Путешествие из депрессии на Восток

Катя бежала, прижимая к груди сумочку на тонкой металлической цепочке и перекинутый через неё плащ. Слёзы застилали глаза, но ноги уверенно вели по знакомому маршруту. Привычный путь, пусть и небезопасный — особенно для одинокой девушки в такой поздний час. Но Кате было всё равно. Она стремилась поскорее скрыться с ярко освещённых улиц, сиявших витринами бутиков и окнами ресторанов. Прочь, туда, где ночная тьма скроет её слёзы. Катя не привыкла выставлять свои чувства напоказ.

Свернув в переулок, она чуть не налетела на припозднившуюся парочку. Запах дорогого парфюма и звон женского смеха резанули по нервам. Пробормотав сбивчивые извинения, Катя поправила сползавший с сумочки плащ и двинулась дальше. Каблуки её туфель гулко стучали по асфальту. Промзона, автомойка с мигающей неоновой вывеской, ряды гаражей с облупившейся краской — и не скажешь, что совсем рядом сверкает огнями центр Москвы.

Катя обернулась, будто проверяя, не преследует ли её кто-то, и нырнула в тёмный проход между гаражами. Запах бензина, мочи и прелых листьев ударил в нос. Местные часто срезали здесь путь, экономя двадцать минут ходьбы или пятьдесят рублей на электричке. Стало совсем темно, лишь далёкий свет фонарей отбрасывал причудливые тени. Тропинка резко ушла под уклон, и туфли заскользили по гравию. Катя раскинула руки, пытаясь сохранить равновесие, но всё же чуть не упала, споткнувшись о шпалы. Замедлив шаг, она осторожно двинулась вдоль железнодорожных путей.

Голова гудела от выпитого вина и тяжёлых мыслей. Катя вынула из волос заколку, позволив светло-медовым локонам рассыпаться по плечам.

Ещё каких-то полчаса назад она сидела во главе стола, задумчиво перекатывая вино по стенкам бокала. Тёмно-красная жидкость оставляла на стекле тонкие дорожки, напоминающие слёзы. Нежно-бирюзовое платье сдавливало грудь, и приходилось держать спину прямо, чтобы жёсткие косточки не впивались в рёбра. Впрочем, возможно, дело было вовсе не в платье…

Сегодня ей исполнилось тридцать.

В честь этого события они собрались в уютном итальянском ресторане с солнечными акварельными пейзажами и дровяной печью, задающей тон всему помещению. Десять самых дорогих и близких гостей сидели за длинным деревянным столом: родители, бабушка, тёти, двоюродные сёстры с мужьями. Казалось бы, что могло пойти не так?

— Ну, за нашу красавицу Катюшеньку, — подняла тост тётя, поправляя очки на носу.

— Ох, уж и красавица выросла, это точно, — хитро подмигнула бабушка, её морщинистое лицо расплылось в улыбке. — От женихов, поди, отбоя нет.

— Ну, ба, — засмеялась Катя, но смех получился вымученным.

Вопрос про женихов преследовал её с детского сада. С Пашки Вострякова, который подарил ей пластиковое колечко от крышки сока, а потом вымазал козявками подушку за то, что она лепила куличики с Витькой Петровым. Вот только примерно там, в песочнице детского сада №58, женихи и закончились. Кате не особо везло с парнями, и каждое напоминание об этом отзывалось неприятным уколом в груди.

— Какие женихи, — со вздохом отозвалась мама, нервно теребя салфетку. — Работает с утра до ночи, света белого не видит. Никуда не ходит, только дом-работа. Откуда женихам взяться? Не понянчить нам внуков, похоже…

«Началось», — подумала Катя, чувствуя как укол в груди разливается тяжестью и подступает к горлу. Она сделала вдох и уставилась в тарелку, избегая встречаться взглядом с кем-либо из присутствующих.

— А ты всё ещё в школе работаешь? — спросила двоюродная сестра, поправляя выбившуюся прядь волос. В её голосе сквозило плохо скрываемое любопытство.

Катя молча кивнула, и несколько лиц вытянулись в разочарованном сочувствии. Она почти физически ощущала на себе их взгляды — смесь жалости и непонимания.

— Ну какие там женихи — физрук да физик, — фыркнул кто-то из мужей, и по столу прокатился приглушённый смешок.

Катя подлила себе вина, стараясь, чтобы рука не дрожала. Физик ушёл на пенсию, математику давно за шестьдесят, остаются только охранник и учитель литературы — Алексей Алексеевич… Она отпила из бокала и поморщилась: вино казалось терпким и невкусным, оставляя во рту горькое послевкусие.

