Путь

Кай-чен смотрел на растрескавшуюся землю. Казалось, у него под ногами засохшее небо. Только когда земля покачнулась и попыталась сбросить Кай-чена, он понял, что под ним нечто иное. Огромный, закованный в чешую дракон, поднялся с… А откуда мог подняться дракон, если земли здесь не было?

Кай-чен не знал. Однако ему было известно, что в Земле Бестиария законы обычного мира действовали не всегда. Потому он выбрал не кричать или убегать, а дождаться.

И дракон заговорил, пуская волны по своим усам цвета слепившихся в глину рек. У драконов ведь могут быть усы?

– Идешь? К Толковательнице?

Кай-чен дважды кивнул. Он и впрямь направлялся к Толковательнице, способной увидеть и переменить любую Судьбу. Даже ту, что сгинула во тьме… Нет, об этом рано думать.

Как бы то ни было, Кай-чен шел, именно шел к ней. Дети королей приезжали к ее шатру в зачарованных каретах, детей султанов приносили летучие ковры, а иногда и вовсе волшебные рабы, созданные из ветра и тумана. Но сыну прядильщицы придется идти.

Дракон кивнул, полоснув бородой по лицу Кай-чена. Над головой у Бестии вспыхнуло солнце. Чудом не ослепнув, юноша понял, что увидел золотую корону.

– Не знал, что у драконов бывают короли.

Дракон взвился высоко в небо, заслоняя своей чешуйчатой синевой настоящее солнце. Кай-чену стало страшно, но он не мог отступить. Что это за история, где герой поворачивает на первом же испытании?

– Прости, если я оскорбил тебя, – прошептал Кай-чен, почему-то уверенный, что парящий в воздухе дракон его услышит. – Испытай меня! Ты увидишь, я достоин, чтобы попасть к Толковательнице!

Кай-чен уперся лбом в землю…

Нет, не в землю – в небесную чешую. Он все еще стоял на драконе. Тот мог махнуть хвостом – и маленький человек провалится в ничто, затеряется – как сотни других смельчаков, решившихся исследовать Бестиарий.

– Я не испытание. Я не король… Она часто говорит, что я символ, – прожурчал дракон, ласково проводя по затылку Кай-чена кончиком бороды. – Бестолковый человек.

Когда Кай-чен решился поднять голову, дракона не было. Солнце окрасилось в закатный розовый – юноше всегда казалось бессмысленным, что того же цвета были лепестки по весне.

Под ногами, трясущимися от страха, была обычная сухая земля. Первое порождение Бестиария исчезло.

– Всего лишь первое порождение. А я уже испугался. Какое счастье, что матушка с отцом не видят. Как и Эва.

При мысли о прекрасной девушке Кай-чен вскочил на ноги. Он шагал и шагал, а взгляд скользил по вершинам гор, очерчивая их контуры вслед за лучами заката. Кай-чен смотрел на неровные изгибы камня, но видел в них отражение своего пути. «Я пройду испытания, пересеку Землю Бестиария, встречусь с Толковательницей, изменю Судьбу», – повторял он про себя. Мечты норовили унести его в залитое золотым светом время, когда он попадет в иную жизнь, где будет покой и гармония, а значит, и счастье, впервые за годы обид и тайных страданий – счастье!

Но нельзя. Кай-чен низко опустил голову. Ему нельзя превозноситься, пока путь не пройден. И потому его взгляд стал очерчивать трещины в земле, а разум продолжил твердить: «Я пройду испытания, пересеку Землю Бестиария…»

Когда Кай-чена толкнули, ему показалось, что Земля Бестиария обернулась зеркалом и показывает его самого – такого же закутанного в дорожные одежды юношу с шестом. Но приглядевшись, Кай-чен увидел, что у иного юноши в руках не шест, а металлический посох, и носит он одежды из шелка, и лицо его настолько бледно, что даже закатное солнце не в силах расцветить жемчужно-белую кожу.

– Ты тоже идешь к Толковательнице? Ты мой соперник? – спросил Кай-чен, поднимая шест. Пусть он и сын прядильщицы, но отец его был воином, и прежде чем в последний раз уйти на сборы, научил юношу сражаться. И даже если посох противника таит в себе волшебство далеких мест, Кай-чен не отступит. Рано – он не дошел даже до первого испытания.

Путник не ответил, продолжая идти шаг в шаг с Кай-ченом.

– Ты видение? Образ того, каким я стану! – с надеждой выкрикнул Кай-чен.

