь одежду и плоть, разжимали мои рёбра, отодвигали лёгкие - и тянули наружу медицинские книжки, пачки гематогена, рентгеновские снимки, петушки на палочках, шоколадки всех цветов и размеров и квадратные коробочки яблочного сока из столовой в детском раковом корпусе.

Некоторые из детей, наступая босыми ногами мне на голову, забирались в кунг, и я слышал, как стонет внутри библиотекарша. Дурочка Марина, визжа и пытаясь стряхнуть детей, вывалилась наружу и завыла, поползла прочь.

- Светка вас побьё-ё-ё-т! - кричала она. - Я родная, я не приёмная! Я вам не чета! Вы мне никто! Вам нельзя ничего моего!

Дети подбегали, отрывали от неё куски - и вытягивали наружу баночки малинового варенья, колбасу и шоколадные вафли. Небольшой мальчик-азиат запрыгнул ей на спину, и одним движением выдернул ногу из колена, поднял вверх - и высыпал прямо на снег шоколадные конфеты и мандарины. Остальные дети бросились их поднимать.

- Светочка-а! - заорала женщина без ноги, протягивая руки к темноте. - Помоги-и!

В этот момент я увидел тётку, которую я бросил в снегу. Тяжело ступая, она шагала на разорванных до костей ногах. Живот, пах, грудь и даже горло были широко раскрыты, но внутри неё не было ничего - ни органов, ни конфет, лишь заиндевевшие стенки и кости. Одной руки не было по локоть, второй - по плечо. И тянулась от неё в темноту огромная, непрекращающаяся вереница кассовых чеков, бледно-синих словно варикозные вены. Дети в поисках угощений отламывали уши и бросали в снег, тянули волосы, раскрывали ей ноздри. Женщина подошла к своей сестре, упала на колени, вытянула руки - и в этот момент с неё сняли голову, потянули за рёбра - и она развалилась, рассыпалась на маленькие клочки бумаги с бесконечными рядами цифр на них. Дурочка, видя это, закричала и поползла было к сестре, но дети добрались до неё быстрее.

Я почувствовал, как холодные, маленькие руки сжали моё горячее, истерично бьющееся сердце - и мне стало так холодно, как никогда до этого. Я перевёл взгляд вверх, к ледяной корке над головой и увидел вдруг, как с той стороны, по льду ходят чьи-то ноги. Пробежал ребёнок, протопали крупные ботинки, потом- сразу несколько… Где-то там, сверху - вовсю кипела обычная, настоящая жизнь. И никто, абсолютно никто не замечал меня, не знал обо мне и не смотрел в мою сторону.

“Не этого ли ты и хотел?” - раздался голос в моей голове, - не для того ли ты убегал оттуда, с четвёртого этажа? Не сюда ли ты стремился?”

Я раскинул руки, опустил голову - и изо всех сил прижал к себе маленьких мертвецов.

- Давайте, - прошептал я, чувствуя, как холодные пальцы с интересом ощупывают моё сердце. - Забирайте. Рвите на части. Вам нужнее.

Дыхание перехватило. Мысли пропали, будто бы я погрузился в ледяную прорубь, мороз вымыл из меня всё наносное. Всё человеческое. Раскрытый рот был обращён к небу, кулаки вжаты в мёрзлый снег.

Девочка, - та самая, я уверен, - медленно вынула из меня руку, и сердце забилось ровнее. Затем подвела ладонь к своему лицу, - и вдруг сделала мне “козу”, и сразу же, беззвучно смеясь, бросилась в темноту. За ней последовали и остальные, один за одним. Я подхватил развороченное нутро, стараясь подняться на ноги. Вокруг становилось всё меньше маленьких мертвецов, которые разбегались, продолжая играться полученными подарками. Тяжело дыша, я посмотрел в сторону упавших тёток - но от них ничего не осталось, лишь несколько чеков да широкая, меховая шапка. Чудь дальше лежала гора перекрученной, бесполезной плёнки, которую на глазах заметал снегом ветер.

- Не своди пока, - сказала Варя, лежащая на земле. Я увидел что-то тёмное рядом с её щекой, и не сразу понял, что это сосок на завёрнутой до самого подбородка груди. - Пускай остынет.

Ветер поднял снежинки в воздух, закрутил злым хороводом фантики от конфет и разорванные на клочки рецепты. Фигуры растворялись во тьме, иногда оборачиваясь, махая руками, прощаясь - но не навсегда.

