Путеводитель по тёмной комнате собственной души

Кресло давно скрипело протестующе, поскуливало, как живое, каждый раз, когда Лёша менял позу. Но менять позы он не любил. Любил он лежать. Лежать, смотреть ютуб, курить в форточку и иногда листать ленту в поисках работы, которая бы не требовала «вставать с кресла» и «выходить из дома».

Жена, Света, ушла полгода назад. Забрала детей — двух девчонок, пяти и семи лет — и уехала к матери. Разговор был коротким и ужасным своей бытовой прямотой.

— Ты нас не кормишь, Лёш. Я замужем не за тем, кто приносит три копейки и считает себя поэтом-айтишником. Ты даже айты не знаешь. Ты просто толстый мужик, который сидит у меня на шее.

Она говорила это спокойно. Уставше. Без истерики. И это было страшнее всего.

Сначала он обиделся. Потом разозлился. Потом снова обиделся. А потом наступила пустота, которую он привычно залил «Дошираком» с майонезом и новым сезоном какого-то сериала про зомби.

Инфантильность — это не когда ты не хочешь работать. Это когда ты искренне веришь, что мир тебе должен, а ты никому ничего не должен.

Лёша жил по принципу «как-нибудь само рассосётся». Деньги заканчивались — звонил матери. Мать, пенсионерка, отдавала последнее, потому что «сыночек». Сынок в свои 34 воспринимал это как данность. Он был убежден, что он особенный. Что он просто «не нашел себя». Что его таланты (игра на гитаре трех аккордов и умение цитировать «Бойцовский клуб») однажды оценят по достоинству.

Жир был не просто физическим. Жир был ментальным. Он обволакивал мозг, не давая мыслям о будущем пробиться к сознанию. Будущее было страшным. В будущем надо было что-то делать. А делать не хотелось. Хотелось, чтобы Света вернулась и снова готовила борщ, пока он рассказывает ей, какой дурак его начальник (которого он, кстати, послал и уволился сам, потому что «начальник — быдло»).

После ухода жены он стал следить за ними в соцсетях. Света похудела, стала краситься и куда-то ходить. Девочки улыбались на фото. Без него. Им было хорошо без него. Эта мысль была самой невыносимой. Он не был тираном, он не пил, не бил их. Он просто был пустым местом. Фантомной болью в спине, которая перестала болеть, как только он исчез.

Однажды ночью, в три часа, он осознал, что сигареты кончились. Магазин закрыт. Денег на заказ нет. Кресло скрипнуло, когда он дернулся. Выйти на улицу? Сейчас? В холод? Он посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Расплывшееся лицо с отеками, сальные волосы, растянутая майка с пятном от кетчупа.

— Ну и кто ты? — спросил он у отражения.

Отражение промолчало. Наверное оно редко отвечает на вопросы, требующие мужества.

Он вернулся в комнату, включил старую игру на телефоне и заказать сигареты всё-таки не смог. Вместо этого он открыл сайт с вакансиями, покликал по заголовкам «Менеджер», «Оператор ПК», «Курьер», зевнул и закрыл вкладку.

«Завтра», — подумал Лёша. Завтра он точно начнет новую жизнь.

Завтра наступило. Кресло скрипнуло. Лёша перевернулся на другой бок.

Жирный инфантильный мужик остался лежать в своем коконе из лени, обид и нереализованных амбиций, пока мир за окном жил своей жизнью — той самой, в которой его жена больше не варила борщ, а дети росли без отца. И в этом коконе было тепло, душно и очень, очень одиноко.

Лёша не купил сигареты. Он просто просидел до утра, тупо глядя в монитор полузакрытыми глазами, а когда за окном посветлело, провалился в тяжёлый, мутный сон прямо в кресле.

Проснулся в пять вечера. Затекшая шея, сухость во рту, вонь изо рта такая, будто кошки нагадили. Он пошарил рукой по полу в поисках кружки с остатками чая, нашёл, отпил — на дне уже что-то плескалось с плёнкой. Выплюнул обратно в кружку. Поставил на пол.

Телефон пискнул. Мать: «Сынок, я суп сварила, принести?»

Он набрал: «Не надо, я сам куплю». И тут же забыл.