– Нет… – поспешно добавил он, устыдившись собственной наивности. – Ты не можешь быть мной… Ты предупреждение? Заплутавшая в поисках Толковательницы душа?

Иной юноша остановился. И заглянул в глаза Кай-чену. И поднял фонарь. И кажется, заплакал – или это отблеск пламени затмил его белое как жемчуг лицо.

Кай-чен тоже остановился. Только из-за страха. Он никогда не видел, чтобы юноши в дорогих шелках плакали. Тем более волшебники – сейчас Кай-чен не сомневался, что видит перед собой волшебника. «Если Бестиарий сотворил такое с ним, то что же сделает со мной?!»

Впрочем, Кай-чен был не только сыном воина и прядильщицы, но и сыном мудрого мужчины и сострадательной женщины. А потому быстро осознал, насколько пуста и низка его последняя мысль. И вместо того чтобы бежать или махать шестом, протянул иному юноше руку.

– Не плачь. Поговори со мной. Найдем Толковательницу вместе.

Иной юноша опустил голову, вновь становясь отражением Кай-чена, только из прошлого. Высвободил из шелков тонкую ладонь…

В пальцы Кай-чену скользнул фонарь с изящнейшей резьбой.

А горы исчезли. И иной юноша исчез. И земля тоже исчезла. Кай-чен взмахнул руками, будто мог за что-то зацепиться, будто мог летать.

Разумеется, Кай-чен мог лететь лишь вниз.

Сначала он слышал стук сердца и свист ветра. Позже он услышал свои мысли. Голосами всех, кого он когда-либо знал, они повторяли, насколько самонадеян был Кай-чен, явившись сюда. Неужто он думал, что сможет пересечь Земли Бестиария? Даже могущественные волшебники возвращались из этих мест иными – если возвращались вовсе. И даже если бы Бестиарий сжалился над глупым мальчишкой, незачем было выпускать надежду изо рта. Никто не любит пропитанных надеждой слов – ни короли, ни визири, ни деревенские старосты, ни тем более загадочные обитатели Бестиария, к каковым относилась Толковательница. И в конце концов, неужто Кай-чен мог заслужить прощение, пусть даже опасным путешествием?

Кай-чен ругал себя десятками голосов. Это было легче. Не потому, что он летел в пустоту, а потому, что стыд отгонял страх. Кай-чен очень боялся того, что ждет его, когда полет завершится. Он позволил поносить себя самыми грязными и самыми громкими словами. И за этим гомоном не услышал трепета крыльев.

Когда Кай-чен, наконец, понял, что летит не вниз, но вперед, его уже опустили на землю. Юноша лишь мельком оглядел спасительницу: чернильная кожа, облачное платье и крылья цвета заката – даже сейчас, когда на Земли Бестиария опускалась кристально чистая ночь.

«Интересно, а у Бестий бывает непогода?» – раздался в голове не отвеченный вопрос из прошлого.

Под ногами хрустнуло – порождение Бестиария принесло его на заледеневший луг, где каждую травинку хранил кокон из снега.

– Б-благодарю вас, госпожа ангел! – воскликнул Кай-чен, повалившись на колени.

Спасительница в полном смирения жесте занесла над его головой меч. Кай-чен тоже смирился и склонил голову, а телом распластался на ледяной траве.

Меч упал, и его эфес ударил Кай-чена по пальцам. Хлопнули над головой розовые крылья, и спасительница скрылась.

– О, еще один. Ну, заходи, – раздалось за спиной.

Меч исчез. Как и фонарь – впрочем, его Кай-чен мог выронить во время падения.

А рядом стояла женщина. Ее лицо скрывала расшитая знаками вуаль, пальцы до кончиков укутывали покрытые небесными переливами рукава, а тело…

На тело Кай-чен постеснялся смотреть. В Толковательнице важны только пальцы, тасующие карты Судьбы, и лицо, глядя в которое ты получишь ответы.

– Госпожа Толковательница? – хотя Кай-чен и задал вопрос, он все равно повалился наземь в знаке уважения.

Сверху донесся сухой смешок.

– И у тебя с ушами непорядок. Я же сказала, заходи, а не развались на земле. Здесь грязно.

Кай-чен вскочил. Он почти шагнул вслед за Толковательницей, но остановился. Как ему казалось, вовремя.

– Испытания! Я не прошел ни одного… То есть не успел пройти! И-и путь! Меня пронес через него ангел! Это… Это ведь не считается, я прав? Мне еще рано идти, чтобы смотреть Судьбу?

