Путешествие на юг

Светило поднималось из глубин Понта, выпуская первые лучи на волю. Самые смелые из них уже ползли по утреней ряби солёных волн наверх, к будто бы налитым травам, сливаясь с ними в изумрудный, всепоглощающий танец красок, выливаясь на белые стены, сложенные из крепкого песчаника. Там, уже неостановимый, поток жизни упорно переваливал через острые зубцы и врывался на узкие улочки города, наполняя их светом, побуждая петухов петь свою радостную побудку. Где-то, меж высоких домов с резными решётками на окнах, начинала звенеть песнь муэдзина, зовущего правоверных совершать намаз. Город просыпался, почёсываясь вознёй золотарей и позёвывая гомоном торговцев. С стороны степи дул жёсткий ветер Дикого Поля, смешиваясь с лёгким бризом Чёрного Моря, надувавшим паруса утлых лодчонок рыбаков и контрабандистов. Город жил.

Солнечные воины, подчинив своей воле город и загнав тени в самые укромные переулки сарацинских кварталов, начали полномасштабное наступление на пригороды и виллы, врываясь в сонные дворы и поднимая заспанных слуг и редких крестьян на работу. Не обошли они стороной и солидную, крупнейшую во всём предместье Благословенной Коммандарии, усадьбу белого камня и красного кирпича, прощупывая каждую жилку и ямочку на теле поместья. Одной из таких жилок, рыцари светила посчитали маленькое окно на втором этаже небольшого флигеля, закрытое крохотными кусочками цветной слюды. Слюда, последний защитник ночной тьмы, встретила яростную атаку божественной кавалерии острыми пиками переливчатой мутноты, устроив всадникам утра настоящие Фермопилы. Но, как и в древности, в слюдяном народе нашёлся предатель, показавший врагам тайные проходы через горы клея, и таки пустивший часть лучей в небольшую комнату….

Триумфальное шествие объяло и обрисовало перед взором невидимых наблюдателей часть помещения, включавшую: крепкий стол, захламлённый бумагами, полы, заваленные соломой и прелестнейшую ножку, бесстыдно выставившую своё смуглое великолепие из-под длинного одеяла. Ножка, видимо заслышав крики петуха, обрела жизнь и движение, и спряталась от глаз разочарованных читателей в тень. Затем послышался тихий зевок, непродолжительное шуршание и в свете утра предстала обладательница ножки, сверкавшая неповторимой красотой восточной наготы. Почёсывая прекрасные чёрные волосы, опускавшиеся вплоть до упругих ягодиц, она начала одеваться, поднимая разбросанные по полу части одежды. Облачившись, в итоге, в простое коричневое платье, очень тонко подчёркивающее гибкую фигуру, и повязав на голову белый платок, она снова подошла к кровати, и, наклонившись, на ломаном итальянском сказала –

- Синьор Антинио, вам пора вставать, вы же знаете, синьор Джованни не любят, когда кто засыпается….

В ответ, из-под одеяла донеслось бурчание, содержавшее примерно такую мысль –

- Айгуль, правильно говорить засыпается! И вообще, зачем ты оделась в эту хламиду, полезай ко мне, а то замёрзнешь….

Бездонные чёрные глаза метнули молнии, и чаровница перешла на татарский –

-Вы только об этом и думаете… Как мальчишка, ей богу! А я, между прочим, приличная девушка! Мне уже давно работать пора, а я тут с вами прохлаждаюсь… Тьфу! (неразборчивое ругательство на смеси армянского, греческого, итальянского и татарского, сопровождаемое репликами на арабском)

Далее последовал шелест яростно взвившегося от резкого разворота платья и грохот тяжёлой дубовой двери, оставивший Антонио в расстроенных чувствах. Вдохнув воздух, ещё наполненный ароматом молодого женского тела, наш герой поднялся с кровати и принялся одеваться, бормоча под нос –

-Старый хрыч, ни себе не людям поспать не даёт….

Потратив на облачение около 30 минут, кляня заболевшего слугу (Жалко старика) и норовистую Айгуль(Вот ведь чертовка, даже не удосужилась помочь одеться), застегнув таки все пуговицы на новейшем дублете последней генуэзской моды(Куда им столько, мужеложцам….) и подпоясавшись прекрасным поясом с воинственным кинжалом заткнутым за подсумки, юноша, которому кстати было 17 лет от роду, страдальчески взглянул на кучи бумаг на столе(надо проверить отчёты отделения в Сарае, иначе отец проходу не даст) проследовал вниз по лестнице примыкающей к стене флигеля. Внизу, засмотревшись на обычную возню дворни (а точнее на молоденьких служанок) Антонио чуть было не столкнулся с своей матерью

- Сынок, так вот ты где… Отец ждёт отчёт по заданию, которое он тебе дал. – После этих слов страдальческое выражение вернулось на лицо юноши –

- Не хмурься так, трудись усердно, как нам завещал Господь – Укоризненный взгляд зелёных силезских глаз заставил Антонио опустить взгляд. –

- Я вас понял матушка, обещаю, что не буду лениться.

- Вот и правильно, а пока иди завтракай, вижу твоя сарацинка тебя совсем измучила…. – Ещё более укоризненный взгляд побудил Антонио ретироваться, пока не начались разговоры о женитьбе

Гертруда Мария ди Явона (в девичестве Гертруда Мария фон Клазершлаутц) с улыбкой смотрела вслед сыну, после чего, воздев очи горе, обрушила сумрачный тевтонский гнев на нерасторопную служанку, разлившую кувшин парного молока на истоптанную землю двора и своё простенькое платьице

- Вам что, уже простой кувшин в руки дать нельзя? Матерь Мария, все вы, сарацины лжецы, лентяи и неумёхи! – В глазах 12-летней девочки-армянки появились слёзы.

– Синьора Гертуда, я не хотела, правда!

- Я Гертруда, маленькая ты дрянь! А ну хватит реветь, иди переоденься и надои ещё, господам нужно молоко к завтраку!

Девочка, шмыгнув носом, исчезла в утренней тьме. Гертруда вздохнула, поправила сетку на огненных волосах (лучших во всём Куттенберге, между прочим!) и отправилась в сторону домовой часовни.

Антонио вошёл в просторную сводчатую залу, где пока было пусто, отец запаздывал (что ему не свойственно), Джузеппе заведует делами в Генуе и Явоне, Елена скорее всего с матерью в часовне, а мелочь пока спит. Усевшись на крепкую скамью, юноша принялся за пищу, поданную расторопными слугами. Мысли его витали где-то в районе прошлого воскресенья, когда он в первый раз затащил приглянувшуюся ему новенькую тартарочку в постель, которую та теперь вообще почти не покидала….

.

.

.

В комнате темно, только огонёк масляной лампы освещает кровать, на которой лежит молодой человек с чёрными глазами и римским профилем. Он восторженно смотрит на качающие в танце влажные бёдра девушки перед ним. Девушка то ускоряет, то замедляет тряску, заставляя мускулистую попку качаться в такт одной ей известного ритма, колыхая упругим бюстом, изгибаясь в порыве восточной страсти. Антонио никогда не видел ничего подобного, даже в публичных домах в греческих контрандо…. Он чувствует, как внутри снова разгорается желание, уже в 3 раз за эту ночь и хочется взять, овладеть, захватить эти бёдра, эти полные губы, эти сады Адама, скрытые чёрными кустами. Девушка, видит его желания, хищно улыбается и ускоряя движения, наваливается на юношу, дарит ему незабываемый поцелуй и (внезапно для итальянца) спускается вниз, щекоча его грудь своими локонами. Остановившись у паха, она начинает делать ТАКИЕ вещи, при мыслях о которых юноша ещё долго будет краснеть. В эту минуту, в комнате не слышно ничего, кроме тихих стонов молодого человека и смачного чмоканья маленького ротика чаровницы. Антонио вдруг понимает, что не может думать ни о чём другом кроме этих волос, этого пьянящего запаха и этого гибкого, будто бы кошачьего, тела. Он тонет в этом удовольствия, теряет контроль и наконец извергается, к явному удовольствию чертовки. Она так и не дала ему уснуть, до утра истощая его, как будто бы бросая вызов мужской силе. И так каждую ночь, всю неделю….

.

.

.

Антонио и не заметил, что уже 5 минут сидит с закрытым ртом, мечтательно смотря прямо в стену. За этим занятием его и застал отец – Джованни ди Явона, худощавый мужчина средних лет.

- Сын мой, ты чего это сидишь? Лениться вздумал? А ну как, за работу. До ужина я жду отчёт из Сарая!

- Отец, там же сотни листов на тартарских языках, как я должен успеть, я не понимаю….

- Божьим словом и упорным трудом можно добиться гораздо большего чем просто упорным трудом, сын мой! А теперь доедай и иди работать.

Молодой человек быстро закончил пищу и вышел из залы, направившись к себе в покои. Пройдя-таки в комнату, и сев за бумаги, он вышел из покоев только к обеду, который прошёл под рассуждения матери о женитьбе(Давно пора сынок, тебе уже 17 лет, а то совсем распустишься, кстати, у семьи Альконтри такая прекрасная дочь….), отца о труде(Работай, дитя моё, и тебе воздастся!), сестры о городских слухах(Говорят, жена массария изменяет ему с слугой сарацином, отчего у неё родился чёрный ребёнок, с рогами и хвостом и обоими признаками!!)

Дальше больше, ведь работа не ждёт, а отец решил, что сын слишком сильно расслабился и завалил его новыми бумагами, да приказал завтра же езжать в Каффу и принять там приплывший из Генуи груз. Антонио в целом был рад, ведь раньше синьор Джованни второго сына не замечал, а теперь явно начал делать из него помощника, позволяя себе хулить сына только тет-а-тет. Но господь всемогущий, как же осточертели эти расчёты….

И только наш герой выдохнул и собирался навестить пару друзей в городе, как послышался лёгкий стук в дверь и знакомый голосок пропел-

-Синьор, нам нужно поговорить…

- Айгуль, я сейчас занят.

- Но господин, это очень важно.

- Ладно, входи….

В комнату зашла красавица, заставившая глаза Антонио загореться нехорошим огоньком. Разумеется, от внимания опытной в таких делах девушки это не ускользнуло, и она постаралась занять наиболее безопасную диспозицию относительно пылкого юноши, встав за высокой спинкой стула.

- Синьор Антонио, мне очень нужна ваша помощь… - Бездонные чёрные глаза глядят взглядом кроткой серны.

- Говори, что тебе нужно, я подумаю, что смогу сделать. (Да что угодно, ради этих волос и этих глаз!)

- Хорошо господин. (В бездонных омутах на миг мелькнул огонёк) В общем… Вам нужно убить моего брата!

Генуэзец встал, ошеломлённый, не веря своим ушам.

Айгуль, но зачем!?!? И почему я? Нет, мне кажется, ты бредишь….

Тартарка резко перемахнула спинку стула, с грохотом упавшую на пол, и впилась в губы юноши, заставив того забыть о здравом смысле и рассудке….

Глава 2

Ночной воздух дышал свежестью моря, навевая мысли о вечном. Антонио полулежал на кровати, Айгуль стояла у раскрытого окна, совершенно голая, и смотрела на объятую ночной тьмой Благословенную Каффу. Они молчали. Наконец, Явона не выдержал, и спросил –

Айгуль, так зачем тебе убивать кровного брата?

Девушка вздохнула и произнесла-

Синьор, это будет очень долгая история.

- Я готов слушать хоть всю ночь!

- Ну что-же, тогда позвольте мне начать….

.

.

.

Яркое светило нещадно хлестало людей своими колючими бичами. Базарная пыль витала в воздухе, забивалась в лёгкие, мешала дышать и думать. Продавцы ковров пытались перекричать погонщиков верблюдов, которые в свою очередь соревновались с ишаками, которые считались общепризнанными авторитетами в вопросе создания боли в ушах. Но в узких коридорах гарема царит тишина и прохлада. На длинной тахте, развалившись на мягких подушках возлежит грузный мужчина в тканом золотом халате. Его кормит с рук юная индианка, отгоняет мух мальчик-мавр, а глаза услаждает танец прекрасной девушки, лет 15 от роду. Мужчине хорошо, но его покой прерывают. В комнату заходит юноша среднего роста, с шрамом через всё лицо и кривой саблей на поясе. Он падает было на колени, но толстяк что-то позволительно говорит и тот встаёт. Он осматривает танцующую девушку, и по лицу его расползается хищный оскал щербатого рта. Воин что-то говорит, заставляя девушку остолбенеть и повернуться к нему. В её глазах страх. Юноша не смотрит на неё, он говорил с повелителем. Тот благосклонно ему отвечает и в комнату вносят сундук, откуда достают три горшка. Их поочерёдно подносят повелителю, и тот явно, обрадованный смотрит на головы своих врагов, залитых мёдом и воском. Девушка, заглядывает внутрь и отшатывается не в силах смотреть на столь знакомые лица. Старший брат смотрит на неё и что-то просит у мужчины. Тот, благосклонно кивает. Танцовщица падает ему в ноги, по её лицу текут слёзы, она молит и просит, но тот остаётся глух к мольбам. Старший брат кланяется и тащит свою сестру за волосы из покоев повелителя. Та кричит и вырывается, но что она может сделать против стальной хватки опытного волка степей….

.

.

.

Антонио лежит в ошеломлении, чувствуя, как внутри загорается ярость. Айгуль озябла и теперь устроилась у него под боком, не прекращая рассказ.

.

.

.

Припорошенные снегом травы освещаются светом рассветного солнца. Дует сильный ветер, обещая скорую вьюгу. По равнине скачут двое – девушка и юноша, не жалея мохнатых коней. Позади, в нескольких стрелищах видны поблёскивающие на красном свете шеломы погони. Копыта выбивают быструю дробь по мёрзлой земле, сердце готово выпрыгнуть из груди, а в голове только мысль – лишь бы успеть, доскакать, долететь, укрыться в одеяле метели…. Молодой ойрат что-то кричит, и останавливает коня. Тяжёлые бока сходятся и расходятся, наполняя вместительные лёгкие живительным кислородом. Впереди – буран и быстрые воды Яика. Позади – погоня и смерть. Девушка, оборачивается и кричит сквозь слёзы, прощаясь. Пегая кобыла несёт её вперёд. Ойрат ухмыляется, достаёт из крепкого налуча тугой лук. Вот уже из-за холма показались тёмные фигуры. На звонкую тетиву ложится стрела. Почуяв послание сжатых ног, мерин идёт в разбег. Лучший стрелок племени, надёжа и опора семьи. Он никогда не отступал перед волчьей стаей, перед разбойниками-курдами. Не отступит он и сейчас.Изогнутые плечи верного лука, поддавшись силе молодого тела, выпускают птицу-стрелу в полёт. Она исчезает в утренней тьме, только вдалеке, одна из тёмных фигур падает, чтобы никогда не подняться из пожухлой травы….

.

.

.

- Как его звали, того ойрата?

- Эля…. Это значит - орёл.

- Как же ты оказалась здесь?

- Я попала сначала в Сарай, где нанялась служить на подворье вашего рода. Ну а потом, меня перевезли сюда. Госпожа Гертруда просила помощниц, а я неплохо шью. – девушка улыбнулась. – Но несколько недель назад я узнала, что мой брат меня ищет. И теперь он приехал в Каффу. Ему здесь не особенно рады, так что пока он скрывается у одного армянского купца. Если этот злодей до меня дотянется…. Вы единственный к кому я могу обратиться за помощью. – В бездонных глазах показались слёзы.

- Айгуль, твой брат не посмеет сориться с домом ди Явона, особенно здесь, в Каффе.

- Вы его не знаете! Это не человек, это зверь, настоящий див…. Он не остановиться ни перед чем, чтобы добраться до меня. И все его люди такие же…. Когда он держал меня в своих кочевьях, я видела, как они заживо сдирали кожу с пастухов, отказавшихся платить дань. А эти твари смотрели на вопящих от боли бедняг, да знай втирали им соль в мясо…. Единственное что можно с ними сделать – убить. Я очень вас прошу, помогите мне!

Антонио сидел, хмуро смотря в открытую тьму южной ночи.

Море гладило берег, а где-то далеко, в глубине северных лесов, сидя у костра в окружении верных бояр и дворян, статный бородатый мужчина выслушивал доклад. Докладчик, молодой, только-только вырастивший первую бороду дьяк рассказывал –

- Воистину княже, ловок оказался супостат, утёк в Дикое Поле, и пока не объявлялся. Послухи наши по всей Орде рыщут, ноги сбили, но он будто бы сквозь землю провалился!

- Ничего -длинную бороду тронула усмешка – от своих не убежит… Ты мне лучше скажи, что там ещё тебе птички напели. – Молодой мужчина подобрался. –

- Говорят, будто неспокойно в ханском стане… Многие бояре и дворяне татарские Тохтамышом недовольны, хотят старого беклярбека вернуть. – Сквозь широкую бородоту показалась усмешка. –

- Ну, нам это только на руку…. Что ни будь ещё?

- Нет княже, пока больше ничего нет.

— Вот и ладно. – Князь Московский и Владимирский подбадривающе улыбнулся дьяку. – Подай-ка мне чарку, Гришка!

Дым костра взлетал вверх, к вечному небу, наблюдающему за вознёй своих детей….

Глава 3

Море, как и обычно, плескалось тихой синевой. Антонио стоял и нехотя вдыхал вонь портовых контрандо[1]. Пахло мочой, вином и чем-то ещё неопределимым, судя по всему, мокрыми собольими шкурками. С большой галеи споро выгружали ящики с неизвестным для юноши содержимым. Его задачей было стоять, и, в случае чего, возмущаться и ругаться. Это был уже пятый груз, принятый им за неделю. Сундуки почти сразу уходили в распоряжение массарии[2]. Антонио много бы отдал за то, чтобы узнать, что в них лежит…. Простояв так ещё минут 30, и передав всё представителю массария, тощему и длинному как жердь мужчине, звавшегося Джузеппе(от его взгляда юноше всегда было не по себе), он пожал руки с капитаном(консульство наняло корабли семьи ди Явона для перевозки груза, так что с капитаном он был знаком, старина Горацио считался другом семьи) и ушёл вглубь узких улиц. Здесь его хорошо знали, и он не боялся ходить один. Пропетляв немного в лабиринте высоких домов византийского стиля, поздоровавшись с парой знакомых ремесленников и торговцев в длиннополых одеждах, он подошёл к приземистому зданию. Оттуда доносился шум голосов, запах жаренной свинины и щёлканье игральных костей. Юноша, улыбнувшись подошёл к двери. Стоящий рядом с ней здоровенный бритый налысо детина, сначала нахмурился, а потом расплылся в улыбке –

- Синьор Антонио! Вот уж не ожидал вас увидеть здесь в будний день…. Иосиф внутри, вы можете с ним поговорить. – Маленькие свинячьи глазки глянули на юношу.

- Спасибо Георгий.

Антонио вошёл в услужливо открытую дверь. В нос сразу ударили знакомые запахи. Внутри было людно, несколько кампаний играли в кости, визжали девки-разносчицы, ущипнутые за толстые бока, в общем шла обычная жизнь. Взгляд генуэзца тут же отыскал его любимое место, небольшой стол в углу, где обычно никто не сидел. Усевшись в тени и подозвав разносчицу, он, на греческом с лёгкой примесью итальянского акцента, сказал –

-Анастасия, мне как обычно. - Губы дородной гречанки расползлись в хитрой улыбке, и юноша поспешил поправиться – Только сегодня я не смогу заночевать. И позови, пожалуйста, Иосифа.

