Пустынная тишина Марса

Эндрю появился на свет не под крики чаек и не под шепот океанского прибоя, а под монотонный гул систем жизнеобеспечения и мягкий, почти призрачный свет искусственных ламп в Медицинском секторе Купола №1. Воздух пах стерильной чистотой, озоном и едва уловимой, вездесущей пылью Марса, которую никакие фильтры не могли вывести до конца. Её мелкие абразивные частицы были частью их быта, их дыхания, их самой жизни.

Пока медики в серебристых скафандрах без шлемов поздравляли отца и мать, за панорамным бронированным окном простирались безмолвные, величественные равнины красной планеты. Они утопали в глубокой, почти бархатной тьме, которую лишь изредка пронзали холодные, мерцающие иглы далёких звёзд. Само солнце отсюда, с Марса, казалось меньше, холоднее, и его свет лился не золотым, а медным, багровым потоком, окрашивая песок в цвет запёкшейся крови.

Отец Эндрю, геолог Илья, прижал новорождённого к стеклу. «Смотри, сын. Это твой дом. Он суров и молчалив. Но в его тишине — правда. В его песках — история, которую нам ещё предстоит услышать».

Может, в этот самый миг, когда первый крик младенца смешался с гулом генераторов, древняя душа Марса, дремавшая миллионы лет под тяжестью песка и времени, шевельнулась. Может, она проснулась, почувствовав, что среди пришельцев с голубой планеты родился тот, чьё сердце будет биться в унисон с её забытым ритмом, тот, кто однажды услышит её шёпот.

С тех пор мальчик рос на этих ржавых, бескрайних просторах. Его колыбельной был не материнский голос, а завывание ветра, срывающегося с исполинских склонов горы Олимп — циклопического щита, закрывавшего полнеба. Ему снились сны, которых не видел никто другой: не цветные сны о лесах и морях Земли, а монохромные, красные видения. Он видел города из стекла и черного базальта, выжженные временем, но не разрушенные, а словно застывшие в мгновении между вздохом и выдохом. И он всегда видел одинокий, изящный женский силуэт на фоне лилового заката, силуэт, который манил и пугал одновременно.