Диалог тем временем продолжался без её участия. Родственники спорили о том, что важнее — карьера в «нормальной» компании или замужество и декрет. Их голоса сливались в какофонию, от которой у Кати начала кружиться голова.

— Я Тёму родила в двадцать пять, а Лёнечку в тридцать. Сейчас такой материнский капитал дают… — говорила другая тётя, поглаживая округлившийся живот.

— Детей надо заводить до тридцати, потом уже поздно, — безапелляционно заявила мама, и Катя почувствовала, как её сердце сжалось. Тридцать. Сегодня. Черта, за которой начинается «поздно».

— Можно родить для себя, а муж как-нибудь потом найдётся. Многие так делают, — предложила двоюродная сестра, пожимая плечами.

— Верно, и мы поможем, — вдруг выпалила с энтузиазмом мама. — Мы даже можем взять ребёнка к себе, а ты работай дальше.

— А что, хороший план, — поддержала её тётя, энергично кивая.

— Надёжный, как швейцарские часы, — пробормотала Катя, ковыряя вилкой давно остывшую карбонару. Паста превратилась в бесформенную массу на тарелке. Один из мужей хохотнул.

— Сначала жениха найти надо! — настаивала бабушка, стукнув ладонью по столу. — Как же без мужа? Муж — это тыл и опора. Вот мы с Васенькой душа в душу почти пятьдесят лет прожили, царствие ему небесное. Какой мужик был! Рукастый, всё в дом нёс.

— И пил, — Катя наполнила бокал снова. Какой это по счёту? Третий или четвёртый? Эффекта никакого — вместо приятного пофигизма только росло раздражение. Она чувствовала, как внутри закипает злость.

— Ну, пил, — не стала спорить бабушка, махнув рукой, — а какой русский мужик не пьёт? Душа у нас такая. Зато не в одиночку троих детей подняла. Что же вы девочку во грех толкаете? Хотите, чтоб она, как Серафима, всю жизнь бобылкой прожила?

Серафима была Катиной бабушкой по отцу. Катя задумалась: что бы она сказала сейчас? Поддержала бы внучку или встала на сторону остальных родственников? Катя вспомнила то дождливое утро, когда оказалась на пороге бабушкиной квартиры с чемоданом и собакой. Полгода первых серьёзных отношений с парнем разбились о быт, как волна о скалы.

«Какие твои годы, — сказала тогда бабушка, заваривая крепкий чай с мятой. — В наше время рано женились и рожали, а потом горбатились с зари до зари, чтобы семью прокормить. Как говорили, "стерпится — слюбится". Встретишь ты своего, Катюш, время придёт, всё будет. Ты, главное, не повторяй наших ошибок, Катюш. Живи».

«Живи», — повторила про себя Катя и резко поднялась со стула. Он со скрипом отъехал назад и слегка покачнулся, но устоял. Все повернулись к ней, разговоры мгновенно стихли.

Даже сейчас, вспоминая тот момент, Катя ощутила, как по спине пробежал холодок. Все ждали, что она скажет, а она лишь пробормотала что-то невнятное, схватила сумку и... сбежала.

«Умница, — корила себя Катя, — подарила им ещё один повод для подколов и сплетен». Рельсы завибрировали, и она подняла голову. Вдалеке показался огонёк приближающегося поезда. «Вот брошусь сейчас под поезд, и пусть вам всем будет плохо!» — прошептала она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Катя сделала шаг вперёд, ощущая, как гравий хрустит под подошвами туфель.

— Эй! — вдруг донёсся до неё голос. Катя обернулась и увидела высокого темноволосого мужчину.

— Ты... — выдохнула она, вглядываясь в знакомые черты лица.

Он замахал рукой, словно пытаясь её предупредить, и в этот момент раздался ещё один гудок...

***

Сергей шёл вдоль железнодорожного полотна, считая шпалы. Триста сорок один. Триста сорок два. Не то чтобы у него была какая-то определённая цель, просто он пытался занять себя и отвлечься от мыслей, теснившихся в голове и вызывавших мигрень. Джин, плескавшийся в бутылке, притуплял боль, но не избавлял от неё полностью. Триста сорок девять.

Рельсы едва заметно задрожали. Сергей уже знал — скоро из-за поворота появится поезд. Пока его звук заглушал шум улицы, пролегавшей параллельно путям.