- Как пожелаете господин – прогудела девушка и, фыркнув, уплыла. Антонио проводил её взглядом, но, к сожалению, после знакомства с Айгуль другие девушки его не интересовали.

Вскоре, принесли пряное вино и бобы с говядиной – любимые блюда, он заказывал их каждый раз как приходил сюда. Принявшись за еду, генуэзец не перестал наблюдать за обстановкой в зале. В середине просторной комнаты, за самым длинном столом, разместилась компания московитов и литвинов, явно недоброй наружности. Они играли в кости, много пили и по мере возможностей задирали всех остальных посетителей. В узде их нападки удерживал рыжий кучерявый мужчина в синей свите и золочёной шапке с меховой оторочкой. На поясе у него висела длинная сабля, с опечатанным стражей перекрестьем. Поглаживая длинную бороду, одним только тихим словом, он то прерывал излишне зарвавшегося молодчика в подпоясанном кафтане, то успокаивал оскорблённого грузчика. Антонио припомнил что не так давно в город заехал компания русинов, промышлявших наемничеством и охраной караванов в Диком Поле. Поговаривали что верховодит ими некий Ванко Дарт, прозванный так, по слухам, за то, что убил двух человек броском одного копья в Флоренции, где наёмничал в составе (опять же по слухам) знаменитой Белой Компании. Что именно им было нужно в Каффе никто не знал, да и не было никому дела, до тех пор, разумеется, пока они платят подати и штрафы за разбитое имущество. Остальные столы были заняты притихшими ворами и проходимцами, традиционно ошивавшимися в этом месте. Они старались не отсвечивать, ведь печати на клинках легко рвутся, а стража в это место не суётся. Пока, Антонио разглядывал весёлую компанию и в особенности их предводителя, уже успевшего подсадить себе на колени молоденькую (даже по меркам Антонио) девушку из обслуги. Та, судя по всему, не так давно попала сюда и явно смущалась столь активному вниманию. Мужчина не напирал и вёл себя в рамках приличий, давая девочке сохранить некую дистанцию, посмеиваясь в рыжие усы. Внезапно, над ухом раздался тонкий голос –

- Господин ди Явона! Не ожидал вас сегодня увидеть? Что-то случилось?

Юноша вздрогнул, и окинул взглядом толстого мужчину (если его можно так назвать) в зелёной тунике, с лоснящимися от жира гладкими щеками и длинными чёрными волосами. Тот улыбался всем своим широким ртом, но в его глазах мелькала тревога.

- Ничего не случилось Иосиф, с нашим делом всё хорошо. Кстати, ожидай прибытка, скоро из Ярославля приплывёт новый котёл[3], может и нам что-то перепадёт. – Евнух, явно успокоившись, уселся на скамью напротив Антонио. Генуэзец вспомнил, как в первый раз, три года назад, в ходе пересчёта товаров на семейном складе у него сформировались излишки, не записанные в документах. И вот, уже три года эти излишки стабильно не записывались в документы, а исчезали в районе греческих контрандо. За это время у него установились хорошие отношения с скупщиками, а отец, если и знал о делишках сына, то не говорил об этом. Иосиф был главным торговым партнёром Антонио, и можно сказать, хорошим другом. Несколько минут сидели молча, но потом Иосиф не выдержал и вопросил –

- Синьор, так какая цель вашего визита?

- Скажи, Иосиф, ты знаешь надёжных и ловких людей? Тех, что за плату будут немы и верны?

Русины разразились раскатом хохота, празднуя удачу на костях. Девушка, меж тем, уже вовсю осыпала кучерявую борода вождя поцелуями. Тот посмеивался и знай себе подливал в её из высокого кувшина.

Евнух внимательно оглядел юношу, пытаясь понять шутит тот или нет. Поняв в итоге, что генуэзец абсолютно серьёзен, Иосиф ответил –

- Господин, что бы вы не затевали, прошу, будьте осторожны. Я бы не хотел, чтобы наши с вами, прекрасные и выгодные отношения, так бесславно оборвались.

Антонио попытался улыбнуться –

- Ты о чём, Иосиф? Я всего лишь ищу охрану каравану в Солхат, ничего опасного.

- Прошу вас, синьор, если вы не хотите, чтобы наша дружба прекратилась, не пытайтесь меня обмануть. Так зачем вам, кхм… люди честной судьбы?

В глазах юноши начал пылать огонь.

- Месть Иосиф, месть.

- За кого? И кому!?!? – Грек явно сильно взволновался.

- За поруганную честь и поломанную жизнь…. Это личное, Иосиф.

Евнух тяжело вздохнул и изрёк –

- Как пожелаете…. Но знайте, если что, я не смогу вам помочь.

- Я знаю Иосиф. Спасибо за честность.

- Сейчас свободных ватаг в городе две. Учитывая, что кастильцы сегодня нанялись к консулату, то остаются русины. Они первый раз в городе, им нечего терять и расстановки сил им неизвестны. Так что для вашего дела лучше не сыскать. Только я слышал они не работают меньше чем за пять тысяч аспров. Будьте готовы раскошелиться.

- Спасибо Иосиф. Я этого не забуду.

Евнух встал и, грустно улыбнувшись, ответил –

- Надеюсь синьор, надеюсь. Я подам Ванко вина от вашего имени.

Грек ушёл, шелестя подолом туники, оставив Антонио в задумчивости. Он не знал сколько лет портовому воротиле, но тот явно был постарше чем пылкий генуэзец. И, судя по всему, видел его насквозь. За размышлениями о смысле жизни и дружбы юноша не заметил, как к нему подсели двое: Ванко, ссадивший-таки разочарованную девочку с насиженного колена и черноволосый юноша, с явно выраженными южными корнями.

- ПП– На чистом французском произнёс рыжий наёмник. Молодой человек улыбнулся щербатым ртом и окинул Антонио взглядом, отчего у того немного похолодело сердце. Слишком уж хищный был тот взгляд…

- Да, но прежде, вы должны гарантировать мне приватность и чёткость исполнения дела….

Михайло улыбнулся ещё шире и ответил на татарском, который Антонио худо-бедно понимал –

- Мы гарантов не даём. Наши гаранты – сабли вострые да вдовушки одинокие. Спросите у каждого в Диком Поле о Медведях Рязанских, вам расскажут.

Ванко, явно недовольный вмешательством подчинённого что-то сказал ему по русински, отчего тот сразу подобрался и перестал скалиться.

- Прошу простить моего подручного, сир …

- Явона. Антонио ди Явона.

- Так вот, прошу его простить за излишнюю резкость. Но в чём-то он прав, наш гарант – наша слава. О моей лично вы можете уже знать, подвиги Белой Роты гремели на всю Европу.

- Что-же, может быть, может быть. Я хочу нанять вас сроком на одну неделю. Вам нужно будет выполнить задание здесь, а потом сопроводить караван в Тан[4].

- Что за задание? – В карих глазах мелькнул деловой огонёк.

- В город недавно приехал один мерзавец. Его здесь никто не знает и не будет защищать.

- В опасное дело вы нас втягиваете сир Явона, ой в опасное…. Тут наступает уже моя очередь спрашивать про гарантии. А то, знаете ли, нам не светит стать в этом городе персонами non grata.

Антонио постарался улыбнуться как можно более беззаботно.

- Разумеется, синьор Ванко. Во-первых, если вы сделаете всё правильно и тихо, то обставим всё как ограбление. Во-вторых, ваша цель скрывается в предместьях города, на вилле одного армянского дельца (Об этом немного ошалевшему Антонио рассказала Айгуль, выложив полную диспозицию). Ну и в-третьих, семья ди Явона составит вам свою протекцию и даст алиби. (В этом юноша не был уверен, но отец давно просил найти дополнительную охрану для караванов)

- Ну что-же…. Сразу скажу, тут у нас большой риск и высокая сложность задачи, так что, меньше пятидесяти тысяч аспров нас не устроит.

- Да вы с ума сошли…. На эти деньги я могу нанять господина Солхата[5] со всей дружиной!

Толпа игроков взорвалась новой горой оваций по поводу чьего-то проигрыша. А за угловым столом началось длительное соревнование в одном из древнейших искусств этого бренного мира…

Глава 4

С моря, как и положено, дул лёгкий ветерок. У крепких дубовых ворот было пусто. Старик-привратник мирно спал в своей будке, покой охраняла только старая сука, оставленная, по выслуге лет, на содержании у известного любителя всех животных – престарелого Ваграма. Пели цикады, изредка покрикивал павлин. Луна обливала многострадальную крымскую землю серебряным потоком. В конюшне мирно стояли кони недавно прибывших гостей почтенного Егиша, косясь на привередливых арабских скакунов, на фоне которых маленькие степные лошадки выглядели ослами. Всё было спокойно и тихо. Даже внезапно перемахнувшая через поросшую диким виноградом тень не выделялась из идиллического ландшафта. Но, как и всё прекрасное в этом мире, идиллия была прервана очерёдностью звуков. Сначала, из привратницкой, куда скользнула проворная тень, послышалось недовольное ворчание, затем приглушённый удар и тихий скулёж разбуженной собаки. Собака, правда, выбежала из дверей на своих трёх ногах и вылетела в услужливо открытые компаньоном тени ворота. Заместо неё, в ворота начали затягиваться другие тени, в длинных кафтанах и с замотанными лицами. Они окружали роскошный особняк, перекрывая все входы и выходы. Парочка скользнула в конюшню, откуда тотчас послышалось испуганное ржание десятков животных. Конюхи, обитавшие недалеко от подопечных, не успели даже протереть глаза, почти сразу получив обмотанными в тряпки дубинками по тугодумным черепушкам. В доме явно забеспокоились, и на крыльцо вылетело двое татар в исподнем, но клинками наперевес. Там они и остались, став жертвой кистеней и кинжалов бородатых теней. Воинов, в отличие от слуг, миловать не стали и тихо прирезали, скользнув в услужливо открытые двери. Из дома послышался визг испуганных служаннок, грохот опрокинутой мебели, лязг металла о металл и хрипы умирающих. Антонио сидел, нахмурившись, на старой кляче, рядом с весёлым Ванко. Тому было явно в радость наблюдать за слаженной работой своих робят, и он напевал In Taberna, почёсывая гриву коня. Юноша же, первый раз присутствовал при боестолкновении, и нервничал. Нет, разумеется, как отпрыска знатного рода, не так давно купившего себе дворянство, его обучали и фехтованию, и конной стрельбе из лука, ведь другого способа охотиться в южных степях не было. Антонио был способен переносить многодневные переходы по засушливой равнине, в погоне за поразительным оленем или косулей, сходился в шуточных поединках на саблях с родовыми стражниками, и даже иногда побеждал. Но всё равно, от криков убиваемых ему было не по себе. Меж тем, крики утихли и из ворот показался тёмный силуэт, при близком рассмотрении оказавшийся Михайло, с замотанным холстиной лицом. Тот приблизился к всадникам и сообщил–

- Всё сделали атаман. Можно заходить.

Улыбка на рыжебородом лица сделалась ещё шире-

- Ну что, синьор, хотели увидеть труп своими глазами? Ну так извольте.

Он слез с коня, Антонио последовал его примеру. Расторопный Михайло подхватил лошадей по уздцы, улыбнувшись в своей премерзейшей манере. Пара проследовала через двор, где деловито сновали русины, собирая добро. В доме творилось примерно тоже самое, честно нажитое добро известного на всю Каффу мецената беспощадно сдиралось со стен, смахивалось с полок в вместительные мешки наёмников. Антонио не возражал, хоть ему и не нравилось происходящее. Одним из условий Ванко было право грабежа дома, что он обосновал необходимостью подстраивать ограбление. Из коридора вынырнул сухой московит в зелёном кафтане-

- Атаман, вот тута супостаты скрывалисся. Синьору должно быть интересно.

- Спасибо, Давыд. Список добычи потом предоставишь мне.

Безбородый (что было странно для русинов) мужчина коротко кивнул и вернулся к огромной куче добра, над который стоял с счетами в руках. Юноша и мужчина же, проследовали в указанную счетоводом комнату, где наткнулись на кучу трупов. В центре лежал крепкий дородный мужчина, с выбритыми висками и татарской косой. Он был убит ударом сабли, о чём свидетельствовала уродливая рана от плеча до бедра, выступавшая на белой шёлковой рубахе. Рядом лежали такие же волки степей, застанные врасплох внезапным налётом. Антонио в шоке остановился у порога, земля закачалась под ногами, а ко рту подкатился мерзкий комок. Юноша, под сочувствующим взглядом Ванко согнулся и изверг на деревянные полы свой ужин.

Русин помог ему выпрямиться и сказал –

- Что сир, ваши первые мертвяки?

- Да, господин Ванко, первые….

— Это бывает, потом пройдёт. Сейчас вам надо пивка и бабу послаще. Но это позже. А пока, прошу ваши мерзавцы! Главарь яростно сопротивлялся, даже ранил пару моих ребят. Ловок был, каналья.

Антонио оглядел трупы и понял, что что-то здесь не так… Взгляд его задержался на седеющей косе главаря…. Тот был совсем не похож на молодого воина, которого ему описала Айгуль. И никто из убитых, не подходил по описание тартарки. Почуяв неладное и пытаясь задавить растущие ростки сомнения, юноша обошёл тела и направился к письменному столу, на котором были разбросаны различные бумаги. Начав их читать Антонио почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом и по коже побежали мурашки. На небольшом клочке бумаги внизу был неровный круг печати. А на нём отчетливо выделялась вязанная надпись – Великий Беклярбек. Зарывшись ещё глубже в гору писем, расписок и посланий на разных языках, Антонио вытащил бумагу, при чтении которой земля начала уходить у него из-под ног. Стоящий рядом Ванко настороженно спросил –

- Сир, что с вами? На вас лица нет.

Юноша хотел что-то сказать, но говорить мешал застрявший в горле мерзкий ком. Вместо этого, он просто протянул русину бумагу, которую тот принялся читать про себя. По мере чтения, у него вытягивалось лицо и серела кожа, а в глазах появлялось недоумение. –

- То есть, вы хотите сказать, что ….

- Именно так. Это Мамай, сомнений быть не может. Ходили слухи что он сбежал в Каффу после разгрома этим, как его там…. Димитрием Владимирским, но все считали это просто сказками. Как видите, это не сказки. И что страшнее – здесь стоит подпись Иваниссио де Мари и его провизоров – Гаспале де Гримальди и моего отца, Джованни ди Явона[6]. Как вы уже поняли, мы убили человека, которому коммуна обещал защиту….

Ванко взял себя в руки и, усмехнувшись, ответил –

- Куда же вы нас затянули, сир ди Явона…

Глава 5.

Как и ожидалось, комната Айгуль оказалась пуста. Служанка просто исчезла, не оставив после себя почти никаких следов. Грубая кровать была идеально застелена, пол подметён и только на подушке лежала маленькая бумажка, исписанная вязью. Антонио, с трудом разобравшись в хитросплетениях сарацинских письмен, понял только одно – чертовка очень сожалеет что вынуждена так скоро покидать приютившее её поместье семьи ди Явона. Так же она будет очень скучать по прекрасному юноше и зовёт его в свой родной город – Самарканд. И ни слова про обман и предательство. Думаю, бесполезно говорить, что Антонио был в ярости. Он крушил и ломал, напугал служанок и, в итоге был вызван отцом на разговор.

- Сын мой, что случилось? Откуда такая ярость? Что ты натворил?! И кто эти люди?!?? – Сказал отец, указывая в окно на скучающих во дворе русинов.

Юноша тяжело вздохнул и начал рассказывать длинную историю своей дурости и глупости. По завершении синьор Джованни был где-то посередине между безбрежной яростью и всепоглощающей тоской.

- Антонио, ты хоть понимаешь, что ты натворил?!?!

- Да отец…

- Ты осознаёшь какие беды навлёк на семью?! – Звонкая пощёчина.

- Да отец. – Генуэзец решил смирить гордость и смиренно выслушивал отца, поглаживая больную щёку.

- Что же делать…. Рано или поздно консул узнает кто стоит за убийством Беклярбека…. Чёрт возьми, ну почему тебя угораздило начать убивать именно при этом новом Иваниссио! С старым хрычём - бывшим консулом, мы бы может ещё и договорились, но этот выскочка явно недолюбливает нашу семью и не упустит возможности лишить меня должности провизора, а может попробовать и изгнать нас….

Юноша стоял и не знал, что сказать. Его наивность и влюбчивость поставила под удар всю семью. На глазах Антонио появились слёзы. -

- Отец, что мне делать….

- Как бы я не был на тебя зол, ты всё ещё мой сын. Сейчас тебе нужно исчезнуть на пару лет, потом, когда всё уляжется мы постараемся тебя вернуть. В Генуе тебе сейчас появляться нельзя. – Чёрные глаза выражали крайнюю озабоченность. – В Константинополе тебе делать нечего, остаётся Тартария…. Я бы отослал тебя в Тан, но у консула длинные руки, может дотянуться и до туда. Так что, пока ты едешь с караваном в столицу тартар – Сарай-Берке. Там как раз не хватает управляющего для нашего отделения. – Юноша согласно закивал, обрадованный тем, что отец не собирается его изгонять и выдавать консулу.

- И скажи, сын…. Эти твои сарацины… Им можно верить?

- Ванко мог сразу сдать нас консулату и был бы прав, но он этого не сделал. Я пока не очень понял почему….

Мужчина вздохнул и выглянул в окно, окинув невозмутимого Ванко и явно струхнувшего Михайло пристальным взглядом.

- Сколько их? – Джованни перевёл взгляд на сына.

- Ванко говорил: 10 всадников и 5 человек обслуги.

- Сколько ты им заплатил?

- Шесть тысяч аспров, отец.

- Я не буду спрашивать откуда у тебя такие деньги сынок, но, если ещё раз недосчитаюсь соболей на складе в Константинополе…. И на какой срок?

- Неделя, я собирался отправить их в Тан сразу после выполнения задания.

- Да уж Антонио, тебе придётся поучиться торговаться с наёмниками. Но ничего, Казария[7] место опасное, всякого понавидаешься. А пока, позови-ка этого Дарта ко мне, поговорим….

Антонио смиренно кивнул и вылетел из комнаты. Вскоре после этого зашёл рыжий бородач и почтительно поклонился, сняв шапку. Джованни отметил, что поклон был произведён не по манере русинских купцов, кланявшихся в пол, а скорее по флорентийской элегантной моде, с оставлением правой ноги назад. Генуэзец молчал, русин тоже, застыв в неудобной позе. В итоге, купец всё таки соизволил произнести –

- Я слышал, вы ходили под началом моего английского тёзки?[8] Не стойте так, присаживайтесь. –

Русин сел напротив Джованни. Теперь мужчины изучали друг друга, стараясь понять чего хочет оппонент. Примерно одновременно на их лицах появилась хитрая усмешка, обозначавшая – торг будет долгим и жестоким.

За окном светило жестокое южное солнце. Где-то далеко шумел прибой. Пели птицы. Антонио сидел в своей комнате и упрямо смотрел в стену. В груди клокотала ненависть и обида. Гадкую Айгуль хотелось порвать на части. Но, хитрая тартарка уже убежала, даже не извинившись за своё деяние. И теперь юноша горел жаждой мести. Глядя на белёную поверхность, он мысленно изобретал новые способы пыток, способные утолить его кровожадную натуру. За дверью слышалась возня – старый Евстафий собирал вещи, свои и господние, готовясь к путешествию в Сарай. Истинной причины отправления не знал никто, кроме, разумеется, Джованни и Антонио, да может быть ещё Ванко. Официально, возвратившийся в Каффу из Константинополя отец решил отпустить сына в вольное плавание, дав тому возможность проявить себя на очень важной должности управляющего сарайского отделения. Внезапно, послышался стук в дверь. Генуэзец встряхнул головой и произнёс – Входите!