Из-под вуали донесся новый смешок, еще суше прежнего. «Вот отчего здесь земля растрескалась», – подумал Кай-чен и с трудом сдержал улыбку.

– Запомни, юноша: чтобы получить желаемое, не всегда нужно бороться и страдать. И еще запомни: любое движение – уже путь. Даже если тебя по нему несли. Важно не это. А сейчас заходи.

Кай-чен сглотнул и едва подавил дрожь в ногах. Еще сложнее было заставить их шагать за Толковательницей к шатру. А вернуть мыслям порядок казалось и вовсе непреодолимой задачей.

Однако один вопрос Кай-чен задал. В тот миг Толковательница откинула полог шатра.

– Но если не это важно, то… что?

Впервые за узорной вуалью проступили глаза Толковательницы – невообразимо черные, как самая беззвездная ночь.

– Важно думать. И учиться. А теперь последний раз повторяю: заходи.

И Кай-чен зашел в шатер, пока Толковательница придерживала ему полог закутанными в ткань пальцами.

***

Кай-чен стоял у входа в шатер и с досадой смотрел на рассветное небо. Не из-за цвета – наоборот, он считал, что оттенок весенних лепестков подходит началу дня. Причина крылась в Толковательнице. Хотя Кай-чен и понимал, что она ближе к Богам и порождениям Бестиария, а потому заслуживает почтения, он не мог не злиться.

Уже три дня он не покидал шатра, смиренно ожидая, пока Толковательница разложит для него карты Судьбы. Но за три дня она не коснулась колоды, даже не показала ее Кай-чену, да что там – с того разговора на иссушенной земле слова «карты» и «судьба» ни разу не слетели с ее губ!

– Подойди-ка.

Кай-чен обернулся. Толковательница сидела на подушках. Вуаль была отброшена. Сказать по правде, она сняла ее в первый же день, только ступила в шатер. «Это от ветра и песка», – усмехнулась она, поймав тогда его ошарашенный взгляд.

В руках Толковательница держала пиалу, будто сотканную из зимнего сияния. Над пиалой поднимался пар, своим мерцанием напоминавший первый снег. А в клубах пара кружилась…

Кай-чен качнулся, но удержал себя на месте. Аккуратно опустив полог, он лишь затем позволил себе подойти – быстро, но не чересчур быстро – к Толковательнице.

– Карта Судьбы! Госпожа! Вы! Для меня!

И все-таки когда он начал говорить, разум подвел его. Однако Толковательница не оскорбилась. Только хмыкнула – за три дня Кай-чен усвоил, что сухие смешки были ее любимой формой речи.

Карта упала на подушки, и уже ничто не мешало Кай-чену впиться в нее взглядом. В первое мгновение ему показалось, что он видит ангела. Только в отличие от девы, принесшей его к шатру, у ангела с карты была белоснежная кожа, которую не могла почернить даже ночь.

Но с чего ангелу быть в темнице, где прутьями служили мечи настолько острые, у Кай-чена от одного взгляда на них закололо пальцы? И конечно, хоть юноша никогда бы не осмелился заглянуть ангелу под одеяние, он ни на миг не допускал, что у нее могли быть когтистые лапы, как у создания с карты.

– Это... – Кай-чен сглотнул, и полог шатра задрожал. – Судьба? Та Судьба, что мне нужно увидеть?

Толковательница молчала. Полуулыбка пропала с ее лица.

– Нет? Значит, не его… Значит, мое будущее? Нет, подождите! – приглядевшись, Кай-чен заметил повязку на глазах у существа. – Здесь речь о слепоте! Я чего-то не вижу, верно?

– Ты много чего не видишь, бестолковый мальчишка.

Толковательница отняла одну руку от чашки и опустила в недра шелкового рукава.

– А так? – она бросила на подушки еще одну карту. – Теперь видишь?

Кай-чен смотрел на мужчину – на золотом троне, с золотым орлом за спиной и золотым скипетром в руке, тот казался самым могущественным правителем, который только мог явиться мирозданию.

– Т-триумф? М-мой триумф? – Кай-чен боялся показаться самонадеянным; но Толковательница улыбнулась, и его голос вмиг обрел силу. – Это знак, я понял! Меня ждут… – он вернулся к карте с мечами. – Один, два, пять… Восемь! Восемь испытаний! А потом победа! У меня в руках будет не одна, но все Судьбы! О, госпожа Толковательница, я не…

– Конечно, ты не.