- Каждый год вот так, - сказала Варька. - В начале декабря. Эй, Гюльчитай! Живая?

- Живая, - пробурчала челночница. Она лежала на своей сумке, тяжело дыша и прижимая руки к раскрытому горлу. - В этот раз совсем мало тронули. Значит - помогает кормёжка-то.

- Дура ты, - беззлобно сказала Варя, прижимая края раны друг к другу. - Четвёртый год катаешься, а так и не поняла. Отпустят тебя скоро. Год, два - и забудешь вообще про всё это.

- Правда? Почему думаешь? - спросила челночница, приподнимаясь на сумке. Лицо её блестело от слёз. - Откуда так знаешь?

- Видела уже, - сказала Варя, поднимаясь на ноги и застёгивая куртку. - Те, кто тянутся к ним - быстрее свободными становятся. А те, кто бегают… - она пнула ногой кассетные ленты. - Сама понимаешь…

Варя шагнула ко мне и, не говоря ни слова, помогла прижать рёбра, разгладила кожу, поправила плечо так, чтобы разорванная подмышка прилипла к грудным мышцам.

- В первый раз особенно неприятно, - сказала Варя тихонько, когда я полностью запахнулся. - Потом не так больно уже. А раз на пятый вообще - ничего не чувствуешь.

- А потом что? Всё?

- Ага, - Варя улыбнулась. - Либо отпускают, либо как с этими… в труху… Они ведь тебе помогают, понимаешь? Залезают - и выдирают всю гадость из тебя. Пока не будет её в твоём нутре. А потом смотрят - чего там тогда остаётся. Иногда что-то живое есть ещё в человеке - уползает кое-как. Доживать… А иногда - ничего уже нет. Одни пустоты, - она оглядела подлёдную пустыню. - Сверху кажется - обычный человек, а на самом деле… дунешь, потянешь за ниточки - развалится. - Она наклонилась, что-то подняла и прижала пакет к моей только-только успевшей зарасти груди. - Вот, держи тайну свою. Неси, куда хочешь. А пока - помоги залезть, ноги не держат.

Я, поддерживая её за бёдра, помог перебраться через борт. Затем, уже пыхтя, проделал то же самое для челночницы.

- Ну что, сколько осталось? - раздался голос позади меня, и я, вздрогнув, обернулся - да так и обомлел. Это был шофёр, про которого я уже совсем забыл. Дети потрудились над ним особенно тщательно, стащив с костей всю плоть, которая теперь висела перекрученным, бело-розовым месивом, будто отбитая молотком курица. Прямо на глазах нос медленно срастался с его щекой. Увидев мой взгляд, он ухмыльнулся. - Ну-ну, не пужайся. Меня они завсегда полностью растягивают. Я уж и привык.

- Трое, - сказала Варя из кунга. - Я, Гюльчитай наша прекрасная, да этот, новенький. Но он в последний раз, по ходу.

- Сам вижу, - ухмыльнулся шофёр. - Свезло тебе, парень. Быстро к нам попал. Через пару лет бы - надолго остался. А что с той, как бишь… с Милой?

Вместо ответа Варя наклонилась над бортом, разжала руки - и вниз полетели ватные диски, засохшие пузырьки с лаком для ногтей, шелуха от семечек и аккуратные, тонкие очки, упавшие прямо под правое заднее колесо.

- Отмучилась, значит, - кивнул шофёр своим перекрученным лицом. - Хорошо, что очки остались. Хуже, если только нутро остаётся гнилое. А так - всё надежда, - он сплюнул в снег, и с шумом всосал в себя выскочившую за плевком челюсть. - Поехали уже. Пора.

Теперь уже он сложил руки замком, я наступил ногой - и перемахнул в кунг. Варя сидела на скамье, положив голову на руки.

- Варя, - сказал я. - А ты…

- Не надо, - сказала она, не поднимая головы. - Не спрашивай.

- Нет, - я покачал головой. - Ты не поняла. Ты много раз уже…

- Много, - она подняла голову, и я увидел ручейки слёз на её щеках. - Да только не старайся, не жалей. Я, в отличие от этих всех, понимаю. Я заслуживаю. Вот всё вообще это заслуживаю, - она провела рукавом по лицу, шумно потянула носом. - И буду к ним ездить, пока ничего от меня не останется. Пускай всю разберут. Не хочу, чтоб вообще от меня что-то осталось. Пусть рвут полностью. Побыстрее бы уже.