В комнату вошла, а скорее вплыла, колыхнув выдающимся бюстом, Гертруда ди Явона. Антонио вскочил, пододвинув матери стул. Усевшись, та обратилась к сыну –

- Сынок, я вижу ты скоро уплываешь?

- Да мама.

Женщина тяжело вздохнула.

-Я не знаю когда мы увидимся снова. Мне тяжело представить, что ждёт тебя в этих диких землях. Поэтому, я хочу отдать тебе вот это…. – Гертруда достала из поясной сумки нечто завёрнутое в тряпицу и передала Антонио. Развернув обёртку, юноша встретился взглядом с суровым ликом Христа, как будто укоряющего его в неблагонадёжности. Мать, тем временем, продолжала…

.

.

.

На капище пахло смертью. Не дымом, идущим от тлеющих вековых дубов, не кровью, текущей из десятков порубленных тел ополян и даже не дерьмом, текущим от тех же тел. Смертью. Тяжёлой, гнетущей и вездесущей. Молодой воин, одетый по германской моде, шёл между трупами, выискивая ценности. Как назло, мерзкие язычники были поголовно одеты в длинные белые рубахи, видимо, для совершения своих нечистых обрядов сняв с себя все украшения. Юноша был уже готов плюнуть на всё и пойти к товарищам, развлекавшимся с языческими бабами, но тут его взгляд привлёк странный блеск, исходивший от остова самого маленького из священных дубов. Вообще, изначально, отряд, сопровождавший епископа Марка к месту языческих игрищ, куда тот сам изъявил желание явится с целью проповеди, не собирался сжигать капище чужих богов (большая часть воев были данами[9]-неофитами, нанятыми епископом), но так вышло, что Марк,получив от ополян категорический отказ сжечь своих идолов и поголовно принять христианство, пришёл в истерическое состояние и приказал покарать богомерзких неверных, что с готовностью ринулась исполнять франкская часть его отряда, а путники лебединой дороги[10] никогда не бежали от драки. Теперь же, юноша стоял перед дубом как вкопанный и смотрел на абсолютно чистую икону, кисти неведомого византийского мастера, помещённую ополянами на дерево, видимо с целью задобрить ромлянского бога. Господь сурово взирал на творение рук его детей, а вокруг иконы играли невесёлыми искрами тлеющие угли. Но ни краска, ни деревянный остов, ни даже серебряный оклад не были тронуты огнём. Воин аккуратно, как своего первенца, взял икону в руки и спрятал за пазуху. Он понял, что серебро с ЭТОЙ святыни, он не сможет сорвать никогда.

.

.

.

Гертруда уже давно ушла, оставив Антонио наедине с мыслями о Боге, жизни и мести чёртовой тартарке за изгнание. Душа генуэзца терзалась страхом, и не мудрено, ведь хоть и проживший всю жизнь в многоликой и многобожеской Каффе, юноша откровенно боялся ехать в чужие и далёкие земли, неизвестно на какой срок. А за окном бурлил мягкий южный вечер, звеня гомоном рынков и боем колоколов.

Глава 6.

Чёрная точка парящего сокола дополняла безбрежную синеву небесного простора необходимой человеческому глазу асимметрией. Новокупленный мохнатый мерин мирно жевал наполненные соком апрельские травы. Бескрайнее травянистое море шуршало красным цветом налившихся маков и тюльпанов. Стоящий рядом конь Ванко терпеливо ждал указаний хозяина. Как его хозяин, внимательно вглядывающийся вдаль, где по утверждениям татарского проводника-хозяина скрывалось гнездо фазана. Сам же хозяин, баскак[11] назвавшийся Мохамадом, улыбался во весь щербатый рот, с интересом поглядывая на Антонио. Генуэзец, по случаю охоты переобувшийся в татарские сапоги, и заменивший привычные шоссы на более удобные шаровары коричневого сукна, наблюдал за питомцем Моххамада – красавцем Джучи[12]. Тот лорнировал местоположение добычи, поджидая нужный момент для нападения. Вообще, изначально Антонио не собирался ехать ни на какую охоту. Проплыв Тан и Азак[13] без особых проблем(все документы у Антонио были в порядке, так что, заплатив положенные пошлины и взятки, он поспешил покинуть опасно близкий к Каффе город), сборный караван из двух галей направился прямиком к волоку, где капитан сгружал груз, прощался с Антонио и Ванко(насчёт последнего старина Горацио не сильно то и грустил, шумные русины уже успели порядком ему надоесть) и отправлялся обратно в Каффу, отчитываться перед синьором Джованни.

Сейчас юноша уже успел распрощаться с Горацио, с трудом переборов щипанье в глазах. Теперь, единственными знакомыми людьми во всей Тартарии у него были русины, нанятые отцом на целый год, для охраны Сарайского Отделения. Хозяин же волока, низенький и крепко сложенный татарин очень обрадовался каравану неверных (особенно их тяжёлому грузу, за волок которого генуэзцу пришлось выложить крепенькую сумму). Расчувствовавшись от внезапного наплыва гостеприимства, Мохамад позвал бывшего флорентийского наёмника и пылкого итальянца на соколиную охоту, изрядно заинтересовав этим первого (в Европе она только начала входить в моду, и Ванко подумывал о вложении в соколиный промысел, заручившись поддержкой Антонио, пообещавшего организовать выгодный транзит прямиком до Генуи, благо сама затея выглядела достаточно прибыльной). Теперь же, хозяин с гордостью смотрел за полётом своего любимца, то и дело рассказывая гостям о том какие хорошие у Мохамада кони, птицы и стрелы. По его утверждениям, его соколов покупал сам Мамай, чем правда, теперь он хвалился вполголоса. Оно и понятно, нынешний правитель Сарая не очень-то жаловал сторонников сурового беклярбека. О смерти последнего, Мохамад ещё не знал, и Антонио решил его не огорчать. Всё-таки он не хотел влезать в ордынскую политику, надеясь мирно пересидеть несколько лет, затем тихо вернувшись домой. Его раздумья прервал яростный вопль Джучи, который таки выбрал удачный момент и стремительно упал в траву, появившись вскоре с тяжёлой тушей в цепких когтях. Принеся добычу светящемуся от гордости баскаку, он уселся у того на плече, сурово озирая окружающий ландшафт. Хозяин же затараторил-

И что я говорил? Чудо, а не сокол! Один раз он принёс мне тушу шакала, который был в три раза больше его, клянусь Аллахом! – Ванко подозрительно ухмыльнулся, осматривая блестящие в лучах закатного солнца перья хищники-

-Птица то чудо, господин, но шакал… Как-то не верится.

Вы хотите сказать, что я вру?! Да чтоб мне провалиться на месте если это враньё! Мохамад – честный человек, спросите у любого! – Расчувствовавшись, хозяин заёрзал в седле, заставив сокола протестующе замахать крыльями, ударив Ванко по носу. Неожиданно, это рассмешило русина. –

- Извините господин, может я и неправ был. Птичка ваша дюже сильна, настоящий шевалье! – После этого Ванко попытался погладить животное, чего последнее не поняло и предупредительно клюнуло наёмника в палец, который тот засунул в рот. – Вона какой грозный!

Мохамад же, не поняв значение чужестранного слова сначала нахмурился, пытаясь понять смысл сказанных слов, но в конце всё же решил, что термин несёт безусловно позитивное значение, и разошёлся в широкой улыбке. –

- А я что говорю! Багатур!

Антонио слушал перепалку вполуха, в основном любуясь степной красотой. А посмотреть было на что. Красное солнце, медленно опускалось вниз, обливая зелёную равнину золотым потоком, сливавшимся с красными и жёлтыми цветами, с сочной травой. Вид бескрайнего простора внушал трепет и спокойствие. Внезапно, его внимание привлёк странный силуэт всадника, стоящего на ближайшем холме. Закатное солнце било в глаза из-за чего юноша не успел внимательно рассмотреть незнакомца, развернувшего лошадь и скрывшегося в траве. –

- Господин Мохамад…. – Произнёс генуэзец на тартарском – Там на холме сейчас был какой-то человек. – Тартарин, увлечённый беседой, отмахнулся –

- Не беспокойтесь господин, скорее всего это пастух ищет заблудившуюся овцу, или дозорный подстерегает врагов. В любом случае, никто не посмеет напасть на ханского баскака и его гостей, так что, вы в безопасности.

Антонио не удовлетворил ответ наместника, но он предпочёл промолчать. Неожиданно, на другом холме, на этот раз показалось несколько тёмных фигур. Точно такие же силуэты обрисовались на всех окрестных возвышенностях. Ванко, заметивший это первым, нахмурился и положил руку на саблю. Мохамад же, удивлённо озиравшийся по сторонам, достал длинную медную бляху, висевшую у него на шее. На бляхе вязью было вычеканено нечто непонятное для генуэзца. Он направил коня к единственной дороге, пока не занятой странными кочевниками, а рука его расстегнула налуч. Антонио проклинал себя за то, что не взял больше людей для эскорта, как настаивал Ванко. На лбу всех присутствующих начали проступать капельки пота, ведь на обоих холмах, между которым пролегал путь уже стояли всадники. Мохамад в нерешительности остановил жеребца. Ехать дальше, значило подставить себя в невыгодное положение. Остаться на месте, значило дать врагам возможность затянуть кольцо. Внезапно, вдали появилось облако пыли. Вскоре, обрисовались силуэты русинского отряда, и нескольких слуг из поместья Мохамада. Тёмные всадники, постояв несколько минут в раздумьях, повернули коней, умчавшись в бескрайнюю даль. Наместник облегчённо вздохнул и виновато сказал –

- Ничего не понимаю… В этих краях давно не было разбойников, да и кто посмеет напасть на человека хана!?!

.

.

.

Глава 7

Было темно. В решётчатом шаныраке[14] были видны яркие, степные звёды. Под боком сладко сопела почти что насильно подложенная Антонио девчушка (кажется, её звали Гюйнар). Чёрные косы ниспадали ему на грудь. Несмотря на общее разочарование, которое изобразилось на личике красавицы, когда она узнала, что молодой господин не собирается предаваться любовным утехам (когда юноша приехал с охоты, он краем глаза успел зацепить перепалку служанок, предметом которой, судя по всему, служило распределение постельных мест возле чужеземцев) сон её выглядел вполне спокойным.

Лёжа и смотря в яркую тьму южной ночи, генуэзец думал о сегодняшнем происшествии. Спасители-русины сообщили, что слуги Мохамада недосчитались пастуха, который давно должен был вернуться с отарой, а также молоденькой рабыни, помогавшей в доме по хозяйству (Мохамад предпочитал жить в юрте, как и любой кочевник, чураясь стен и потолков. Но сам волок представлял из себя небольшую деревушку, с хиленьким частоколом и кругом юрт вокруг.). Собственно, состав преступления тянул максимум на щадящую порку последней, а скорее всего и вовсе на выговор с порицанием, но странности начались, когда поехавший давать нагоняя сладкой парочке троюродный племянник Мохамада (род последнего, собственно, и составлял большую часть населения юрточного лагеря вокруг деревни, охраняя обрадованных наконец то появившейся защите селян) тоже начал задерживаться. Учитывая, что мальчик не так давно очень неудачно упал с коня, когда красовался перед девушками, вариант его участия в пылкой возне посчитали нереалистичным. Когда он не вернулся и через час, домочадцы забили тревогу. Поднятый по тревоге отряд русинов, усиленный лучшими стрелками рода Мохамада поспешил поскорее добраться до запоздавшего хозяина, на подходе увидав, что тот взят в кольцо странными незнакомцами. Те решили ретироваться, видимо не горя желанием сходиться с наёмниками. Ошарашенный хозяин и его гости с эскортом проследовали в селение, где вскрылось, что и племянник, и ленивый пастух, и любвеобильная персиянка обнаружены с следами вырезанных стрел в груди, а главная племенная отара исчезла. Сказать, что баскак был разъярён, значит не сказать ничего… Ещё бы! В селении, на защиту которого его назначил САМ хан и которое он считал своим, приезжают чужаки, убивают ЕГО родственников и ЕГО слуг, а его самого и его ГОСТЕЙ загоняют в западню как зайцев. Моментально, небольшое, во многом мирное селение ощетинилось луками, копьями и саблями, а лучшие воины рода Койгур облачились в тяжёлые доспехи[15] вместе с конями. Все горели жаждой мести, что подкреплялось сообщениями что лагерь налётчиков был найден высланной сразу после обнаружения трупов разведкой, обнаружившей небольшое кочевье кипчаков[16], не так давно появившихся в владениях Мохамада, и которых он до этого, по доброте душевной не трогал (сам он был из отюреченных ойратов[17]),правда отары там видно не было, но кого это волнует... Гости ответили на гостеприимство вероломством, и должны были за это поплатиться. Почти все мужчины племени ушли в набег возмездия, оставив в селении женщин, детей, стариков и русинов, за благие намеренья которых Ванко и Антонио пришлось клясться на кресте, дабы хозяин с спокойной душой уехал мстить. Генуэзец никак не мог понять, в чём был смысл кипчакам провоцировать ханского баскака, благо отношения у родов роде складывались неплохие – степь большая, Дон широкий, места хватит всем! Решив, что во всём виноват дурной тартарский характер, Антонио почувствовал необходимость выйти по малой нужде. Оттолкнув разочаровано что-то пробормотавшую Гюйнар, юноша всунул ноги в сапоги, накинул дублет и вышел в прохладный ночной воздух. С стороны Дона дул лёгкий ветерок, сдувавший вездесущих комаров, луна светила своим ярким светом, у ближайшего костра маячил силуэт сторожа-русина, поставленного против воли в ночной караул. Теперь, бородач хмуро строгал зачем-то колышек, да поглаживал улёгшуюся у его ног старую псину. Юноша прошёл мимо, ответив на тихое бурчание молчаливым кивком. Выйдя чуть подальше в траву, генуэзец развязал шаровары и начал облегчаться. Свежесть апрельской придонской ночи объяла его. И когда ещё мир не успел внезапно погрузиться во тьму, Антонио успел проговорить –

- Интересно, а как там отец…

.

.

.

Иоганн фон Клазершлаутц боялся. Сидя на прекрасном боевом коне, в дорогой, золочённой(!) кольчуге, с крепким копьём в руках и с длинным мечом на поясе. Боялся, дрожал и вибрировал, смотря на подступающее войско неизвестных слуг Сатаны, посланных князем тьмы на земли истинных христиан. Безбожные кочевники, в островерхих шлемах, с странными, изогнутыми луками в руках (похожие рыцарь Гроба Господня видел только в Палестине, да в Венгрии) … и с уродливыми связками голов, свисающих сбоку от диковинных сёдел. Отступивший…. да что уж там говорить- позорно сбежавший из под Легница[18] отряд, собранный из остатков некогда великого войска, которых ещё не видела силезская земля, с огромным трудом и потерями добрался до Оломоуца, постоянно отбиваясь от наседавших монголов, чьи кони казалось не знали усталости!(Иоганн слышал, что женщины дьяволов вскармливают жеребят своим молоком, отчего то становятся неутомимыми и злобными) Теперь же, загнанный таки в ловушку отряд стоял и смотрел, как с двух сторон подступает орда из ада, накладывая блестящие на моравском солнце стрелы на тугие тетивы. Рыцари уже знали цену этим стрелам, пробивающим любые доспехи и летящим без устали сотни шагов…. Знали они также цену и тяжёлым, закованным в пластинчатую броню с головы до пят всадниками, идущем вслед за лёгкой конницей, ждущими момента для финального, добивающего удара. Как назло, засада была устроена в овраге, через который пролегала дорога. Высокие и крутые песчаные стены, не давали цвету европейской аристократии никакого шанса на побег. Но внезапно, монголы остановились. От стройных рядов нукеров-ветеранов отделилась массивная фигура облитого сталью всадника с длинным копьём. Потрясая этим самым копьём, батыр проехался вдоль войска, выкрикивая что-то на одном из тартарских языков, на что кочевники отвечали стройным “Хоо-да!!!”. После, воитель выкрикнул что-то в стороне сбившихся в кучу немцев. Иоганн понял – он хочет поединка. Раздвинув ряды своих воинов, пытавшихся образумить командира, он пустил коня в разбег. То же сделал и батыр. Всадники начали стремительно приближаться друг к другу, выставив вперёд острые копья. Земля дрожала под тяжестью стучащих копыт, оба войска затихли в священном трепете… Сшибка. Грохот удара. Мохноногий конь Субэдэя испуганно понёсся к своим. По рядам пронёсся изумлённый вздох. Батыр так и не встал, оставшись лежать на земле, в облаке дорожной пыли. А Иоганн, ошарашенно смотревший на сияющую нательную икону, выглянувшую из-под пробитой страшным ударом кольчуги, всё понял. Отбросив обломанный и бесполезный кусок ясеня, он вытащил на волю длинный франкский меч. Сталь заиграла на солнце. Лёгкие наполнились воздухом. А над моравским лесом понёсся устрашающих рёв “DEUS LO VULT!!!” и тяжёлый грохот неостановимого рыцарского кулака.

Глава 8.

Солнце светило в открытое окно. От портовых контрандо доносились крики грузчиков и капитанов. Но, в палаццо консула было необычно тихо. Оставив эскорт стоять у входа(война с Венецией была в самом разгаре, а умереть из-за переизбытка ножевой стали в организме глава семьи ди Явона не торопился) и поднявшись по каменным ступеням, Джованни постучался в дверь. Из-за дубовой преграды раздался звонкий голос Иваннисио ди Мари –

- Войдите!

Вздохнув, купец отворил дверь и вошёл в богато обставленный кабинет. Молодой консул сидел за столом, держа в руках бокал с красным вином. Несмотря на то, что посланный дожем и коммуной выскочка впервые вошёл в этот кабинет три дня назад, он уже успел неплохо обустроиться. Исчезли шкафы с книгами и картами, тетрадями бухгалтерского расчёта и расписками. Исчезла гора писем, никогда не покидавшая стол старого консула. Вместо неё теперь стоял пузатый кубок с пряным вином, игральные кости, да недогрызенная куриная нога. Стены украшали золочёные ковры и, главная забота нынешнего консула – охотничьи трофеи.

- Оооо, Джованни! Чего пришёл? – Не прекращая хлебать спросил бывший кондотьер.

Купец с трудом смирил ярость. Иваниссио был как минимум на 15 лет младше, но вёл себя так как будто они с Джованни закадычные собутыльники, позволяя себе перебивать, обращаться на ты и говорить с набитым ртом. Даже закалённая сталь нервов пожилого итальянца начинала давать сбой.

-Господин консул… - начал было генуэзец.

- Что ты, что ты! Меж нами без титулов! Мы же друзья, зачем все эти формальности. – На гадкой роже изобразилась усмешка.

- Что же…. Иваниссио (купец с трудом выдавил из себя улыбку). Ты передал что хочешь меня видеть. Я бросил жену и детей, от которых был оторван 5 месяцев и примчался сюда.

- Матерь Мария, Джованни, какой же ты скучный! – После чего, консул закинул ноги на стол.