В холодильнике было пусто, если не считать засохшего куска сыра и открытой банки тушёнки с белым налётом сверху. Лёша поскрёб налёт пальцем, лизнул. Вкус был как у металла. Он выкинул банку в ведро, которое уже не закрывалось от переполнения.

Надо было заказать еду. Но для этого надо было встать, найти карту, ввести пин-код, ждать курьера, открывать дверь... Он положил телефон экраном вниз и закрыл глаза.

К вечеру он всё же нашёл в шкафу пачку старого печенья, которую мыши (или тараканы?) не тронули. Запил водой из-под крана. Вкуса он не чувствовал.

Мать приходила раз в неделю. Приносила пакеты с дешёвыми продуктами: макароны, картошка, лук, иногда кусок курицы или пачка сосисок. Лёша кивал, бурчал «спасибо» и сразу уходил в комнату, чтобы она не видела, какой там бардак. Она видела. Она всегда всё видела, но молчала. Убираться не предлагала — знала, что он взбесится.

Ей было за семьдесят. Пенсия маленькая, ноги больные, давление скачет. Но сынок же. Сынок — это святое.

Однажды зимой она не пришла. Лёша прождал два дня. На третий позвонил сам, но трубку взяла соседка.

— Лёш, ты приезжай. Маму ночью увезли, инсульт.

Он положил трубку и тупо уставился в стену. Надо было ехать. Больница на том конце города. Денег на такси нет. Метро — это выходить на холод, потом идти пешком. Он представил, как надевает ботинки, ищет шапку, выходит небритый с запахом немытого тела на улицу, на него смотрят незнакомые люди, с осуждением... И не поехал.

Через три дня мать умерла. В морге сказали, что можно забрать вещи и документы. Лёша не поехал и туда. Соседка сама привезла ему паспорт матери и ключи от её квартиры.

— Ты хоть на похороны-то придёшь? — спросила она, глядя на него с порога.

— Приду, — сказал Лёша.

Не пришёл. Соседка и ещё две старушки с её двора закопали гроб за свой счёт. На поминках Лёшу не ждали.

После смерти матери пенсия иссякла. Лёша остался один.

Первые два месяца он жил на то, что нашел в её квартире. Тысяч пять наличными под подушкой, потом продал её старый телевизор за три. Хватило на еду и сигареты.

Потом начались долги за коммуналку. Сначала он просто выкидывал квитанции, потом их стало так много, что они завалили ящик и почтальон перестала совать новые. В подъезде стали коситься — из-за двери несло кислым, мусор он выносить перестал, мешки скапливались на балконе, потом и там кончилось место.

Однажды утром (он уже перестал различать дни) Лёша попытался включить чайник — света не было. Отключили за долги. Он посидел в темноте, потом лёг и накрылся одеялом с головой.

Холодно было только первые три дня. Потом привык. Еду, которую можно не греть, он доедал быстро. Потом начал есть сухие макароны, хрустел на зубах. Потом кончилась вода в кране — отключили за неуплату.

Он ходил за водой на улицу, к колонке во дворе. Первый раз вышел за полгода. Люди шарахались. Он не понимал почему, пока не увидел себя в витрине магазина: борода свалялась, лицо серое, куртка в пятнах, и от него, наверное, разило так, что мухи дохнут.

В подъезде его пытались спасти. Сначала участковая приходила — он не открыл. Потом соседка с первого этажа, баба Нина, та самая, что хоронила его мать, стучала кулаком в дверь и кричала:

— Лёша, выходи! Позорище! Люди смотрят!

Он сидел тихо, затаив дыхание. Она уходила.

Потом её сын, здоровый мужик на «Газели», подкараулил Лёшу у колонки.

— Слышь, — сказал он без злобы, скорее устало. — Ты или приводи себя в порядок, или вали отсюда. У меня дети в подъезде живут. Им на тебя смотреть страшно.

Лёша кивнул, опустил глаза и ушел с двумя бутылками воды.

В ту ночь он впервые заплакал не от жалости к себе, а от чего-то другого. От того, что его правда никто не ждет. Ни мать, ни Света, ни девчонки. Никто. Он смотрит на людей сквозь мутное стекло, а они на него — сквозь жалость и брезгливость.