Зашелестели шелковые рукава, и подушки укрыл дождь из карт.

– А вот так? – усмехнулась Толковательница.

Паж, преследующий бабучку в ночном поле. Кай-чен подумал, что это тоже знак: значит, его цель неуловима. И все же он должен…

Фея, несущая волшебные жезлы к залитому светом замку. Кай-чен улыбнулся, подумав…

Отшельники, плывущие на лодке сквозь беззвездную ночь…

Башня, в которую ударила молния…

Одинокая девушка среди…

Меч, усыпанный…

Четырехкрылая…

Монета…

А Толковательница продолжала смеяться.

– Хватит!

Кай-чену показалось, что он одним криком мог сорвать тяжелую ткань шатра и отправить ее в полет по растрескавшемуся небу.

Вот только ничего не изменилось.

«Я ничего не могу, – подумал юноша, впиваясь пальцами в ворс ковра. – Я слаб. Я не могу понять, что хотят от меня карты Судьбы».

– Боги, звери и прочие создания вселенной…

Кай-чен поднял голову. Толковательница подхватила его под локоть и подняла – нет, вздернула – на ноги. Почти как повешенного – Кай-чен слышал, что в колоде Толковательницы была карта с мужчиной, обреченным вечно висеть на дереве.

– На, утешься.

Теплые пальцы Толковательницы сунули Кай-чену карту. Он зажмурился, едва различив кружевной узор вдоль края.

– Открой глаза. И посмотри. Легче станет.

Кай-чен хотел сказать, что не станет. Немного подумав, решил, что вежливее будет ответить, что он не понимает, не готов еще истолковать значение карт.

А в конце концов уставился на картинку, зажатую между ладоней.

Там были двое. Два золотых юноши лежали друг напротив друга, образуя круг. За пределами их тел сплеталось и вертелось разноцветное кружево вселенной.

– Это знак перемен. Светлых перемен, – зачем-то уточнила Толковательница. И зачем-то она сделала голос мягким, как растопленный мед. Как колыбель матери нежно любимому сыну.

Кай-чен кивнул, вложил карту в ладони Толковательницы и вышел из шатра. Сколько бы он ни щурился на солнце, никакие лучи не могли выжечь из мыслей образ двух юношей. Отражения друг друга, равные. Вот только один сверху, другой снизу. Круговорот, который нельзя нарушить. Только сделать оборот.

***

Существо, которое явилось Кай-чену, называлось феей. До той минуты, когда ее крылья, сделанные то ли из соли, то ли из сахара, то ли из нежнейшей пыльцы, затрепетали у него над ухом, юноша видел фей только на картинах и шкатулках – проезжие торговцы порой везли в столицу шкатулки, расписанные сказочными существами. В белоснежных платьях, с белоснежной кожей и крыльями из драгоценных камней, феи казались спустившимися на землю звездами. Старушка-сказительница – мать деревенского старосты – говорила, что так и есть. А еще она говорила, будто феи могут отвести тебя, куда твоя душа стремится.

У феи, порхавшей перед Кай-ченом, было платье цвета тускнеющего заката – или зачинающегося рассвета, а кожа напоминала передержанный отвар чайных листьев. И все же Кай-чен пошел за ней. А как иначе? В руках у феи была волшебная палочка, размерами не уступающая хрупкому тельцу волшебного создания. А за ее кудрявой головкой виднелась золотая пагода.

«И потом, Толковательница меня обманула, предала. Она только смеется, она не станет меня учить, надо искать другой путь, как изменить нашу Судьбу», – думал Кай-чен, пока бежал по солено-сахарным следам, которые оставляла фея.

Однако вскоре след оборвался. Неужто и фея его обманула? Неужто нет для него…

– Возьми.

На голову Кай-чена слетел белый цветок лотоса. Нет, цветок белого лотоса, благороднейшего из всех растений, как говорила мать, украшая очередное полотно распустившимся бутоном.

Юноша поднял голову, чтобы отблагодарить, и отшатнулся. Хотя голос прозвучал тихо, обладательница его – закутанная в пурпур дева – была столь огромна, что могла одним возгласом пошатнуть землю. Быть может, оттого она и шептала – хотя Кай-чен все равно слышал каждое слово: «Бери, не бойся, в нем сила. В нем все ответы».

– В цветке?

Кай-чен покосился на лотос между ладоней. Благородный, прекрасный, но такой маленький и нежный.