Джованни оторопел. Такой наглости он не ожидал даже от флорентийца. Видимо, подумал купец, он специально меня провоцирует. Нельзя поддаваться, именно этого он и хочет… Но господи Иисусе, как же хочется загнать кинжал ему прямиком в наглый рот.

- Если тебе больше нечего мне сказать…

- Да погоди ты! Тут какой-то уважаемый человек на тебя жаловался… а точнее, на твоего сына… Едаш… Ебиш… А! Вспомнил! Почтенный Егиш!

- И что же член Совета Общин желает мне сказать? [19]

- Да чёрт их, сарацин, разберёт… Говорит, что твой сын как-то участвовал в грабеже его виллы. Бред какой то, правда? – Взгляд хитрых глаз изучающее вонзился в лицо Джованни –

- Разумеется. – Купцу стоило огромных усилий сохранить самообладание

- Ну вот, для улаживания этого недоразумения я пригласил почтенного Егиша на охоту, где вы сможете скрепить свою мировую доброй погоней.

Всё естество Джованни буквально вопило – это ловушка!!! Купец прекрасно знал, насколько легко на охоте “случайно” упасть с коня или попасть под стрелу “нерасторопного” товарища. Но отказать консулу и рассориться с армянской общиной…. Генуэзец не мог на это пойти. –

- Придётся рисковать. А вот Гертруду лучше отправить в Геную – целее будет… - подумал он. За окном шумело море, звенели колокола францисканских соборов и григорианских церквей, а у купца в голове внезапно проскользнула мысль – Ну и заварил же ты кашу, сынок….

.

.

.

У Антонио нестерпимо болела голова. Собственно, именно от этой боли он и очнулся. Попытавшись застонать, он вдруг обнаружил, что руки его связанны крепкими волосяными верёвками, а из-за рта торчит крепкий кляп. Немного оправившись, он с ещё большим удивлением открыл для себя, что его молодое тело возлежит на жёсткой траве. Проведя более подробное лорнирование местности, юноша составил для себя диспозицию - он лежит посреди маленького лагеря татар, судя по всему, виновных в его неудобствах. Недалеко мирно занимаются тебенёвкой мохноногие лошадки, часовые у костра спали. Судя по всему, пленнику повезло проснуться первым. Генуэзец не понимал, кто и зачем его похитил, но точно знал одно – надо бежать. На счастье юноши, верёвки оказались завязаны в спешке, хоть и очень умело, и наш герой смог их ослабить настолько, что для окончательной свободы было достаточно сильно рвануть руки в стороны. Но путь к воле и простору преградил внезапно проснувшийся татарин, лежавший рядом с Антонио. Слава Мадонне, юноша успел притвориться спящим, обманув невнимательного спросонья кочевника. Тот, что-то бормоча на татарском, переступил через пленника и начал облегчаться в высокую траву, с удовольствием глядя на вольный простор, не забыв пнуть узника в живот, чем очень сильно разочаровал генуэзца. Утратив надежду на побег, Антонио съёжился на траве – от боли и отчаяния. Но, волевым усилием укротив живущего внутри каждого человека труса, генуэзец решил действовать. Аккуратно высвободив руки из пут, молясь всем известным ему богам чтобы татарин спросонья ничего не заметил, он начал аккуратно вставать, старясь издавать как можно меньше шума. На счастье, кочевник был слишком сильно увлечён созерцанием простора, так что не обратил внимание на шуршание позади. А зря. Выхватив у зазевавшегося татарина из-за пояса кистень, Антонио стукнул беднягу аккурат в мерзко хрустнувшую макушку. Дальше – дело техники. Сосчитав примерное количество супостатов в лагере (5,без учёта несчастного любителя ранних пробуждений), и изрядно удивившись тому что они одеты не в тёмные одежды, как он предполагал, а в драные халаты и шапки грязно-серо-коричневых цветов, выдавая явную причастность к татарской бедноте, он выработал дальнейший план действий. Солнце постепенно начинало заливать равнину светом, и в любой момент чёртовы кочевники могли проснуться. На его счастье, эти несчастные сложили оружие аккурат рядом с костровищем, облегчив юноше работу. Антонио, хоть и был молод, но являлся членом благородной семьи, поэтому с детства обучался искусству боя, наравне с искусством торговли. Без своих луков и коней татаре были бесполезны, особенно учитывая “высочайший” уровень подготовки его противников, но генуэзец всё же не был уверен, что сможет выстоять против 5 взрослых мужчин. Поэтому, аккуратно оттащив сложенное оружие в траву, он начал действовать.

.

.

.

Ахмат проснулся от запаха дыма. Натренированный рефлекс степного жителя мгновенно выбросил кочевника на ноги. Дым бил в глаз, голова спросонья отказывалась работать. Непонимающими глазами он начал обозревать окрестности. Собственно, именно с таким взглядом полным недоумения он и остался лежать в траве, получив литой гирькой в основание черепа. Его товарищи, вскакивая, один за другим становились жертвами мечущейся по лагерю тени в зелёном дублете.

.

.

.

Закончив стаскивать тела, Антонио, забрав у противников приглянувшийся лук с саадаком[20] и колчаном, пошёл ловить одну из убежавших лошадей. Разобравшись наконец с строптивым животным, он поехал обратно к лагерю, дабы забрать остатки снаряжения. Любуясь красотой степи, он только на самом подходе к лагерю заметил, что у костра, куда он ранее набросал кучу влажной травы, сидит человек в тёмно-синем шёлковом халате. Почуяв неладное, наш герой собирался было повернуть коня прочь, но наткнулся на щербатую улыбку татарина, внезапно появившегося из травы и подхватившего коня генуэзца под уздцы. А незнакомец у костра, не отрывая взгляда от блестящей крепким булатом сабли, лежавшей у него на коленях, сказал на ломаном итальянском, почёсывая чёрную бороду –

- Куда это вы, господин?

Обнаружив, что кроме улыбчивого любителя лошадей вокруг начинают появляться всё новые личности в тёмно-синих одеждах, Антонио понял, что бежать бесполезно. Вздохнув, он спустился с коня, держа руку на рукоятке кистеня.

- Кто вы такой и почему вы берёте меня в плен?

В чёрных глазах мелькнула смешинка-

- Я Едиге. И кто сказал, что я беру вас в плен?

Антонио, решив идти до конца подошёл к костру и уселся на постеленный расторопными помощниками таинственного Едиге войлок. Несколько минут они сидели в молчании. Затем татарин степенно произнёс –

- На вашем месте я бы не стал ездить по Дикому Полю в одиночку. Род Кият ищет вас по всей степи.

- Какой ещё Кият, что я им сделал? – У генуэзца вылетело из головы, чем знаменит род Кият и кто является его главой, хотя в внутренней ордынской политике он разбирался неплохо.

- Да так, небольшая кучка злых вонючих выскочек…- Едиге презрительно сплюнул- Но с деньгами у них неплохо, и обещания они выполняют… А вот чем вы им насолили, я не знаю. Но сгораю от любопытства. – Чёрные глаза как кинжалы вонзились в лицо юноши.

- Я не знаю, что я им сделал, но уверен, что всё это просто недоразумение! – Сердце Антонио ушло в пятки. Он вспомнил, где находились кочевья рода Кият. И КТО до недавнего времени подписывался не иначе как “Предводитель народа киятов”[21].

Едиге помолчал. Потом, внезапно посерьёзнев произнёс –

- 14 тысяч аспров. Серебром или товаром.

- Вы с ума сошли!?! – От баснословности суммы у Антонио глаза полезли на лоб.

- 13900. Ни аспром меньше.

Как и положено в таких случаях, над поляной понеслись звуки соревнования в древнейшем из искусств. А солнце, опять же, как ему и положено, наблюдало за вознёй своих детей, освещая холмы и поля ровным потоком страсти, смерти, горечи и любви.

Глава 9.

Синее небо светило и грело душу, разливая по бренной земле золотой поток божественной любви, сливающийся с необычно спокойной для бурного крымского мая пучиной Понта Эвксинского[22] . Солёный воздух, крики чаек, скрип парусов….Главная красавица Каффы, к чьим ногам уже множество раз уже припадали неудачливые женихи (да вот только синьор Джованни был очень придирчив в отношении замужества любимой дочери), поправив золочёную сетку на огненно-рыжих волосах, доставшихся от матери, обозревала окружающий ландшафт глазами, которые воздыхатели настолько часто сравнивали с изумрудами, что это начинало надоедать. На душе было хорошо и легко. Ещё бы! Отец наконец то отпустил её в Геную, вместе с матерью и младшими сёстрами. Впереди ждал высший свет, балы и танцы, поэты и художники, интриги и скандалы – всё то, что принято называть жизнью! Ну, или по крайней мере, то, что Елена таковой считала. Галея под полными парусами шла к Константинополю, оставляя за собой буруны вспученных волн. Мать, сославшись на дурное самочувствие ушла в каюту(!), уважительно предложенную ей капитаном. Вообще, Гертруда с самого отъезда была сама не своя. Страх всех служанок и гроза всех бездельников, она очень сильно осунулась и на всё ещё прекрасном лице были видны следы беспокойства. Елена отчасти понимала её. Сначала любимый сын – Антонио (Джузеппе был оторван от матери в возрасте 10 лет для обучения при бургундском дворе) отправляется в далёкую и жестокую Тартарию, затем муж отсылает её от себя, после месяцев разлуки. Но, помилуй. Боже, как же всё вокруг прекрасно! Позади тихо ворчала служанка – пожилая Агафья, уважаемая самой Гертрудой за обстоятельность и трудолюбие. Агафье вообще не очень нравилось нахождение молодой госпожи на палубу в окружении подозрительных моряков, хоть и скрытно (капитан Маттео - давний друг отца, умел держать своих подчинённых в узде), но всё же бросавших достаточно неоднозначные взгляды на гибкую фигуру и почти что прозрачную кожу юной красавицы. Теперь же, почтенная литвинка стояла и хмуро зыркала на мирно трудящихся морских волков, бормоча на ломаном итальянском нечто вроде –

- Госпожа Елена, пойдёмте уже отсюдова, а то тут одни тати да проходимцы!

- Подожди немного, Агафья.

Служанка тяжело вздыхала и ненадолго затихала, чтобы через несколько минут начать новый цикл причитаний. Каффианка уже привыкла к этому, не обращая особого внимания на восклицания знакомой с детства старухи. Она наслаждалась солнцем, морем и своей молодостью, и красотой. Собственно, наслаждать она могла бы ещё очень долго, но внимание её привлекли две странные точки горизонте. Непонятные силуэты стремительно приближались к спокойно идущей галее (почти весь флот Венеции[23] был заперт в, собственно Венеции, а воды Понта по праву считались почти что безраздельным владением генуэзских весел и парусов, так что, синьор Маттео не слишком сильно беспокоился о возможности нападения), заставив девушку забеспокоиться. –

- Господин, Маттео, смотрите! – звонкий голос заставил пожилого капитана оторваться от разговора с кем-то из матросов.

- Что там у вас, синьора? – Капитан подошёл в девушке, непроизвольно задержав взгляд на крепком задике, обтянутом новомодным платьем.

— Вот, глядите! – Тонкий пальчик уткнулся в горизонт. Маттео вмиг посерьёзнел. –

- Госпожа, я прошу вас спуститься в вашу каюту. Скорее всего это просто торговцы, но осторожность не помешает.

Елена, хоть и была не на шутку встревожена, виду не подала и грациозно проследовала к материнской каюте, приковав к своей точёной талии заинтересованные взгляды моряков. Агафья тяжело потопала за ней. Маттео вздохнул, погладил чёрную бороду, окрашенную частым серебром, и кликнул одного из матросов. Молодой армянин, не так давно отрастивший первые усы, но зато обладавший превосходным зрением с готовностью подбежал к капитану. –

- Скажи-ка мне Адам, а чьи это корабли на горизонте? Под каким флагом идут? – Юноша сощурил глаза и удивлённо ответил, глядя на уже неплохо обрисовавшиеся горизонты. –

— Это корабли кастильцев[24], нанятых консулатом: Святая Троица и Колокола Сантьяго. Вот только флаги у них не консульские…… Я пока не могу разобрать какие конкретно. Извините меня, господин…

- Ничего Адам, ничего. Продолжай наблюдение.

Он спустился с кормы на палубу, начав раздавать указания. В душе пропитанного солью морского волка поселилась тревога. Но голос его был твёрд –

- Так, проходимцы!!! К нам приближаются два судна испашек под непонятными флагами! Вы все знаете, что из испанцев воины как из говна якорь, но осторожность не помешает! Подготовиться к бою, вздеть брони, доложиться старшим!! Ну, чего уставились сучье племя – исполнять!

На палубе воцарился лёгкий хаос. Матросы достали страшного вида фальшионы[25] и баклеры, булавы и кистени, кривые сабли и короткие копья. Татарская часть команды экстренно пучила глаза, сгибая тугие плечи кривых луков. Маттео с удовольствием наблюдал за своими ребятами, радуясь слаженной работе и стоическому спокойствию матросов. В этот момент к нему подбежал Адам, сверкая выпученными глазами –

- Капитан!!! Кастильцы они…. – Юное лицо изображало предельную стадию возбуждения и удивления. –

- Не трясись ты так, чего там?

- Я сначала не поверил, но… Они идут под золотым львом на красном поле!!!![26]

Сердце Маттео ёкнуло. Он припомнил и чиновников массарии, очень долго державших корабль в порту и уставшее, почти что высушенное лицо синьора Джованни. Тяжело вздохнув, он вытащил из-за пояса крепкий византийский топор.

- Готовься к бою Адам. Божьей милостью мы победим.

Воздев очи горе, глядя на бескрайнюю синеву небесного простора, морской волк тихо сказал-

- Благослови вас Господь, синьор ди Явона…

.

.

.

В открытое по случаю посланной не ведающим пощады господом жары окно дул свежий морской ветер, успевший правда смешаться с вонью улиц и запахом благовоний, лучше любой надписи указывавшего путь к домам любви, терпимости и страсти. За крепким деревянным столом, видавшим множество заговорщиков и просто уважаемых людей, сидели трое: Николо Гуарко, божьей милостью и провидением Святого Георгия дож благословенной коммуны Генуя, Гаспари ди Негро, наследник одной из богатейших семей всей коммуны и падре Эмильо ди Бокани, настоятель аббатства Сан-Фруттуозо – процветающего монастыря в окружающих коммуну горах. Перед всеми ними стояли кубки с вином, поблёскивая мистической душой модного ныне цветного стекла. Наконец, Николо, натужно улыбаясь – вопросил-

- Вы господа, наверное, удивляетесь зачем я вас сюда позвал?

Гаспари, изобразив согласное кивание, бросил взгляд на поступившего аналогично священника и подумал – Что же ты попросишь в этот раз, господин дож? Учитывая, что ты недавно потерял весь флот, стоявший на Кьоджи[27],то наверняка попросишь проспонсировать постройку нового, за что мы, разумеется, затребуем особые права на торговлю в Леванте, возможно даже пару замков в Газарии…

- Так вот… - продолжал вещать Николо, почёсывая чёрную как смоль бороду – Знакомы ли вы с этими пополанами[28] из Газарии[29], как их там… а, да -ди Явона!

Гаспари, хоть и удивился виду не подал – А эти то тут причём… Нет, разумеется, мы с ними давно соперничаем на рынке мехов, но они точно откажутся спонсировать уже проигранную войну.

- Да, я знаком с синьором Джованни. - воздух прорезал тихий голос аббата. Он искренне не любил ди Явона, за то, что те, выкупив у монастыря земли на которых ныне стоял их родовой замок, начали спонсировать местных крестьян и мелкопоместных дворян, не давая монастырю окончательно загрести под себя окрестные земли.

- Так вот, господа, а что, если я вам скажу что ди Явона это … - Николо выдержал театральную паузу – Агенты Венеции!!!

Гаспари, как и аббат, ожидал чего угодно, но только не этого.

- И что вы хотите от нас? – Высказал общее мнение Эмилио.

- А разве это не долг граждан коммуны бороться с изменой?! – Николо изобразил злость и разочарование.

- Разумеется, но я бы хотел увидеть доказательства… - В карих глазах дожа блеснула хитринка.

- Конечно вы их получите, но перед этим я бы хотел попросить вас, дорогой аббат, – Николо повернулся к Эмилио-скажем так… временно позаботиться об замке Явона, пока идёт расследование. Разумеется, я полностью доверяю нашей неподкупной и безгрешной церкви, так что могу быть полностью уверен, что под строгой и справедливой рукой господа сии земли будут процветать, а народ коммуны будет готов отдать ВСЁ для справедливой и оборонительной войны, так?

Очи святого отца загорелись неподдельным интересом-

- Разумеется, господин Николо.

Гаспари, начиная понимать куда идёт разговор, уже прикинул сколько аспров отец согласиться выделить на очередной кредит для дожа, получив взамен часть имущества несчастных пополанов.

- А что касается вас, достопочтимый банкир, то коммуна будет очень разочарована если нажитой за счёт предательства города имущество попадёт не в те руки. Поэтому, мы умоляем вас взять под опеку Газарийские владения этой мерзкой семьи!

У Гаспари перехватило дух. До этого он ещё не был уверен, стоит ли участвовать в заговоре. Но о богатстве газарийских поместий ди Явона давно ходили слухи среди моряков.

Взглянув в улыбающиеся глаза дожа, Гаспари подумал – Ничего личного, синьор Джованни.

А за открытым окном несся вперёд ленивый средиземноморский день. Чайки кричали свою вечную песнь, а где-то далеко-далеко в диких степях звенела сталь подков и гром орудий неприступных крепостей.

Глава 10.

В красном отблеске багрового заката пылала холодная сталь. Кривой клинок рассекал воздух, вырывая у гор отблески засыпающего божественного светила. В высоких сапогах цвет крови уже давно смешался с цветом кожи, заставляя ноги при каждом движении издавать мерзкое хлюпанье. На длинной чёрной бороде силача Юсуфа осела дорожная пыль, поднятая конём синьора Джованни. Их взяли не на охоте. Свит тетивы, скрежет стали о сталь, ржанье лошадей – и уставшие как морально, так и физически люди взяты в кольцо из длиннополых одежд. Место для засады было выбрано как нельзя лучше – узкая горная тропка, петляющая меж валунов и спускающаяся прямиком к предместьям Каффы. Вот только недооценили недруги слуг газарийского богача. Предусмотрительный генуэзец кроме обычных помощников, взял с собой своего телохранителя, переодетого в дурачка. И вот теперь, под Джованни тряслось татарское седло, а Юсуф с спокойствием смотрел ему вслед. Он не знал своей жизни без синьора, подобравшего его, истекающего кровью, в возрасте 13 лет с пиратской галеры, имевшей смелость атаковать корабль семьи ди Явона. И вот теперь, он наконец сможет вернуть ему свой долг купцу. Посмотрев на окружившую его толпу молчаливых личностей с замотанными лицами, он криво усмехнулся, заговорив с ними по армянски –

- Я вижу, на меня нападают бородатые бабы? В жизни не поверю, что достойнейшие мужи достопочтенного Егиша могут двигаться как беременные тёлки на льду.

Один из армян не выдержал и храбро ринулся вперёд, чтобы упасть в пыль дороги, вереща от боли разрубленного бедра.

Из толпы отделилась высокий муж, и сказал, с истинным уважением в голосе –

- Сдавайся, воин. Мы отдадим должное твоей храбрости.