Утром он решил, что надо найти работу.

Работу он искал месяц. Ходил на собеседования, потому что понял — удалёнку без электричества не получить, да и нет опыта и навыков. Но с каждым разом становилось только хуже.

В «Пятёрочку» грузчиком: «У вас нет медкнижки». В охрану: «У вас вид неподходящий». На стройку разнорабочим: «Приходите завтра, трезвым». Он приходил. Ему снова отказывали — то опоздал, то пахнет, то руки дрожат.

Руки дрожали всегда. Он уже не помнил, когда в последний раз ел горячее.

Наконец, один знакомый алкаш с района (такой же, как он, только моложе) подогнал левый заказ: разгружать фуры на оптовом складе за городом. Платили копейки, наличными, без оформления. Лёша согласился.

Он продержался три дня. В первый день он едва дотащил ящик с помидорами до штабеля — спина взмокла, сердце колотилось, перед глазами плыло. Во второй день он уронил ящик, помидоры разбились, хозяин вычел из зарплаты. В третий день Лёша просто не приехал. Сидел дома и смотрел в стену. Телефон разрядился, зарядить было нечем.

Весной он увидел Свету.

Она шла по улице с девчонками. Старшая, Дашка, уже почти с нее ростом, в школьной форме, с рюкзаком. Младшая, Катя, семенила рядом, что-то рассказывала, размахивая руками. Света смеялась. Она была в красивом пальто, с укладкой, похудевшая, помолодевшая.

Лёша стоял у ларька, грел в кармане мелочь на бутылку. Он их заметил сразу. И они его — нет. Они прошли мимо. Дашка скользнула по нему взглядом и отвела глаза. Не узнала. Или сделала вид.

Света прошла в двух метрах. Он слышал запах её духов — дешёвых, но таких знакомых. Она даже не повернула головы.

Лёша хотел окликнуть. Открыл рот и понял, что не может выдавить ни звука. Горло перехватило. Он стоял и смотрел, как они садятся в машину — новую, иномарку, чистую. За рулём сидел мужик в куртке, с бородой, улыбался, обернувшись к девчонкам. Света села на переднее сиденье, чмокнула его в щеку. Машина уехала.

Лёша купил бутылку и напился в тот же вечер. Впервые за много лет он пил не чтобы забыться, а чтобы вспомнить. Вспомнить, как они целовались на этой самой улице пятнадцать лет назад. Как она говорила: «Ты у меня самый лучший». Как он верил.

Лёша умер через год.

Нашли его не сразу. В подъезде запахло так, что жильцы вызвали полицию. Дверь вскрыли. Он сидел в своём кресле. Кресло было продавлено до дыр, из них торчал поролон. Сам Лёша как будто усох — кожа да кости, только живот ещё выпирал, но уже не жиром, а чем-то другим, больным.

Компьютер давно сгорел, монитор стоял черный, покрытый слоем пыли. На полу — горы окурков, пустых бутылок, обёрток. Холодильник открыт, пустой, выключенный.

Смерть наступила от тромба. Сердце остановилось, когда он, по заключению экспертов, просто сидел и смотрел перед собой. В руке у него нашли потухшую сигарету.

Похоронили его за счёт муниципалитета. Соседка баба Нина всё-таки сходила на кладбище — посмотреть, чтобы хоть крест поставили, а не просто номерок. На похоронах было три человека: она, участковый и какой-то бомж, который надеялся на поминки. Поминок не было.

Света узнала о смерти через полгода случайно от общих знакомых. Она помолчала, потом сказала: «Жалко». И больше никогда не вспоминала.

Девочки выросли. Когда кто-то спрашивал про отца, Света отвечала коротко: «Его нет». И это была чистая правда. Его действительно не было — ни в их жизни, ни в памяти, нигде. Лёша исчез, растворился, стёрся, как старая запись на дешёвой кассете.

Осталось только продавленное кресло, которое выкинули на помойку вместе с другим хламом после описи квартиры. Кресло пролежало во дворе три дня. Сначала на нём сидели местные алкаши, потом собаки разодрали обивку, потом приехала мусорка и увезла всё вместе.

Так закончилась история человека, который так и не смог встать с кресла.