- Она детЯм с гимназии, - зашептала из угла Зарина, - продавала какие-то таблетки. А там какая-то зараза была…

- Заткнись! - вскинулась Варя. - Заткнись, если не знаешь! Это не таблетки были! Да и плевать уже, слышишь! - она вцепилась руками в скамью, когда машина тронулась с места. - Плевать уже, как так вышло. Теперь - просто ждать. Пока всё не выйдет.

Дальше мы ехали в тишине. Вскоре выбрались на дорогу и из темноты стали выплывать обычные пейзажи. Светало.

Машина остановилась там же, где в неё залез тысячу лет назад. Перед тем, как спрыгнуть на асфальт, я обернулся к Варе.

- Варя, - сказал я, и замолчал, не находя слов.

- Давай уже, - сказала она хриплым голосом и, сглотнув слёзы, улыбнулась. - Прощай… счастливчик. Не мозоль глаза....

Не найдя, что сказать, я отвернулся и выпрыгнул. Внутри кунга Варя постучала по металлу - и машина тронулась.

- Надеюсь, больше не увидимся, - крикнула она, высунувшись на улицу. Декабрьский ветер трепал зелёные волосы, стягивал с лица слёзы. - Держи сердце в тепле! Тогда всё в порядке будет!

После этого машина наехала на ухаб, голова качнулась - и пропала в темноте кунга. Ещё секундой позже грузовик скрылся за поворотом.

Я провёл ладонью по груди, в которой билось, грохотало моё сердце. Чуть прохладнее, чем за день до этого.

Вспомнились холодные, детские пальчики, ощупывающие меня изнутри.

Я вздрогнул и зашагал сквозь парк. Потом перешёл на бег.

Она открыла дверь в том же халате, в котором меня провожала. Лицо морщинистое, заспанное. Позади неё Лиза с интересом выехала из своей комнаты, ловко перебирая пальцами по спицам колёс.

- Павел? Что-то случилось? - удивлённо спросила старушка.

- Случилось, - сказал я, вытягивая пакет из-под куртки. - Не знаю я Рубена Григорьевича. И помочь вам никак не могу.

- Но как же, - старушка часто заморгала. - Ведь вы сказали…

- Я много чего сказал, - я положил пакет на обувной шкаф. - Только я врал. Деньги не помогут. Надо ждать очереди. А меня уволили. Я больше даже не медбрат.

Старушка отшатнулась, скривилась, затем взяла пакет и прижала к груди.

- Вот, значит, как. Я сейчас же позвоню в…

- Звоните, - сказал я просто. - Только не говорите, что это вы просили в очереди вверх подвинуть. Скажите, что это я предлагал.

- Не надо только в благородство тут играть, - сказала старушка. - Убирайтесь к чёрту. И будьте вы прокляты.

- Ну да, - я просто кивнул. - Я вроде бы уже…

Повернувшись. я переступил порог и дверь за мной закрылась, отрезая меня от чужого горя.

Я спустился по лестнице, вышел в декабрьское утро и поёжился. Пока шёл через парк - закурил. Сердце билось тихо, ровно и уверенно. Я не знал, долго ли оно выдержит, но не хотел, чтобы оно остывало. Не хотел, чтобы оно никак не реагировало на окружающий мир. Но почему-то понимал - как раньше уже не будет. Никогда. Я чудом прошёл по краю бездны - и выжил, но поплатился чем-то сокровенным. Чем-то, что самому не вернуть. Что обязательно должен вложить в тебя кто-то другой, своими пальцами проникнув в самую глубину.

Выбросив бычок в урну, вышел на дорогу - и уверенным, размашистым шагом двинул на остановку. Поднял голову - и вдруг сбился, потерял уверенность, чиркнул одной ногой по другой - и замер. В горле вдруг перехватило, стало тяжело дышать.

Она подняла зелёную голову с колен, посмотрела на меня зарёванным лицом.

- Высадил! - сказала она, трясясь от рыданий. - Остановил и высадил, прикинь! Сказал - стучит что-то, надо проверить. И высадил, сволочь! Сказал - сама теперь доберусь. Это как вообще?

Я пошёл к ней, схватил её в охапку, прижал к себе - и, наконец, почувствовал то же, что и ленинградские дети под толстым ладожским льдом. Услышал тот же стук, что и усталый водитель советского грузовика.

То колотилось в её груди настоящее, живое, человеческое сердце, грохочущим эхом отдаваясь в моей груди.

И это сердце только-только набирало темп.