Улыбка на лице Юсуфа стала ещё более волчьей. Втянув ноздрями запахи крови, смерти и страха, он степенно ответил –

- Аллах велик. А Мухамед - пророк его.

Кривая сабля описала длинную дугу. Голова племянника почтенного Егиша, любителя мальчиков по имени Авраам (Юсуф пару раз видел его на пирах) покатилась в сторону Благословенного Города. Ну а туркмен ринулся вперёд, с улыбкой на устах неся в мир добро и благодать.

.

.

.

Широкий простор весеннего Итиля[30] был заполнен десятками пёстрых парусов, игравших на солнце огнями жажды жизни и наживы. Косые паруса грозных парсов[31], упитанные бока русинских ладей, генуэзские и византийские остроносые галеи, трапезундские мелкие барракуды – казалось, что весь мир пришёл посмотреть на красоту и мощь потомков Джучи[32]. С вершин разрезавших небо минаретов звучала протяжная песнь муэдзинов. В высоких, окованных железом воротах морёного русинского дуба толпились ишаки, лошади и верблюды, степенно смотревшие на суетившихся людей. Ванко улыбнулся и радостно произнёс –

- Эээх, давно я здесь не был! Вот увидите синьор, это один из самых поразительных городов, которые вы когда-либо посетите!

Антонио, с благоговением обозревавший пейзаж посмотрел на Михайло, жмурившегося от яркого солнца, а затем и на степенно восседающего на коне Едиге. После того как они, посадив голоса до хрипоты, опустили сумму выплаты до 3000 аспров (выданные отцом товары таяли как на глазах) воин сопроводил генуэзца с достаточно объёмным эскортом (около 45 всадников) прямиком до Калача, где их встретили: злой и растерянный Мохамад, кипчакские старшины, пригнавшие непонятно как появившихся на окраине их кочевья овец к волоку, и суровый Ванко, неожиданно расчувствовавшийся, когда наниматель вернулся целым и невредимым. Радость встречи, вино и архи[33] - странная белёсая дрянь, гаже которой Антонио в жизни не пробовал, девка под боком и бурная ночь. Впервые после инцидента с Айгуль юноша смог нормально расслабиться в объятьях счастливой Гюйнар. Пиршество продолжалось три дня и три любвеобильных ночи, после которых генуэзец считал все окрестные кочки и камешки, попадавшие по копыта мохноногих коняшек, ведь любое движение отдавалось болезненным звоном в голове, способным, казалось, заглушить грохот крепостных орудий в консульской цитадели Каффы. И вот теперь, он смотрел на величественный город, и думал – “А может, Тартария и не так плоха?” Погрузившись в раздумья, он провалился в пучины прошлого, когда 7-летний мальчик впервые увидел, что такое Сокол Степи….

.

.

.

Над ярким городом раскинулась хмурая тень крымской зимы. Но горожанам было всё равно – на улицах развешивали флаги и венки, вытаскивали пузатые бочонки с вином и пивом, и даже длиннобородые дети пророка присоединились к всеобщему веселью, украшая свои кварталы чётко выведенными сурами из Корана, и здравницами в честь пророка Исы ибн Марьям[34]. Город активно готовился к светлому празднику Богоявления, радуясь звону григорианских церквей и францисканских аббатств. Вот только толпа, собравшаяся у Касйдорских Ворот была слишком обширна, даже для такого радостного дня. Пёстрая мешанина языков, одежд и ругательств стояла и ждала чего-то торжественного. Вместе с ними торжества ждали два ребёнка – мальчик и девочка, одним им известным образом, улизнувшим из родимого палаццо и теперь с открытым ртом, наблюдавшим за начинающимся действом. Стоя в первых рядах, мальчик не замечал, как к его золочёному поясу тянутся шаловливые руки вездесущих мошенников. Не заметил он и хлёсткого подзатыльника, отвешенного незадачливому воришке одним из татарских ремесленников –

- Куда лезешь?! – раздалось тихое шипение – Не видишь что-ли, они из знатных! Няньку их лучше найди, больше денег получишь… Я пока тут постою.

Часто закивав, молодой армянин убежал искать тех, кто сможет выдать проныре заслуженного нагоняя, а ему не менее заслуженный сольди.

Кузнец же деликатно обратился к Антонио на итальянском,[35] изрядно напугав Елену, принявшуюся яростно тормошить брата-

- Юный господин, а где ваши родители?

- Они отошли ненадолго, сейчас вернуться

- Хммм, что же… Я тогда пока постою тут с вами, на всякий случай. – Суровые чёрные глаза оглядели собравшуюся толпу, из-за чего вокруг странной пары сформировалось небольшое кольцо.

Мальчик понимал, что скорее всего 15 розгами он не отделается (рука Гертруды была ох как тяжела, как и её изобретательность в сфере наказания дражайших чад) но его тянуло вперёд к приключениям, в отличии от сестры, которая тут же начала ныть –

- Ну вот и зачем я с тобой пошла! Нас теперь накажут! А всё из-за тебя!! – В зелёных глазах появились слёзы. Антонио, которого уже порядком достали сестрины причитания, резко ответил –

- Не реви! Смотри, уже едут….

Толпа начала колыхаться, заслышав крики: “Идут!Идут!”. Под грохот барабанов, в город вошла длинная процессия всадников на крепких конях с золочёной сбруей, сверкая серебром стальных доспехов и малахитом дорогих шелков. Со всех сторон стояла толпа, которая то выкрикивала – Слава Великому Беклярбеку! то шипела – Сволочь татарская! И тех и других, в сугубо профилактических целях, периодически охаживали дубинками привычные ко всему стражники. Мамай, возглавлявший процессию, улыбался горожанам. Дети семейства ди Явона раскрыв рот смотрели на изогнутые луки, покоящиеся в саадаках верных нукеров беклярбека, на островерхие шлема и длинные косы тартарских воинов. Один из воинов, молодой парень, посмотрел на Антонио и подмигнул мальчишке. После этого, генуэзец уже был точно уверен, что сегодняшний день стоит розг и наказаний. Внезапно, он заметил непонятный силуэт на крыше дома напротив. Как только он успел понять, что силуэт принадлежал мужчине сугубо татарского вида засвистела тетива тугого арбалета. Тяжёлый болт, отклонившись от курса всего на пару миллиметров, разодрал халат беклярбека и ударил в землю под ногами Антонио. Мальчик даже испугаться не успел, когда преступник уже упал со стены с длинной стрелой в горле, а безусый татарин уже спокойно убирал лук в тканый серебром налуч. Вокруг разразились крики. Стражники начали оттеснять толпу от процессии. Молодой кочевник, прежде чем пустить коня вскачь, вслед за разогнавшимся господином, на прощанье улыбнулся Антонио и сорвал с халата медную пуговицу. Проворный юнец поймал светящийся кругляшок, и начал уже было убегать, следуя настойчивым позывам бледной от страха сестры. Но тут за спиной раздался знакомый голос, а крепкие силезские руки схватили его за шиворот –

- Так вот где вы, негодяи! Вы хоть представляете, насколько сильно я волновалась!?!? Ну ничего, в этот раз горохом не отделаетесь….

Мальчик молчал, дабы не усугублять ситуацию, и покорно брёл за матушкой(точнее, пытался, ведь достаточно тяжело идти когда тебя держат за ухо), думая только о светящемся талисмане, покоящимся у него в кулаке.

.

.

.

Проезжая по узким улицам города, наполненным звоном ремесленников и воплями торговцев, вдыхая ароматы специй и удивляясь отсутствию вездесущей городской вони, Антонио направлялся к подворью своей семьи. Всё вокруг было настолько необычно и ярко, что у юноши кружилась голова. Сабля на поясе была крепко запечатана стражниками, а трофейный лук был временно лишён тетивы. Вообще, генуэзец боялся представить, что бы сказала его дражайшая мать, если бы увидело его нынешний облик…. На голове покоился зелёный суконный шаперон, опускавшийся вплоть до шелкового жёлтого халата, подаренного Мохамедом вместе с Гюйнар (Антонио пытался сопротивляться, но баскак был непреклонен и считал отказ от подарка личным оскорблением), теперь ехавшей позади генуэзца и круглыми глазами обозревавшей город. Ноги юноши оберегались уже привычными шароварами коричневого сукна, вдетыми в тканые красной нитью степные сапоги. Проследовав по улицам города к высокому зданию белого камня, Антонио проследовал внутрь. Встреченный там управляющий с радостью начал размещать гостей, в число которых, кстати, Едиге не входил, т.к. встал на постой у кого-то из своих родственников, отмахнувшись от гостеприимного предложения юноши –

- Со всем уважением, но я пока ещё имею родичей в этом городе и мне нет нужды стеснять иноземных гостей.

Хоть Сарай-аль-Джедид и был всего лишь перевалочным пунктом на пути к городу городов Сараю-Бату, генуэзец решил-таки проверить местные бухгалтерские книги. Просидев до поздней ночи за расчётами и кредитами, не выявив ничего серьёзного кроме мелкого воровства управляющего, которое можно было спокойно простить, учитывая, что дела старый Африкан содержал в порядке, юноша поплёлся в свою комнату и проспал там до самого утра, пока его не разбудила Гюйнар. Пробуждение было довольно специфическим, и в кровати они провели ещё около часа, после чего юноша решил отправиться на рынок, дабы закупиться необходимыми в путешествии товарами (которые в достатке имелись на подворье), ну а по правде, просто желая посмотреть на сердце любого торгового города. И вот теперь, гуляя между рядов и рассматривая товары продавцов ювелирных изделий, с улыбкой прислушиваясь к тычкам, раздаваемым Ванко пытавшимся подзаработать на купцах воришках. Всё было прекрасно, в такой среде юноша, с детства, по обычаю генуэзской аристократии, занимавшийся торговлей, чувствовал себя как рыба в воде. Вот только внезапно, взгляд его проскользнул по вроде бы невзрачной золотой цепочке с небольшой нательной иконой божьей матери на ней. Проскользнул и остановился. Он знал эту цепочку. И знал эту икону. И не менее отчётливо юный купец помнил, как хорошо украшение гармонировало с огненной копной рыжих куттенбергских[36] волос….

Глава 11.

В зелёном рассвете лигурийского солнца взлетал в гостеприимное небо чёрный дым. С высоты вечных гор испуганные пастухи наблюдали за разворачивающейся на равнине трагедией, не отваживаясь спускаться вниз, к звону переплетающейся стали и грохоту плюющихся пламенем пушек. Над черепичной крышей новенького донжона небольшого замка Явона свистели арбалетный болты и каменные ядра. Задыхаясь от дыма зажжённых атакующими костров, Джузеппе ди Явона накладывал на тетиву диковинного татарского лука длинную стрелу. Первый в своём роду посвящённый рыцарь невольно вспомнил какой фурор произвели при бургундском дворе изогнутые плечи восточного орудия смерти, а также точность, с которой юный генуэзец попадал в сердце удирающего кабана, при этом не останавливая коня. Тогда мальчишка никак не мог понять, чего все так удивляются – среди солхатских татар он бы считался почти что слепым. Лишь потом, вкусив плод сражений и понюхав аромат горящих деревень, он понял что в Европе воевали по другому, нежели чем в вольной степи. Но даже получив свой собственный герб он не расставался с верным степным другом, за что получил у знакомых англичан прозвище “Йомен-шевалье”, а у противников кличку – “Тот итальяшка с языческим луком”. И вот теперь, смотря на внезапно появившихся у ворот его замка кондотьеров, ходивших под рукой архиепископа, а точнее его аббата из Сан-Фрутуосо, он думал – “Лишь бы удержаться…. Лягушонок (Так Джузеппе звал своего пажа, уроженца Шампани) уже должен был добраться до Герхарда с его алебардистами…”. Осаждающие тем временем успели наладить артиллерийскую батарею, и принялись прицельно бить по воротам замка, надеясь их высадить. Рыцарь понимал что долго он здесь не продержится, надежда была только на недавно нанятый отряд швейцарцев, способных переломить ход сражения. И когда, сквозь грохот и вопли, он услышал крик дозорного – Идут!!!! Идут!!!, сердце его возликовало. А затем ринулось вниз. Ощетинившаяся колона райслауферов, бодро шла по утоптанной дороге. Джузеппе казалось, что он слышит бой барабанов и команды офицеров, и чувствует как земля дрожит под мерным шагом сотен ног.И ему очень хотелось, чтобы развевающаяся над лесом глеф и алебард чёрная рука герба ди Негро также была лишь игрой воображения….

.

.

.

-Что вы наделали?!?!? – Гаспари был вне себя от злости. Глава нанятых аббатством англичан, временно отпущенных от Белой Роты для работы на архиепископа, спокойно обтёр меч о труп, лежавший у его ног, после чего ответил. –

- Это война, сир. Если вы не знали, тут убивают. – Губы Йорвика разошлись в хищной улыбке.

- Он же сдавался! – Генуэзец в отчаянии посмотрел на труп Джузеппе.

- Мне показалось что он собирается навести на меня порчу. Все знают, что он был колдуном, чему подтверждение его языческий лук. – Один из молодчиков с готовность потряс над головой обломком странного орудия.

- Вы хоть понимаете, что обрекли нас на кровную месть?!?

— Это уже не мои проблемы, а ваши. – Йорвик начал откровенно веселиться, а Гаспари, плюнув под ноги и с ненавистью посмотрев на чёртовых наёмников, ушёл к своим швейцарцам, переманенным им у ди Явона, думая при этом – “Действительно, это наши проблемы. Этот чёртов англичанин закончит работу по контракту, и уедет в Пизу или Флоренцию. А нашей семье теперь придётся боятся каждой тени, а особенно – каждого корабля в Понте, ведь к гадалке не ходи, что эти сучьи каффиане начнут мстить, в первую очередь - нам. И зачем мы согласились на эту авантюру…”.

Над разгромленным замком газарийской семьи взлетал дым, унося с собой к небу души погибших, убивших и смотревших, не разбираясь кто начал эту вражду, и, что важнее, кто её закончит.

.

.

.

Резной нос юркого ушкуя[37] летел по волнам Итиля, отдавшись на волю ветра и течения. Антонио, ухватившись за мачту смотрел вдаль красными от ярости глазами. Позади неслись ещё два корабля, вместивших, кроме ворчавших русинов, часть отряда Едиге во главе ним самим. Алексий – юркий предводитель купцов, согласившихся за звонкую монету как можно быстрее доставить погоню к Сараю-Бату, куда ушёл караван персидских купцов, с товаром купленным у кастильцев в Азаке, хитро поглядывал то на генуэзца, то на Ванко, теребя золочёную серьгу в ухе. Судя по описанию перепуганного насмерть торговца украшениями, которого Ванко затащил в подворотню для более спокойной беседы, среди товара была молодая белокожая красавица, купленная для продажи в гарем одного из владык Исфахана, издревле ценивших рыжий цвет волос. Насчёт статной женщины несчастный татарин ничего не знал, и Антонио его отпустил, компенсировав моральный ущерб. Неописуемым волевым усилием усмирив гнев и отчаяние, юноша обратился за помощью к Едиге, описав ситуацию. Степняк, который и так собирался в Сарай-Бату согласился оказать посильную помощь генуэзцу. Вместе с Ванко они, по старым связям русинского флорентийца, нашли стоявших у пристани купцов, правда, почему то, не имевших товара. Наёмник утверждал, что это честные торговцы, вот только совершенно разбойничий вид помощников Алексия, а также повадки последнего, смахивавшего больше на атамана, чем на степенного купца, могли бы заставить юношу подозревать неладное, но душа его была занята тревогой и жаждой мщения. Он очень боялся, что парсы успеют уйти в море раньше, чем он доберётся до Сарая-Бату, ведь тогда сестру и мать спасти уже будет гораздо сложнее. Погрузившись в мысли он не заметил как сзади подошёл Ванко, степенно почёсывавший бороду. Тот, видимо решив отвлечь нанимателя от тяжёлых дум, спросил –

- Вам, синьор, наверно интересно, как я попал под начало Хоквуда?

Вырванный из раздумий Антонио с удивлением посмотрел на русина, который раньше не распространялся о своей биографии, хоть юношу и снедало любопытство. –

- Да, очень.

- Ну что же…. Вы когда-нибудь были в Ферраре?

.

.

.

Над мраморными колоколами церквей взлетал в небо дым очагов. Милосердное итальянское солнце обливало землю воспетым многими поэтами потоком. На мягком ковре зелёной поляны, примыкающего к стене монастыря Святого Антонио, лежали двое. Белая кожа стройных ножек, воздетая над худой спиной монастырского служки, подрагивала в такт ритмичным стонам. Порхали бабочки, пели птицы, звучала песнь любви слившихся холстины рясы и парчи дорогого платья. Влюблённые, занятые танцем страсти, не заметили тихого писка, донёсшегося из зажатого рта служанки, обеспечивавшей безопасность встречи. Разъединившись и упав на горячую землю, они впились друг в друга страстными взглядами. Крепкие грудки Анжелики ди Сфорцано, 4 дочери одной из богатейших семей Феррары, вздымались втакт колыханию плоского животика, покрытого любовным потом. Послушник монастыря, молодой Ваниссио,(при рождении Ванко), с обожанием смотрел на лицо, как ему казалось, самой Афродиты. Внезапно, взгляд его уловил колыхание в ближайших кустах. Резко поднявшись из помятой травы, он выхватил из-за пояса короткий нож. Анжелика испуганно прикрылась, и начала судорожно звать служанку. Но, вместо ожидаемой Георгии, из кустов вылетели 5 крепких мужчин с перевязанными холстинами лицами. Девушка ошеломлённо взвизгнула, когда на её голове оказался крепкий мешок. Ванко, яростно кинувшийся на обидчиков, всадил кинжал в шею ближайшего разбойника. Но, несмотря на пылавший в душе огонь он понимал, что справиться с переключившими на него внимание взрослыми мужами у него не выйдет. Двое нападавших переглянулись и начали обходить юношу по кругу. Молодой русин, угнанный в младенчестве татарами, выдернул окровавленный клинок из булькающего итальянца. Бросив отчаянный взгляд на утаскиваемую подбежавшим подкреплением Анжелику, он бросился бежать. Позади зазвучали крики погони. Сердце бешено било в виски. Ветки хлестали по веткам. Как загнанный зверь, юноша нёсся по лесу, в направлении предместий, не разбирая дороги. Сзади послышался стук копыт, и шансов убежать почти не оставалось. Внезапно, русин выбежал на поляну. Обитатели поляны, одетые в доспехи, покрытые белыми накидками, удивлённо воззрились на него. Ванко подумал что он погиб, т.к. из-за спины слышались крики торжествующей погони. Но тут, один из белых воинов, что-то крикнул, на незнакомом юноше языке. Над головой русина пронеслись несколько болтов, пущенных готовыми ко всему наёмниками. Погоня, испуганно развернув коней, пустилась в бега. Ну а бело-доспешник, подойдя к юноше, улыбнулся и положил руку ему на плечо.

- Я не знаю кто ты, но мне это не важно. Важно, что тебе, судя по всему, больше некуда идти, малец. Я прав?

Ванко посмотрел в серые глаза Хоквуда, держа руку на окровавленном ноже. Переборов царившие в груди отчаяние и боль, он кивнул, заставив наёмника улыбнуться ещё шире. Над редким лесом понеслись звуки английской речи, обещавшей местным кабакам большую прибыль, а местным деревням, запах дыма, стали и страха.

Глава 12.