Ему нравились поезда. Они напоминали о детстве: о маленькой деревеньке, затерянной в сибирской тайге; о бабушкином доме, где летними ночами через открытые окна доносились стрекот неугомонных кузнечиков и стук поездов, спешащих куда-то по Транссибу.

Протяжный гудок вырвал Сергея из задумчивости. Серебристо-красная капля поезда стремительно приближалась. Яркие фары ослепили его, и он прикрыл глаза рукой. Горячий воздух обдал тело, и Сергей пошатнулся.

Через минуту всё закончилось. Рельсы ещё подрагивали, но поезд уже скрылся из виду. «Триста пятьдесят пять», — отметил про себя Сергей. Он сделал глоток и досадливо крякнул — джин закончился. Отбросив пустую бутылку в придорожные кусты, он достал новую из кожаной сумки на длинном ремне. Триста шестьдесят.

Без Марины жизнь потеряла смысл. Бесконечная погоня за материальными благами — квартира побольше, машина помощнее, лучший лицей для сына — завела его в тупик. Оказалось, счастье не измеряется квадратными метрами и лошадиными силами.

Однажды Марина призналась, что скучает по нему. Сергей удивился.

— Как же так? Мы ведь видимся каждый день, — возразил он тогда.

— Видимся, но мы больше не вместе, — грустно улыбнулась Марина. — Помнишь, как раньше? Когда мы снимали нашу первую комнату у той сумасшедшей бабули? Помнишь, на первую годовщину ты подарил мне розу, а потом мы ели китайскую лапшу и запивали её дешёвым шампанским?

— Марин, но ведь это было ужасно! — Сергей сморщился от болезненных воспоминаний. Как он хотел поскорее убраться оттуда, от этой нищеты и беспросветности, от назойливой старухи, которая вечно торчала под дверью, подслушивая их разговоры.

— Серёж, но тогда были мы, и мы были счастливы.

Сергей часто прокручивал в голове эту фразу, пытаясь понять её смысл. Счастливы? Нет, он совершенно точно не был тогда счастлив. Он вообще никогда не был счастлив. Триста восемьдесят два.

Рельсы снова задрожали. Сергей остановился. Из-за поворота появилась электричка. Красно-серые видавшие виды вагоны проехали мимо, постукивая колесами.

Триста девяносто. «Мы были счастливы»... Сергей не понимал, чего хотела от него Марина. Они ходили в рестораны, театры и несколько раз в год ездили за границу. Объехали полмира. Триста девяносто пять. Что она тогда сказала? «Мы больше не разговариваем»... Да, он помнил, как они болтали часами, мечтая о самых безумных вещах, которые только могли вообразить два студента иркутского юрфака. Как спорили обо всём — о политике, истории, религии, прерывая самые жаркие дебаты страстью. Марина была горячей штучкой. Она и сейчас оставалась такой же, только Сергей не помнил, когда они в последний раз были близки. Ещё до того, как... Сергей сделал долгий глоток из бутылки и уставился в чёрное небо над головой. Провода едва заметно подрагивали. Приближался третий встречный поезд...

И тут он увидел её. Свет фонарей с автострады подсвечивал фигуру в лёгком шифоновом платье, делая её почти невесомой. Слегка ссутулившись, она осторожно ступала по гравию. На плече болталась сумочка, а перекинутый через неё плащ свисал почти до земли. Услышав приближение поезда, девушка вдруг вскинула голову и двинулась к путям.

«Сейчас бросится», — промелькнула мысль у Сергея. Он рванулся вперёд. Не успеет. Слишком далеко. Тогда он крикнул: «Эй!»

Девушка вздрогнула и обернулась. На мгновение он увидел бледный овал лица, обрамлённый спутанными рыжими волосами, и ярко-красные губы. Вскинув руку, она отшатнулась и бросилась прочь.

Из-за поворота появился поезд, издав протяжный гудок. Когда он пронёсся мимо, девушки уже и след простыл.

Была ли она вообще? Сергей почесал затылок и задумчиво оглядел бутылку, рельсы и окрестности. До него вдруг дошло — чем он, собственно, занимается? Глава юридического департамента крупной металлургической компании бродит вдоль путей, словно какой-то забулдыга, и ловит белочек. Точнее, девушек. Или их призраков. И почему ему показалось, что он уже видел эту девушку прежде? Сергей отмахнулся от назойливой мысли, засунул бутылку в сумку, поправил наплечный ремень и зашагал в сторону насыпи.

Он ненавидел себя за свою слабость.