Звон песни муэдзина. Звон жестянщиков и кузнецов. Звон невольничьих ошейников. Звон монет и кинжалов. Звон знойного лимана и звон крутых речных волн. Казалось что вся столица улуса Джучи состоит из звона и криков. Антонио стоял на пристани, где молодчики Ванко и Алексия дружно разгружали свои пожитки. Старый Ираклий согнул сутулую спину под тяжеловесным тюком с господскими вещами. Ошалевшая от набора впечатлений Гюйнар влюблённо смотрела на Антонио. Но юноше было не до того. В мешанине парусов, людей и животных он увидел пёстрый косой парус, бело-красных цветов. Не замечая ничего он понёсся в сторону корабля парсов, примерное описание которого он получил ещё в Сарай аль Джедиде. Толкнув пару уважаемых и не очень людей, увернувшись от внезапно выскочившего из-за поворота коня, вырвавшегося из рук торговца, он оказался около приземистого корабля. Глаза генуэзца расширились, а дыхание участилось. По крепким сходням, глядя пустыми глазами перед собой сходила Елена. Медные волосы были зачёсаны на персидский манер, а позади неё шёл лоснящийся жиром евнух, держа жирные пальцы на рукояти крепкой дубинки. Юноша моментально оказался около сестры –

- ЕЛЕНА!! -

Изумрудные глаза удивлённо посмотрели на Антонио, чтобы затем разразиться неописуемым потоком горечи и боли. Девушка зарыдала, прижавшись к брату. Все на пристани удивлённо смотрели на происходящую сцену, а юноша не мог произнести ни слова, из-за застрявшего в горле мерзкого кома… Внезапно, лоснящиеся пальцы рванули девушку за плечо, а тонкий голос прокричал –

- А ну отпусти рабыню господина!!! – Узкие глазки злобно впились в лицо юноши. На свою беду, евнух был слишком туп, чтобы вовремя заметить пылающий в глазах генуэзца огонь. Для Антонио весь мир сузился только до этой руки, посмевшей очернить нежную кожу его сестры. Свинячьи глаза расширились от ужаса, став немного похожими на человеческие, когда на месте некогда здоровой руки появился кровоточащий от ужаса обрубок. Юноша же загородил Елену, направив окровавленное острие прямой сабли в лица оторопевших парсов. Те, испуганно смотрели на молодого иноземца, даже не ругнувшегося, когда кровь запачкала его золочёный халат. Из-за спин потихоньку стягивающегося вокруг Антонио круга послышался хриплый голос незнакомого генуэзцу языка. Вынурнувший сухой старичок, за которым следовал невысокий бородач с резным щитом на спине и кривой саблей на поясе, оторопело уставился сначала на визжашего слугу, пытавшегося зажать хлестающий из культи поток, а потом на свою рабыню, внезапно обзаведшуюся защитником-чужеземцем, а затем что-то визгливо прокричал, указывая пальцем в сторону генуэзца. Толпа становилась всё плотнее и плотнее и на пристани уже было почти не протолкнуться - все хотели посмотреть что будет дальше. Не было видно не русинов, ни Едиге с его сине-халатниками.... Даже стражники, теоретически обязанные присутствовать в таком важном месте, почему то не торопились остановить раскручивающийся кровавый маховик. Разрубленные губы бородача разошлись в звериной улыбке, обнажая больные зубы. Изрубленный шрамами войн и грабежей и обтянутый рассписанной кожей круг вмиг слетел с коренастой спины. Свист разрезаемого блестящим круворотом воздуха затмил даже визг умирающего надсмоторщика. Глаза, наполненные волчьим азартом упивающегося своей силой хищника, впились в лицо генуэзца. Толпа затихла. Бородач кивнул на Елену, и что-то сказал на своём странном языке. Антонио не понял ни слова, но смысл был ясен и так. Стряхнув с калёной полосы капли крови, он встал в стойку. Где-то в далёком угролке его души жил страх. Если ещё три недели назад генуэзца заставили бы драться с умудрённым годами мясником, он скорее всего обмочил штаны. Но теперь за ним дрожащим комком свернулась сестра.... Он не мог отступить. В душе была тишь и покой, и лишь вечные слова:”Мы одной крови” звенели натянутыми струннами восточной арфы. Мысли исчезли, мир ограничился изрубленной сталью кривой сабли бородоча. Кто-то кашлянул, чтобы затем исспуганно вскрикнуть, протирая глаза от пыли, поднятой сорвавшимися навстречу друг другу поединщиками. Пристань наполнилась звоном схлестающихся сабель. В массе людей начались выкрики в ту или другую сторону. Запах крови слился с неуловивым запахом ярости схватки. Стремительный клубок выпадов, финтов и ударов набирал обороты неразличимого для глаза всепоглащающего танца смерти. В задних рядах послышались крики, и вперёд прорвались Ванко и Едиге, раздвигая толпу телами своих молодчиков. Русин дёрнулся было ворваться в бой, но был остановлен Едиге. Тот лишь указал глазами на лежащюю на земле рыжеволосую красавицу, к которой тут же направились несолько бородачей в длинных кафтанах, и начал с интересом следить за боем. Клубок внезапно распался, чтобы обнаружить поставленного на одно колено обманным ударом ноги Антонио и скалящегося перед ним бородоча. Ни Ванко, ни Едиге не успели ничего сделать когда длинный полукруг упал на подставленную грудь юноши. Елена вскрикнула и закрыла глаза руками. Над пристанью повисла тишина. Нарушил её лишь стук выпавшей из волосатых пальцев украшенной самоцветами рукояти, и глубокий выдох генуэзца, на покачивающихся ногах удивлённо взиравшего на сияющюю серебрянным светом святости и порока икону, а также на покрытую щедрой пылью голову бородоча, недоумённо смотревшую в небеса. Юноша подошёл к трупу и поднял кривую саблю. Затем, он обнял сестру, радостно зарыдавшую осипшим голосом когда её ладони от лица отняли столь родные пальцы.... В конце, он посмотрел в ошарашенные глаза Ванко, и на светившееся истинным уважением лицо Едиге, на радостоную личину Михайло. А затем, бездыханное тело осело на землю, окрашивая утоптанную площадку кровью десятков ран.

Глава 13.

В рассвете наполненной ароматом полыни степной красоты степенно поднималось в небо грозное светило, стремясь в объятья всеобъемлющего Тенгри[38]. На холме, возвышавшемся над округой как гора Олимп возвышается над миром смертных, наблюдалось достаточно своеобразное сборище. Пёстрая толпа из чиновников, нукеров и егерей почтительно окружала Великого Хана, восседавшего на резном стуле. Рассветное солнце отражалось тысячами чарующих огней на золотом навершии сабли, на заплетённых в степные “обручи” волосы Тохтамыша. У Антонио нестерпимо болели ноги и рёбра, ещё не успевшие полностью зажить после схватки. Одетый, для презентабельности, в лучший свой генуэзский костюм, он разглядывал утоптанную тропу, мысленно моля Хана дать ему возможность подняться с колен. Рядом, так же почтительно, склонил голову Едиге, правда, не сочтя нужным становиться на колени.После судьбоносной схватки, Ванко с татарским вожаком укрыли генуэзца с сестрой в подворье дома ди Явона. Набежавшие стражники вместе с парсами пытались их остановить, но отстали после того, как Едиге обрушил на них целую тираду непереводимых татарских оскорблений. Юноша, подозревавший что дело тут было не столько в оскорблениях, сколько в упоминании рода татарина, о чём он не преминул спросить последнего. Сокол степи, усмехнувшись в чёрные усы, ответил ему так –

- Шакалы всегда трепещут перед львами. Особенно если эти львы из мангытов[39] и имеют при себе верных нукеров…

Антонио тогда удивлённо воззрился на татарина. Он достаточно долго ломал голову над тем кто же такой Едиге, ведь тот, по непонятной для генуэзца причине, скрывал свою родовую и племенную принадлежность. В итоге он решил, что это один из внебрачных сыновей какого-нибудь родовитого татарина, коих в степи было великое множество и чьи волчьи стаи наводили страх на всех окружающих. Бывало, что какой ни будь отчаянный кочевник даже устраивал налёт на владения Коммуны, сжигая виллы и деревни, исчезая как туман в ночном просторе Дикого Поля. Не зря каждый уважающий себя и свою жизнь человек старался любой ценой получить бесценный участок внутри городских стен Солдайи[40] или Каффы, либо, обзавестись собственным замком, если, конечно, это позволяли средства.[41] Чуть пониженным голосом он спросил тартарского вождя –

- Прошу прощения за такое бестактное любопытство, но вы случаем не приходитесь родственником благородному Балтычаку? – Имя главы мангытского улуса, не раз мелькавшего в отчётах и бумагах, он произнёс с максимальным почтением.

Едиге расхохотался, заставив Антонио удивиться ещё сильнее. –

- Родственником?! Да, к сожалению моего отца, я прихожусь ему родственником!

В душе юноши зашевелился протокольный ужас – он обращался с НАСТОЛЬКО знатным человеком как с простым наёмником! Но татарин поспешил утешить генуэзца, чьи расширенные глаза явно выдали внутренние переживания. –

- Да не беспокойся ты так – переход на ты ещё больше поразил Антонио – в наших отношениях ничего не поменялось! Ты лучше подумай, что будешь говорить Хану, после того как я тебя ему представлю.

Генуэзец действительно задумался. Как ему до этого успели объяснить дело с парсами обретало серьёзный оборот. По законам татар он выходил виноватым, причём глава парсов, надавил на кадия[42] своим личным знакомством с Железным Хромцом[43], отчего судья пришёл в ужас. Было кристально ясно на чьей стороне окажется правосудие. Антонио знал, что имя Тамерлана уважаемо в Тартарии, но он не подозревал что настолько… Внезапный выход предложил несколько дней назад Едиге. –

- Великий Хан хоть и уважает своего учителя[44], но терпеть не может когда имя Тимура ставят над его собственным. Если тебе удастся ему понравиться… В общем, встречу я вам устрою. Благо весь Сарай кишит слухами о тебе…

- Что вы имеете ввиду? – Антонио понимал, что его персона точно станет предметом городских историй, но, чтобы так быстро…

- Не прибедняйся! Каждый в столице уже пять раз успел обсудить “этого колдуна”, перерезавшего целый караван парсов, в отместку за свою убитую сестру. Ты теперь знаменитость. Тебе уже и прозвище придумали – Благонравный Гяур. В столице не сильно то любят поданных Хромца, так что твоё геройство пришлось простонародью по душе.

Юноша ошарашенно молчал. Не входило в его планы становиться героем татарской голытьбы, ой не входило…

- Ну, я пойду. Нужно нанести пару визитов, обновить старые связи…

Хлопнула дверь. Антонио тупо смотрел в стену. Слишком много нового свалилось на него с момента отплытия из Каффы. За эти несколько недель он успел убить как минимум 5 человек, а сабля оказывалась в его ладони чаще чем когда-либо в жизни. Никогда он не видел столько разных языков и народов, столько тканей и металлов… А ведь вырос он в Каффе – городе, где все народы Газарии сплелись в тугой клубок[45]. Он не мог понять нравиться ему Тартария или нет. Мучительно долго оставалось ждать ответа на письма, отправленные домой, мучительно долго оставалось гадать кто из твоих родных жив, а кто кормит червей в сырой земле…

Скрипнули петли, и в комнату вошла Гюйнар. С молчаливого разрешения юноши, она присела на край кровати.

- Господин, ваша сестра… - Промедление, с которым она думал над следующими словами испугало юношу.

- Говори же быстрей, не томи!

- В общем, она всё ещё не познала мужчину – у генуэзца отлегло от сердца – но… Мне кажется переживания временно повредили её разум... –

- Что?! – Антонио не мог поверить. Его сестра – безумна?! Та самая сестра, которая никогда не упускала возможности подначить брата, заставляя его краснеть от злости?! Невозможно.

- Пожалуйста Господин, не сердитесь! Я клянусь, что говорю правду! Она почти не говорит и очень часто плачет… Не знаю, что с ней сделали, но всё её тело покрыто синяками!

- Спасибо Гюйнар. Что-нибудь ещё?

- Господин, я понимаю, что вы чувст…

- Что-нибудь ещё? Если нет, то, пожалуйста, ОСТАВЬ МЕНЯ ОДНОГО. Мне надо подумать.

Когда легонько хлопнула дверь, юноша погрузился в себя. Душу генуэзца сейчас рвали на сотни клочков тысячи демонов. Казалось, что гомон их побоища заглушил цвета и звуки в восприятии Антонио. Он абсолютно не понимал, что ему делать. В диких степях, с безумной сестрой и вероятно мёртвой семьёй – не так представлял он себе своё взросление. Его блуждающая мысль раз за разом перебирала прошлое, пытаясь выяснить ответ на один простой вопрос – Как я сюда попал? И, что не менее важно – Кто в этом виноват?

.

.

.

- Встань, чужеземец.

Спокойный голос хана вырвал Антонио из раздумий. Сжав зубы и почтительно склонив голову, он поднялся с колен.

- Едиге сказал мне, что у тебя вышла какая-то ссора с слугами нашего друга Тамерлана… -Обветренное лицо правителя степей выражало искреннюю обеспокоенность. –

- Скажи мне, что произошло?

- Эти уважаемые люди, если их так можно назвать, держали в рабстве мою сестру чем оскорбили весь мой род! Более того, они попытались отнять её у меня, применив силу! –

- Но, по их словам, первым клинок обнажил ты…

Свита согласно зашумела, но затихла, когда Едиге провёл свои фирменным убийственным взглядом по лицам каждого приближённого Хана.

- Только после того, как этот мерзкий евнух опорочил честь моей сестры, схватив её за плечо!

В глазах Тохтамыша затеплилась симпатия. Но внешне он оставался так же невозмутим.

- Я понимаю твой гнев юноша, но по нашим законам нельзя просто так забирать рабов у их хозяев… Особенно используя колдовство!

Антонио, ожидавший такого вопроса, криво ухмыльнулся. –

- Видимо, эта трусливая свинья настолько сильно меня испугалась, что решила оклеветать доброе имя моей семьи?!? Я клянусь на кресте и фамильной иконе, что никогда и ни при каких условиях не совершал и не буду совершать мерзких колдовских обрядов! – Лицо юноши изображало высшую степень возмущения.

- Но всё же, наши законы…

- Со всем моим величайшим уважением, но Великий Хан, скажи мне, а что говорят ваши законы насчёт похищения благородных девиц?

- Я уверен, что почтенный Ахмат просто не знал, что эта девушка является благородной и свободной.

- Каждый в Тане знает, как выглядит Елена ди Явона, а купил он её именно там!

- Ну что же… Нам бы хотелось услышать твою сестру.

- Она теперь не говорит, после того что они с ней сделали! Неужели на земле Великого Хана возможно такое беззаконие?!

Тохтамыш нахмурился. Толпа зашумела – обвинение было очень серьёзным.

- Я спишу твою дерзость на горячность молодости, юноша. Но в следующий раз я не буду так милосерден! – Генуэзец понял, что хватанул лишнего, и поклонился. –[46]

- Прошу меня простить, Великий Хан.

- Мы поняли твою беду, юноша, и искренне соболезнуем твоей сестре и твоей семье. Но в цивилизованных странах принято слушать обе стороны…

Хан сделал знак рукой и из задних рядов вышел капитан парсов с охраной. Антонио ошарашенно посмотрел на Едиге. Тот ответил ему таким же удивлённым взглядом. План летел ко всем чертям, толпа татар заинтересованно наблюдала за разворачивающимся противостоянием, а небесный сокол зорко следил за бескрайним простором политой кровью тысяч поколений равнины…

.

.

.

Мягкое сияние свечей отражается в изумрудных глазах матери и сестёр… За закрытыми ставнями слышатся разрывы иллюминации, устроенной консулатом для жителей города в честь светлого праздника богоявления[47]. Кубки с пряным вином, яства и украшения. За отцом на стене ярко отсвечивает бесценным лаком фамильный герб на геральдическом щите – Золотой татарский лук в тканом кожаном саадаке на фоне очень чётко выведенных крепостных стен, явно списанных с консульской цитадели Каффы. Елена надела своё лучшее платье, отец облачился в свой самый дорогой шёлковый котарди. Смех и шутки, тосты за здоровье и молитвы за долголетие. Из открытых окон было слышно, как во дворе пируют на специально вынесенных для них столах бедняки и нищие, славя “добрых беев” – так звали каффианские тартаре семью ди Явона. Отец, специально прибывший домой к богоявлению, отдельно распорядился чтобы не делалось различия между мусульманами и ортодоксами, католиками и иудеями. Многоцветная, многоголосая толпа пила вино и заранее заготовленный кумыс.Веселье и радость, свет и любовь. Это был первый раз за три года, когда почти вся семья была в сборе. Только Джузеппе, занятый на очередной войне французской знати с англичанами и самими собой, не смог позволить себе долгий и опасный путь в Каффу. Джованни встал со своего места. Вся семья затихла. Обветренное морской солью лицо засветилось тёплой улыбкой. –

- Сын мой! Вот уже минуло 14 лет как ты появился на свет. – Антонио очень сильно удивился обращению к своей персоне. – Ещё каких-то четыре года, и ты станешь совершеннолетним мужчиной и сможешь официально вести мои дела![48] А пока, я хочу отметить этот праздник в твоей памяти, чтобы ты запомнил меня и мою любовь – ведь я так редко бываю дома… Вносите! – Он сделал знак слугам. Вышколенные до предела, они почтительно поднесли ему нечто длинное и обмотанное холстиной. Отец протянул ему свой подарок. Не веря своему счастью, он сорвал холстину и вытащил их кожаных ножен сверкающий чеканкой боевой клинок татарской сабли. Мать нахмурилась – она не любила, когда её сын брал в руки оружие. Антонио было опустил взгляд, стараясь не смотреть ей в глаза (он знал что обычно за этим следует). Но тут, отцовская рука легла ему на плечо. –

- Сынок, не слушай мать! Она хоть и мудрая, но всё же женщина… Ей не понять сугубо мужских дел.- Чёрные глаза подмигнули сыну. – Это твой первый клинок! На нём выгравирован наш девиз, видишь? Честь и воля! – Джованни засмеялся. – Так вот, носи его с честью, не применяй без нужды. Я понимаю, что с мечом… ну или с саблей в руках кажется, что ты всесилен. Но помни – это огромная ответственность, решать кто будет жить, а кто умирать. От этого решения может зависеть вся твоя жизнь. Ну так не посрами же моего имени! – Отец воздел бокал к потолку. Светящийся от счастья и гордости Антонио последовал его примеру. Бедняки за окном услышали громогласный тост и поддержали его восторженным рёвом. А над каменными кварталами, забитыми шумной толпой, разрывались в небе яркие цветы жизни и счастья, праздника и любви.

Глава 14.

Иоганн фон Клазершлаутц замерзал. Холод проникал в самые глубины его старческого тела, уже встретившего пятый десяток. Бешеный балтийский холод разрывал кольчугу, сковывал руку державшую копьё. Он чувствовал, что это его последний поход, и последняя война. По бокам от него точно так же мерзли в ожидании приказа к атаке силезские наёмники, пришедшие на зов епископа Дерпта. Справа чесал гриву мерина его сын Альфред, наблюдая за стоявшим напротив войском русинов. Висело тяжёлое молчание. За блестящими на морозном солнце островерхими шлемами виднелись деревянный атланты новгородских требушетов, построенных для сокрушения крепких стен Раковора[49]. Иоганн достал из перемётной сумы нательную икону. Глаза наследника расширились, выразив общее удивление. Все воины его отряда знали – если командир достал святыню, то сеча будет тяжёлой. Послышался звонкий горн. Земля содрогнулась под напором тысяч кованых сталью копыт. Отборные части Ордена и Дерпта пошли на прорыв. Засвистели первые стрелы, заорали первые раненые. Зрение рыцаря сузилось до выставившего копья новгородского ополчения. 8 шеренг копейщиков и лучников, высокая позиция…. Казалось, что попытка атаки обречена на провал. Иоганн чувствовал животный страх своих товарищей, каждой фиброй тела ощущал адскую боль сбитых из седел коварными русинскими стрелами. Но он дал клятву и не мог отступить. Несмотря на бушующий в душе ураган он гнал жеребца вперёд, выставив острую пику. И когда первые шеренги ополчения уже готовились принимать вырвавшегося вперёд немца на копья, из глубин объёмных лёгких рыцаря вылетел рвущий барабанные перепонки рёв – ¨GOTT MIT UNS! ¨ Февральское солнце отразилось мириадом солнечных зайчиков от серебряного оклада иконы, ослепив близких к Иоаганну словен. Ясеневое древко сломалось, огласив поляну страшным треском. Тяжёлая туша боевого коня сбила с ног несколько ополченцев. В глазах новгородцев был виден явный ужас перед демонической фигурой на окрашенном кровью коне. На пару мгновений, ничтожную малость, но всё же словене замешкались. Лучники не успели сбить запал атакующей немчуры, копейщики не сумели вовремя собраться. Ряды отборной кавалерии влетели в рыхлый строй как точёный баселард входит в печень зашедшего не в тот район бюргера. Новгородцы задрожали и рассыпались. Конница рвалась вперёд, разнося по обледенелой поляне вопли смерти и ужаса. Впереди уже были видны спины бегущей обслуги осадных орудий и округлые борта телег обоза. В наполненных адреналином мозгах стучало – “Победа и трофеи!”. И никто не заметил, как серебряный оклад иконы окрасился алой кровью от влетевшего в старческую шею тяжёлого болта, и как на фланговых рощах послышался рёв рвущейся к оголённым порядкам врага дружинной конницы Переяславских князей…

.

.

.

Антонио положил руку на точёную рукоять подаренной ему отцом сабли. Свита молчала. Зато капитан парсов разразился длинной речью на персидском языке, явно обращаясь к Тохтамышу. Тот, нахмурившись, выслушал монолог старика, сопровождавшийся жестами и указаниями в сторону генуэзца и Едиге, а затем что-то коротко и резко ответил парсу на том же языке. Тот, ответил ему скороговоркой, уже на татарском, с диким акцентом. –

- Прошу прощения эмир, но я не думал, что на земле поданных Великого Эмира может быть такое беззаконие! Я обо всём обязательно расскажу самому Тамерлану!

Свита рассерженно зашумела. Парс, гордо выставив козлиную бороду смотрел хану в глаза. Антонио был ошарашен – торговец даже не удосужился поклониться! Потом его взгляд скользнул к Тохтамышу и страх обуял его сердце. Он уже видел такой взор – так смотрел телохранитель отца Юсуф на своих противников в учебных поединках. То был взгляд хищника. Спокойный до этого хан моментально преобразился, хоть лицо его и оставалось каменным. Казалось, что он сейчас сорвётся с трона и отрубит голову дерзкому парсу. –

- ТЫ. НАЗВАЛ. МЕНЯ. ПОДАННЫМ?!? – фраза была произнесена тихим, но не предвещающим ничего хорошего голосом. Все окружающие старались исчезнуть из поля зрения хана, но у Антонио такой возможности не было. Парс, до которого дошло ЧТО он только что сказал, попытался было извиниться, от волнения перейдя на персидский. Но было слишком поздно. По одному движению брови, телохранители сорвались со своих мест и вжали купца в землю. Бешеным взглядом правитель осмотрел свиту –

- Надеюсь, послы моего учителя не попытаются защитить этого трупного червя?!?

Никто не захотел и не попытался. Парс отчаянно осматривал толпу. Тохтамыш перевёл взгляд на Антонио.

- Он твой, чужеземец. Хочешь ли ты свершить над ним месть?

Едиге осклабился волчьей улыбкой и посмотрел на юношу. В его узких глазах читалось – ¨Не за этим ли пришли? ¨ Но юноша смотрел на трясущуюся бороду недавнего врага, на непроницаемые лица одетых в шёлк и парчу послов Тамерлана. В глазах поверженного купца был виден животный страх. В честном бою, в схватке тет-а-тет, генуэзец бы с радостью убил это трясущееся нечто. Но ТАК… Нет. Он не мог сделать этого.

- Я прощаю его Великий Хан. Девиз моего рода – Честь и воля. А много ли чести в победе над таким трусом?

Толпа удивлённо зашумела. Тохтамыш, ухмыльнувшись, отпустил Антонио и сестру на все четыре стороны лёгким жестом руки. А вот Едиге он, наоборот, поманил к себе. Позже, когда юноша трясся в седле по направлению к столице, на лице его были видны следы тяжёлой думы. Предмет её был понятен и прост – Что делать? Никогда ещё на плечи генуэзца не валилась такая ответственность, никогда он не находился в настолько безвыходной ситуации. И как выйти из неё он пока не понимал…

Глава 15.

Кисть бобровой шерсти проложила лаковую дорожку по божественному лику, покрывая краску толстым слоем защитной мази. Епифаний, отстранившись от выкрашенной доски, с удовольствием обозревал своё творение. Старческие волосы его поблёскивали в свете лучей, пробивающихся из-за зарешёченных окон тайной мастерской. Старый иконописец занимался своим ремеслом всю свою жизнь. Начал он как подмастерье в монастыре, приютившем сироту после смерти обоих родителей в страшном пожаре. От мальчика, пережившего катастрофу, в которой погибли все обитатели огромного особняка, отказались все. Даже ближайшие родственники не захотели брать на себя заботу о парнишке, желая лишь поскорее прибрать к рукам оставшееся от родителей имущество. Нет, разумеется, все рассыпались в сожалениях и предложениях взять бедняжку под опеку, но… В общем, всем, даже самому 6-летнему Епифанию, было ясно что долго он, единственный наследник всего имущества своей некогда богатой семьи, под такой опекой не проживёт. От тяжёлой судьбы несчастного сиротку спас давний друг отца – настоятель одного из каппадокийский монастырей. Забрав мальчика к себе, несмотря на попытки родичей этому помешать, он дал тому любовь и смысл в жизни, поставив того помогать братьям-иконописцам.В общем, рос Епифаний в окружении красок, кистей, лаков и неуловимого духа святости, всегда витавшего рядом с мастерской. Именно этот дух и пленил душу мастера, навеки связав его судьбу с иконами. Каждый раз, нанося финальные штрихи или просто поднося краски другим мастерам он чувствовал, как незримые очи господни освещали души всех присутствующих, помогая им превращать доски, вымазанные в толчёных минералах, в Лик Веры, наполняющий бытие радостью и спокойствием. В 20 лет он принял постриг с именем Иосиф, в 30 стал самым уважаемым мастером всей Каппадокии. Но когда василевс, обманутый еретиками-иконоборцами, объявил почитание икон идолопоклонничеством, а всех монахов-иконописцев еретиками, по всей империи начались гонения. Разрушались монастыри, сжигались иконы, казнились и истязались тысячи монахов.[50] Епифанию пришлось перейти в подполье, продолжая тайно писать иконы, в надёжно законспирированной мастерской. Смотря на воздевшего персты к небесам Христа, сверкающего засыхающим лаком, он явно осознал – это его лучшая работа. Ничего более великого он уже никогда не создаст. Старость подступала к мастеру, замыливала его зрение, наполняла некогда крепкие руки дряхлостью и слабостью. Он понимал – ещё пара лет, и он вездесущая смерть настигнет его. Но перед этим, он увековечит себя в этом шедевре. Внезапно, со двора донеслись крики. Удивлённый мастер встал со своего сидения, вытирая трясущиеся руки тряпкой. Хлипкая дверь отворилась, и в комнату ворвался свет, глядевший из-за спин стражников… Мастер рухнул в кресло, оттолкнутый сильной рукой, а его ШЕДЕВР схватили грязные пальцы… Из глаз Епифания потекли слёзы. Рука схватилась за сердце, а в разуме стучалась мысль – Не дать, спасти!!! Испустив дикий крик, старик кинулся на стражников. Ярость, сверкавшая в его глазах, испугала их, и они, скрутив буйного монаха, вжали того в пол. Тот ревел как бык и вырывался, когда его длинную бороду, по приказу командира стражи, обмазали маслом и дёгтем, когда его одежду пропитывали смолой. Утих он только когда на его шею, с издевательской усмешкой повесили икону. Но когда на глазах напуганной отары монахов его тело начало гореть, когда над каппадокийскими горами вознёсся мерзкий дым горящей плоти, он начал вопить. Страшный вой ещё долго вспоминали все окрестные жители, присутствовавшие на казни. Стражники, не дожидаясь окончания экзекуции, начали планомерно и размеренно грабить обитель, не щадя никого и ничего. И не видели они, как проезжавший мимо варварский купец, подойдя к телу, смердевшему непереносимым смрадом, сжав нос протянул руку и спрятал что-то за пазуху. Не видели они и как странно блеснули очи Искупители, пропитанные гарью. Не знали они, что своей жестокостью породили на эту бренную землю. А в небо, обитель всех богов, взлетал дым, унося душу старого мастера, оставившего всю боль снизу, в маленьком куске лакированного дерева, которому ещё предстоит сыграть свою в всемерном танце времени, зовущемся историей.

.

.

.

- Ну давайте, мессир, нападайте! – Рыжая борода Ванко разошлась в ухмылке.

- Нет уж, это Вы нападайте! – Едиге крутанул длинной татарской саблей, чья чеканка отразилась в солнечном свете тысячей зайчиков, явно пытаясь отвлечь противника.

На вытоптанной площадке подворья семьи ди Явона двое испытанных сталью и порохом воина кружили, под взглядами смешанной толпы сине-халатников и длиннобородых русин. Началось всё с того что татаре и русины затеяли шуточное противоборство, дабы выяснить – кто же из них сильнее? Это противостояние продолжалось с самого момента знакомства Антонио и Едиге. Состоящая в основном из родовитых нукеров волчья стая мангытского вожака считала делом чести доказать своё превосходство над преимущественно неродовитыми лесовиками. Те, в свою очередь, всеми силами старались не ударить в грязь лицом перед заклятыми врагами каждого русина и литвина. Антонио сначала испугался что оба отряда рано или поздно просто перережут друг друга, но затем с удивлением отметил, что всё чаще начал замечать, как по вечерам представители обеих ватаг спокойно несли вместе караулы и предавались моральному разложению. И вот, этим утром вои затеяли боротьбу. Внезапно, к ней присоединились Ванко и Едиге. Пройдя пару сходов на тренировочном оружии и отметя всех своих противников как скучных, оба воителя наконец то сошлись в бою. Остроты ситуации прибавляло то, что оба пренебрегли защитой и взяли в руки боевое оружие, оголившись для простоты до пояса. Драться сошлись до первой крови. И вот теперь, два полуголых мужчины кружили по пыльному двору. Оба явно не собирались нападать, не изучив противника. Ванко, взявший в руки странное сочетание из кулачного щита-баклера, популярного у латинян, и короткого русинского меча вглядывался в мягкую, будто кошачью, походку Едиге, державшего свою саблю как бы чуть позади корпуса. Внезапно, татарин рванул вперёд, быстрыми и широкими взмахами калёного клинка застилая обзор противнику. Флорентийский русин увернулся от всех ударов, умело маневрируя баклером. Тут же, под восторженные возгласы наёмников, наёмник перешёл в наступление, стараясь отвлечь внимание вожака от широкого лезвия. Но, Едиге, как и его визави, с лёгкостью ушёл от всех выпадов, танцующими движениями отскакивая на безопасную дистанцию от крепкой обороны противника. Пыль, наполнившая воздух, облепила его лицо, и теперь узкие прорези глаз казались глазницами боевого тартарского шлема. Два воина начали плясать вокруг друг друга, обмениваясь короткими выпадами и ударами. Вскоре, скорость их движений начала нарастать, а дистанция уменьшилась почти вдвое. Уже ничего нельзя было разобрать в вихре сверкающей стали, и обе группы поддержки забеспокоились – как бы горячие командиры не зашибли друг друга в пылу схватки… Но когда вихрь распался, на утоптанном круге обнаружились два потных и тяжело дышавших воя. Удивлённые воители заметили – ни на одном из нет следов крови. Внезапно, Едиге расхохотался и протянул Ванко руку. –

- Ну и горазд же ты в пляску клинков, урус! Я будто бы дрался с дэвом в человеческом обличье…

- Да и ты, мессир, настоящий багатур! – Нукеры удивлённо зашуршали, когда их командир никак не отреагировал на фамильярность и заключил флорентинца[51] в объятья.

Умывшись и одевшись, два вожака уселись за стол. Расторопные слуги тотчас подали им питьё и закуски, исчезнув как призрак в ночи, дабы не мешать неторопливой беседе. У двух воителей оказалось много общих тем для разговора – политика, соколиная охота, и, разумеется, оружие. Ванко отстаивал честь европейских орудий смерти, Едиге же доказывал неоспоримое превосходство восточной тактики. -

- Воистину, я не верю своим ушам! Пожалуйста, скажи, что это была шутка… Ты правда думаешь, что какие-то изуродованные луки (так тартарин называл арбалеты, привезённые караваном Антонио из Каффы) могут превзойти дарованное нам самим Всевышним (не до конца понятно, какого конкретно всевышнего Едиге в данном случае имел ввиду)[52] благородное оружие!?

- Но послушай, ты не видел их в действии! Как-то раз под Миланом… - И обсуждение армейских новинок сменилось жизнеописанием обоих воителей. Так пролетели ещё несколько часов, пока наконец, Ванко не обратился к татарину с волнующим его вопросом. –

- А где же мой наниматель?

- Не беспокойся об этом. Утром прискакали из Дворца, Хан пригласил нашего общего знакомого на частную беседу. При дворе уже начали расползаться слухи об “новом любимчике Владыки”. Многим из сторонников Хромца не нравиться, то, что Тохтамыш привечает неверного. Зато многие из истинных наследников дела Великого Хана[53] начинают с интересом приглядываться к нему, видя в нём нового игрока на … кхм… шахматном поле. Благо, уже начали ходить слухи о причине его бегства из Каффы.

- Я боюсь, как бы он не заигрался в эти игры, и не втянул туда меня. Меньше всего мне сейчас хочется попасть в опалу…

.

.

.

- Скажи, чужеземец, что ты собирался делать после того, как стало бы известно кто убил прошлого беклярбека? – Узкие глаза Хана были сощурены, и оттого ещё сильнее напоминали змеиные. Антонио, чьё нутро дышало холодом с самого момента попадания в покои правителя, обречённо промолчал. За тонкой занавесью были слышны звуки арфы, Тохтамыш возлежал на мягких подушках, и с интересом наблюдал за муками генуэзца, чьи рёбра давали о себе знать. Сжалившись над юношей, он хлопнул в ладоши и под седалищем Антонио тут же оказалась небольшая табуретка, генуэзского ,кстати, производства. Молодой купец с трудом выдавил из себя. – Не знаю, повелитель… Всё случилось слишком быстро. – Хан усмехнулся. –

- Будь спокоен, я не собираюсь выдавать тебя роду Кият – они мои кровные враги. Но и защитить тебя просто так я не способен – ты не мой подданый. Особенно учитывая, что послы Коммунны уже прислали мне прошение с требованием выдать тебя на суд… - Сердце юноши упало в пятки, ведь то, чего он так боялся свершилось. Вчерашним вечером он получил письма Иосифа из Каффы и был сам не свой. Ещё бы – подворья рода разорены, сама семья объявлена врагами Коммунны и шпионами Венеции, по всей Газарии активно ищут отца, но тот будто бы сквозь воду провалился. Отступать было больше некуда… Последняя надежда была на великодушие Тохтамыша – единственного человека способного защитить его и сестру от гнева своих бывших сограждан. –

- Зачем же вы тогда меня вызвали, о Великий Хан?

- Видишь ли… Я не люблю предавать тех, кто помог мне, даже по дурости. Но я не хочу сориться с твоими сородичами – мне нужны ваши пушки, доспехи и, что важнее – деньги. Поэтому, у меня есть к тебе предложение. – Молодой человек удивлённо воззрился на Хана. Тот, забросив в рот виноградину, продолжал. –

- Я могу выдать им Антонио из рода ди Явона, крещёного латиняна, подданого коммуны. Но вот Монафеса ибн Яхью[1], верного слугу хана и доброго последователя пророка… Моя честь не даст мне этого сделать! Ты меня понял? – Юноша ошарашенно смотрел на обветренное лицо Тохтамыша. Антонио вдруг понял – от его ответа сейчас зависят его жизнь, жизнь Елены и ещё множество других жизней и судеб. Но вот только что выбрать?! В Каффе его гарантированно ждал суд и смерть, а сестру, в лучшем случае, ожидало пожизненное заключение в монастыре. Рука непроизвольно нашарила рукоять сабли и сжала слоновую кость ТАК, что всю комнату огласил треск. Зрение сузилось до волчьей улыбки Великого Хана, золочёных подушек и ковров. Тохтамыш, видя внутреннюю борьбу на лице генуэзца, продолжил.

- Разумеется, мне придётся отослать тебя на время, пока всё не уляжется, но я готов дать тебе слово, что никто не посмеет тронуть твою сестру, или твоих близких. Твоя кровь станет моей кровью! – Антонио лишь сжал зубы до болезненного скрежета. Тохтамыш, чуя что победа близка, развил свой натиск.

- Я хочу, чтобы ты построил мне флот! Настоящий, морской флот, способный противостоять кораблям гяуров… И в один прекрасный день, ты сможешь отомстить за отца! Давно пора подчинить Каффу ханской власти, но никак не было кандидата на должность князя! И теперь он у меня есть – твои сородичи пойдут за тобой. Или же, ты можешь отказаться и тогда умрёшь, не совершив мести… Выбирай![2] – Юноша посмотрел на Хана. Внутри всё бурлило и кипело, пальцы сжимали точёную рукоять успевшего испить крови клинка, а разум уносился далеко-далеко в глубины душевных смут…

[1] Перефразированное имя главного героя.

[2] Фантазии Тохтамыша не были созданы автором из воздуха – Золотая Орда действительно периодически пыталась заиметь собственный морской флот, дабы прекратить монополию генуэзцев на торговлю в Чёрном Море. Вот только сами генуэзцы с этим согласны не были, и так же периодически жгли новопостроенные корабли татар, не давая тем получить себе пространство для экономического роста.

.

.

.

В маленькой придомовой часовне было тихо. Пара зажжёных свечей озаряли всё вокруг светом божественной благодати. Слышался шёпот материнских молитв и потрескивание толстых фитилей. За окном ревел и бушевал шторм, но здесь не было ничего кроме Бога… и них. Юный Антонио смотрел на сомкнутые веки и огненные волосы Гертруды, переливавшиеся в отблесках слабого света… Не выдержав, он таки заговорил. –

- Маменька… А когда вернётся Папенька? – Немка ненадолго прекратила молитву. –

- Чем больше ты будешь молиться сынок, тем быстрее он будет с нами.

- А разве не Господь наслал эту бурю на нас? – Женщина улыбнулась. -

- Разумеется малыш, всё на земле происходит по Его воле.

- То есть, если Папа утонет, это тоже сделает Бог? – Мама испуганно перекрестилась.

- Что ты такое говоришь, сынок?! Запомни – Господь есть любовь! Нам нужно лишь донести до него, как сильно мы любим Йохан… отца, и тогда он защитит его от всех напастей и невзгод… Так что молись усердно, дитя моё, и папа будет с нами. – Мальчик серьёзно кивнул и принялся молиться. Так они и простояли до утра, бок о бок – мать и сын. Антонио усердно мешал заученные по книжицам молитвы и наивно-детские выдумки, стараясь не заснуть. И у него получилось. За всю ночь он так и не произнёс ни одного звука и даже когда двери небольшой часовенки со скрипом отворились он не отвлёкся – так сильно он был сосредоточен на молитве. Только когда его подняли в воздух такие знакомые мозолистые руки, он насилу выговорил –

- Всё-таки Маменька была права…. – После чего глаза его сомкнулись, и он уснул крепким богатырским сном. Отец вместе с матерью отнесли его в кровать и уложили, не проронив не звука. Только когда они наконец то остались одни, Гертруда уронила голову на грудь мужа и заплакала счастливыми слезами, приговаривая. –

- Йохан, ты всё-таки вернулся…

.

.

.

- Чужеземец! Каков твой ответ?! – Сердитый голос Хана вырвал юношу из пучин прошлого. Антонио понял, что пора делать выбор. Взгляд его упал себе на грудь. Там, выглянув из-за пазухи, светилась серебряным огнём таинственных веков икона, служившая верным нравственным маяком многим поколениям семьи Клазершлаутц. Тяжело вздохнув и поморщившись от внезапной боли в рёбрах, он тихо ответил. -

- Прости меня, о Великий Хан… Но мой ответ – нет. – Тохтамыш, казалось, был ошеломлён. -

- Как?! Ты уверен?! Ты же знаешь, что тебе не дадут пощады!

- Да. Я знаю это, о Великий Хан. Но всё же, мой ответ – нет. – Впервые, в глазах степного волка промелькнуло нечто похожее на уважение. –

- Ну что же… Тогда нам не о чём больше разговаривать. Вон из моего города! – Генуэзец, поклонившись напоследок, вышел из покоев Хана с гордо поднятой головой, а тот смотрел ему вслед, улыбаясь неведомо чему.

Глава 16.

Лёгкий ветер колыхал крепкие стебли молодой степи, блестевших в кровавых лучах восходящего светила. Солнце поливало своей любовью бескрайний простор травяного моря, высокие песчаные стены-берега и крутые волны батюшки-Итиля. Вдалеке чёрным пологом рокотали грозные боги сарацинских степей. Было необычайно душно и тяжело, будто бы сама природа готовилась к очищению. Юркие струги скользили по широкому покрову величественной реки, вспенивая пучины крепкими носами длинных весёл. Антонио стоял носу одного из них, всматриваясь в клубящиеся вдали тучи божественного гнева. Алексий тщетно пытался убедить нанимателя пристать в ближайшей тартарской деревне и переждать бурю, но юноша был твёрд. Даже сейчас он видел маячащие на берегу высокие шапки погони. Взращённый городом мореходов и семьёй купцов, он понимал – гроза их единственное спасение. Если небольшому каравану, покинувшему Сарай-Бату, удастся проскользнуть сквозь буйство стихии, то тогда будет шанс прорваться вверх по рекам, туда, где, по рассказам Ванко и Алексия, находился Великий Болгар, откуда была возможность улизнуть к московитам, или даже, как убеждал генуэзца Алексий, пробраться к некому “Бедному городу[1]”, откуда выдачи нет. Он забрал из Сарая достаточную сумму денег, оставив подворье на попечителя. Обернувшись, юноша встретился взглядом с Ванко. Флорентийский русин ухмыльнулся в рыжую бороду. Точно так же он оскалился на предложение генуэзца разорвать контракт, получив неустойку – в изначальной бумаге не было ничего об ханской опале и прочих опасностях. - “Неужто ты думаешь, что я откажусь от слова, данного твоему отцу? За кого ты меня держишь?!” Вновь обернувшись на клубящиеся в дали сгустки ветра и ярости, он положил руку на рукоять сабли. В голове звучали слова Едиге, сказанные татарским принцем перед расставанием. – “Наши пути расходятся, гяур. Меня призывает к себе отец. Тебе пора бежать от ханского гнева и от мести киятов. Я не могу укрыть тебя – Тохтамыш только и ждёт повода чтобы расправиться с мангытами. Но мои люди ненадолго задержат погоню, дав тебе время дойти до Булгара.” По словам вожака “волчьей стаи” тамошний правитель был его должником, и помог бы Антонио укрыться, а то и переправиться дальше. Юноша как будто бы кожей чувствовал опасность, витавшую над головой, а также нечто новое, неуловимое и … чертовски приятное. Что это было? Внезапно его прошибло молнией, с головы до пят покрывая кожу мурашками. Небо стремительно чернело, набравший силу ветер хлестал по загорелому лицу юноши, буруны пенистых волн, вздымаясь, захлёстывали через борта юрких ушкуев. Ну а Антонио, бесстрашно стоявший на носу корабля и ловивший на себе недоумённые взгляды команды и своих слуг, трясшихся испуганной отарой, смотрел в своё будущее. Туда, где на крыльях ветра улетали в далёкие просторы соколы надежд и мечтаний, где звенела сталь сабель, переплетаясь с слабой плотью, где стучали по травяным просторам копыта верных лошадей и где, посреди неизведанных земель, лесов и озёр вновь реяло в вышине знамя битвы и победы, знамя чести и воли, знамя рода ди Явона.

[1] Имеется ввиду Хлынов, столица вятской вечевой республики. Хлынь, по части лингвистических теорий, является архаичным синонимом слова голытьба.

.

.

.

Кричали чайки, звенели монеты и рабские оковы, рокотала многоголосая речь. На рынке невольников – самом оживлённом во всём Синопе месте, было людно и душно. Через разномастную толпу спокойно продвигалась девушка, чьё лицо покрывала непроницаемая завеса паранджи. Не останавливаясь нигде надолго, она, тем временем, успевала пристально оглядывать продавцов и покупателей, ну и, разумеется, сам товар, понуро переминавшийся с ноги на ногу. Были тут и русые волосы русинов и литвинов, угнанных кочевыми хищниками, и чёрные как смоль волосы персиянок и татарок, изредка попадались даже одинокие лики латинян. Она не знала зачем сегодня пришла на рынок. По всем законом разума ей надлежало сидеть на подворье приютившего её торговца, чьей давно пропавшей племянницей она сказалась. Добродушный купец, не имевший живой родни, безумно обрадовался появлению родственной души и уже собирался выдавать девушку замуж. Айгуль было это на руку – полученные ей в Каффе указания требовали от неё надолго укрыться, желательно, где ни будь недалеко от владений осман. Тонкие пальцы непроизвольно погладили живот, где зрел не так давно обнаруженный плод. Наивный гяур, к которому она, неожиданно для себя, очень сильно привязалась (настолько, что было даже обидно подставлять его семью) всё же оставил ей кое-что на память. Девушка вздохнула и остановилась у одного из помостов, откуда с молотка уходили несчастные невольники. Понаблюдав за тем, как за безмозглый метал продавались души и судьбы живых людей, она уже было собиралась уходить, когда взгляд её задержался на маленьком мальчике двух лет, испуганно стоявшем на досках. Острый взгляд уцепился за чёрные волосы и очень, очень знакомый профиль малыша… В душе заворочалось что то, как ей казалось, забытое навек. А пальцы сами потянулись к кошелю, против воли хозяйки навеки сплетая её судьбу с чужим латинским родом…

Небольшое послесловие от автора.

Дорогой читатель. В данный момент ты дошёл до конца первой книги, моего, судя по всему, ещё не законченного цикла. На этих страницах лежит мой многомесячный труд. Надеюсь, тебе понравилось это путешествие в грозный 14-тый век. Я постарался перенести его на страницы и оживить, настолько, насколько на это способен молодой писатель исторических фанфиков. В будущем ты увидишь новые приключения молодого итальянца на просторах азиатских степей и лесов, а возможно, и в горячих песках далёких пустынь. Кто знает, куда его ещё заведёт нелёгкая судььба? Ну а пока, я хочу поблагодарить:

Бета-ридера, редактора, чьи советы и поддержка не дали мне затухнуть и бросить перо, и чью помощь с источниками и литературой невозможно переоценить – Ивана Зернова, чемпиона России по СМБ в номинации щит-меч, студента ВШЭ и организатора волонтёрских археологических корпусов, грозы ленивых фехтовальщиков, человека, послужившего прообразом для одного из основных персонажей сюжета.

Человека который дал мне, и многим другим молодым писателям, мотивацию для творчества, и без чьих творческих стримов не было бы этой книги - Василия Гуркова(ака Комнатный Рыцарь ака Гномий Король), повелителя гусей и деревянных лошадок, Директора Ролевиков, главу клуба ЧВК Ледерман и просто хорошего человека.

Своих родителей и брата, помогавших и поддерживавших меня на протяжении этих месяцев.

Человека, послужившего прообразом одного из второстепенных персонажей и в целом поддержавшего меня в моём творчестве. – Михаила Королёва, глава некрасовцев всея Рагнарька

Весь состав клуба Рагнарёк, который поддержал меня по ходу моей деятельности.

Всех моих знакомых и друзей.

Ну и разумеется, читателей – тех, для кого создавалось это произведение.

Огромное вам всем спасибо!

[1] Контрандо – районы города, в случае Каффы(нынешн.Феодосия), этнические и цеховые

[2] Массария – бухгалтерия консула Каффы, массарий – глава массарии, можно сказать глав.бух.

[3] Котлами в то время назывались караваны русинских купцов

[4] Азов

[5] Один из близких к Каффе крымскотатарских городов

[6] В реальности, провизором, то есть одним из заместителей консула Генуи в Каффе(Современная Феодосия) был некий Гуирардо Леардо, но я взял на себя смелость немного отойти от источников, как и в случае с смертью Мамая.

[7] Казарией/Газарией(Gasario лат.) генуэзцы называли донские и волжские степи, а также Крым(в основном, восточную его часть, западная именовалась Готией). Также, иногда, так именовали Золотую Орду

[8] Тут имеется ввиду легендарный сэр Джон Хоквуд, верховодивший отрядом наёмников, который позже станет известен как Белая Рота. Этот отряд действовал в основном в Италии, в период с 1361 по 1380-е года. Известен благодаря своей поразительной жестокости и череде громких побед. Громил Флоренцию, Тоскану, Пизу и т.д.

[9] В раннем средневековье скандинавы (как, в общем то, и все остальные) даже будучи крещёными, зачастую оставались язычниками, особенно в вопросах уважения к чужим богам

[10] Иначе говоря, викинги.

[11] Баскак – наместник хана, сборщик налогов на этой территории

[12] Джучи, в переводе с монгольского – гость. А также, именно так звали сына Чингисхана, чьим улусом, собственно, и являлась Золотая Орда. Учитывая, что Джучи был рождён женой и любовью Чингисхана Борте после более чем 2-х летнего пребывания в плену, можно понять, что у Темучина (имя Чингисхана) было чувство юмора.

[13] Два города, находившихся на месте нынешнего Азова. Один генуэзский (отнятый ими у венецианцев), другой татарский.

[14] Дымоход в юрте

[15] К этому времени, основным способом боя степняков был охватывающий удар тяжёлой конницы, при поддержке легковооружённых конных лучников

[16] Одно из названий половцев

[17] Одно из ответвлений монгольской группы народностей

[18] В 1241 году под Легницем монголы царевича Байдара разбили армии феодальной Силезии, Польши, Моравии, Малопольши, а также сборный отряд тамплиеров, тевтонцев, госпитальеров и немецких наёмников. Монгольские нукеры вышли к границам Священной Римской Империи.

[19] Совет Общин (название немного изменено) – совещательный орган при Консулате, в который входили представители основных общин города – армянской, греческой и татарской. Сам состав населения Каффы был максимально пёстрым, от русинов до кастильцев, но самые важные общины были перечислены выше.

[20] Налуч, чехол для лука вешающийся на пояс

[21] Конкретный титул – авторское допущение

[22] В переводе с греческого – Гостеприимное Море. Сейчас называется Чёрным Морем.

[23] В описываемое время шла очередная война Генуи и Венеции, в ходе которой, Генуя, при поддержке Священной Римской Империи, блокировала Венецию как город и как порт, правда, не сумев развить успех.

[24] Кастилия – одно из испанских королевств данной эпохи.

[25] Фальшион – рубяще/режущее оружие, больше всего походит на тесак с длинным лезвием. Баклер – маленький кулачный щит. Сочетание вышеописанного вооружения было чрезвычайно популярно в эту эпоху (1380-е года).

[26] Флаг Венецианской Республики. Для справки флаг Генуэзской Коммуны – высокий красный крест на белом поле.

[27] Остров прикрывающий проход в гавань Венеции. В описываемый период там был заблокирован флот Пьетро Дориа, составлявший основную часть флота Благословенной Коммуны, правда, вместе с почти всем флотом Святейшей Республики Венеция.

[28] Таким образом генуэзцы, чьим любимым занятием была дифференциация по различным признакам с неизменной резнёй в виде результата(даже по меркам средневековья масштабы впечатляют, за период 1257-1528 в Генуе было три гражданские войны и более 70 попыток переворотов, из которых около 40 были удачными, и всё это даже не учитывая бесконечные восстания знати и крестьян, а также постоянные интервенции и оккупации со стороны соседей), называли новообразовавшихся богачей, противопоставляя их старым патрициям.

[29] Газарией генуэзцы звали восточный Крым, а западный звался Готией.(В честь всё ещё проживавших там готов) Также, Казарией иногда могли называть регион причерноморских степей в целом.

[30] Волга

[31] Персов

[32] Ударение на последний слог. (На всякий случай)

[33] Крепкий самогон из молока, типичный напиток степных жителей(в основном, монголов)

[34] Другими словами – Иисус Христос сын Мариам(Марии)

[35] Вообще, для избежания возможной путаницы, автор вынужден подметить важный момент –

В Каффе говорили на десятках языков, но основой общения между различными общинами служил скорее всего модифицированный итальянский (лингва франка).

[36] Куттенберг, он же Кутна-Гора, один из важнейших и крупнейших городов средневековой Богемии(Части современной Чехии).

[37] Речное плоскодонное судно, использовавшееся на Руси до 16 века. Дало имя “корсарам русских рек” средневековья – новгородским (а потом и вятским) ушкуйникам.

[38] Бог неба, либо Небесный дух. Главный бог в монгольской мифологии, являющийся выражением всех природных сил.

[39] Мангытский(ногайский улус) – автономное вассальное формирование внутри Улуса Джучи. Кочевья мангытов находились в междуречье Волги (Итиля) и Урала (Яика), центром улуса являлся важнейший торговый город Сарайчик. Будущая основа Ногайской Орды, возникшей после развала Золотой Орды.

[40] Судак и Феодосия

[41] Крымские горы сохранили достаточно большой объём генуэзских и феодорских(княжество Феодоро) укреплений. Близость степи и не очень тёплые отношение друг с другом побуждали последних к ускоренному строительству, в том числе и частному. Известны генуэзские нотариальные акты судьбищ за замки как в Крыму, так и в более неожиданных местах, к примеру, в Южном Поднепровье.

[42] Арабский институт наместников/судей, воспринятый татарами примерно в 1350-х годах.

[43] Одно из прозвищ среднеазиатского завоевателя и гос.деятеля Тамерлана(Тимура). В описанный период он считался союзником Тохтамыша, ведь помог ему взойти на престол Золотой Орды. Прозвище же он получил за особенности походки – в юности, по старой степной традиции, он получил стрелу в колено и всю жизнь хромал, что было подтверждено во время изучения его скелета учёными в 1941 году.

[44] Долгое время Тохтамыш жил при дворе Тамерлана, и считался его подопечным/учеником.

[45] Именно это, кстати, стало основной причиной интереса автора к Каффе. Одно из самых необычных мест, которые я когда-либо изучал.

[46] В реальной Каффе действительно царил дух интернационализма. По городским законам, несмотря на веру жителей, все были обязаны отмечать христианские праздники (ну или как минимум не работать в это время). В разряд христианских праздников также включались григорианские и просто ортодоксальные даты. Ну и мусульманские священные дни тоже считались общегородскими выходными. Иудеи такой чести не удостоились за счёт своего маленького количество. Действительно, Каффу можно назвать одним из самых весёлых городов средневековья.

[47] Допущенная автором историческая вольность (наравне с смертью Мамая и разбойным бытием молодого Едиге, а также существованием самой семьи ди Явона). Первые упоминания о фейверках в Каффе относятся ко второй четверти 15-го века (как раз в качестве устроенного консулатом развлечения на праздник). Но, с позволения читателей, я отойду от достаточно своеобразной исторической правды, в пользу видоизменённой её версии. К сожалению, я не додумался написать об этом раньше – но мои произведения написаны по мотивам реальных событий, но никак не являются энциклопедией жизни 14 века.

[48] По генуэзским законам совершеннолетие наступало в 18 лет(что для средневековья, особенно 11 века, когда, был утверждён этот закон(тут автор может ошибаться), очень даже либерально), что, насколько мне известно, касалось обеих полов.

[49] Имеется ввиду Раковорская война 1268 года. Началась по причине конфликта новгородцев и датчан из-за города Раковор(Раквере, либо Везенберг). Копившиеся с момента Чудского Побоища противоречия выплеснулись наружу и на стороне датчан выступил епископ Дерпта, Ливонский орден и местные эсты. К Новгороду присоединились псковичи(под командованием легендарного Довмонта, тверичи и переяславцы. Две армии сошлись у Раковора 18 февраля 1268 года. Как любили говорить русские летописцы – И бысть сеча люта.

[50] Речь идёт о ереси иконоборчества и гонениях на идолопоклонников в Византии, начавшейся при правлении императора Льва 3 Исавра.

[51] Автор принял решение изменить происхождение персонажа с француза на флорентинца, что гораздо лучше гармонирует с его предысторией. Надеюсь, читатели меня простят.

[52] Автор хоть и не является специалистом по религии и истории Золотой Орды (Улуса Джучи), но, по его сведениям, в четырнадцатом веке большая часть татар совмещала тенгрианство и ислам в достаточно причудливой форме синкретизма. Благо, с момента принятия ислама ханом Узбеком(Озбеком) прошло не больше 70 лет.

[53] В данном случае кочевник до мозга костей Едиге имеет ввиду Чингисхана. В данном случае, под таким странным определением персонаж имеет ввиду родовую татарскую аристократию из ак-орды.

[54] Перефразированное имя главного героя.

[55] Фантазии Тохтамыша не были созданы автором из воздуха – Золотая Орда действительно периодически пыталась заиметь собственный морской флот, дабы прекратить монополию генуэзцев на торговлю в Чёрном Море. Вот только сами генуэзцы с этим согласны не были, и так же периодически жгли новопостроенные корабли татар, не давая тем получить себе пространство для экономического роста.

[56] Имеется ввиду речные пираты ушкуйники, на тот момент почти что безраздельно властвовавшие на водах Волги, Камы и Оки и имевшие свою вечевую республику со столицей в городе Хлынов(он же Вятка, он же Киров)