В следующее мгновение из-за спины девы в пурпуре выступил золотой зверь. Кай-чен слышал о таких. Говорят, они обитают в далеких землях к югу, где жара настолько велика, что высушивает всякое растение выше травы, а потому ни деревьев, ни кустарника там нет. Но прежде чем Кай-чен вспомнил имя зверя, тот раскрыл клыкастую пасть и рыкнул. В отличие от девы, он не стеснялся быть громогласным.

Кай-чен попятился и решил больше не задавать вопросов. Он попытался найти свою проводницу-фею, но ее не было. А когда оглянулся, исчезла и дева-великанша.

Только грел руки раскаленный добела цветок лотоса.

Будь сильным, подумалось Кай-чену. Откуда пришла мысль, он не понимал. Однако сжал обжигающий ладони цветок и пошел вперед. Он должен был найти фею.

И она нашлась. Точнее, он. Сахарный мальчик с медовыми кудрями завис над ним, осыпая своей сладко-соленой пыльцой.

– Вернулся! – прокричал Кай-чен, чувствуя, как тело от переполняющей радости воспаряет над землей. Еще немного, и он коснется феи, и попросит ее – то есть его – исполнить желание, и не нужна будет никакая Толковательница, все равно она только обманывает и смеется.

Мальчик-фея засмеялся так, что закачалось перо на шапочке. Перо было цвета восхода – или все-таки заката? Первый оттенок дарил надежду, второй символизировал смерть, отчаяние и безвозвратность.

Мальчик-фея, разумеется, ничего не сказал, а только полетел вперед, сквозь рассветно-песочную равнину. Кай-чену оставалось бежать позади. Его ноги накрепко прилепились к земле, едва желая от нее отрываться. Вскоре начали смыкаться и глаза.

«Будь сильным! – напомнил он себе, сжимая в кулаках белые лепестки. – Тебе нельзя ослепнуть! Ради брата ты не можешь…»

В тот же миг смыкающуюся черноту рассеяло рыжее пламя. Мальчик-фея зажег свечу. «Должно быть, прочел мои мысли», – решил Кай-чен, ощущая укол стыда. Прежде всего, за то, что не вспоминал брата раньше. А после – за поступок, вынудивший его отправиться в Земли Бестиария, лишающие если не жизни, то рассудка.

Вперив взгляд в пламя свечи, Кай-чен рванул за мальчиком-феей. А тот продолжала лететь, размахивая волшебным жезлом, и солено-сладкие крупицы срывались вниз, и били Кай-чена по лицу, и кружили у земли волшебным вихрем.

– Б-будь сил-л-л-ьным, – повторял себе юноша. – Б-б-б-будь… Ради брат-т-т-т-та.

Но лепестки пламени все больнее хлестали кожу, а волшебные вихри больше не желали стелиться вдоль земли и поднимались к небу, забирая оттуда живительный воздух.

Вскоре Кай-чен уже не мог говорить, не ощущая вяжущего привкуса на языке. Потом – просто не мог говорить, потому как вихрь не позволял ему сделать и одного вдоха.

Наконец, разум Кай-чена ослаб настолько, что не мог напоминать себе о брате.

И пламя мальчика-феи погасло.

Кай-чен принял это как знак Судьбы и опустился на колени. Стало легче – избитому вихрями и пламенем телу больше не нужно было себя поддерживать.

А когда он открыл глаза – по-настоящему, а не в мире грез, вокруг бушевала песчаная буря.

«Вот и ответ на твой вопрос, брат, – подумал Кай-чен, пока песок резал его кожу и рвал на части одежду. – На Земле Бестиария бывает непогода. И она так же опасна, как и все здесь. Каким же глупцом – нет, слабаком – я был, что…»

Рядом раздался шепот. Кай-чену было слишком больно, чтобы оглянуться. Но он не сомневался, что это Дева Силы, как он ее назвал.

– Оста… оставь… – он пытался выдавить из себя хоть слово. Одно слово, чтобы защитить прекрасное создание, подарившее ему цветок лотоса.

– Вот еще! Не-е-е-ет, раз уж я тебя нашла, то потащу обратно. Вернее, потащимся. Ты крепкий, сам дойдешь.

Теплые, мягкие, совсем не похожие на жгучую бурю пальцы неожиданно жестко сжали предплечье Кай-чена.

– Вставай! Поднимайся, глупый мальчишка!

Кай-чен мотнул головой. У него не было сил.

Увы – или может, к счастью – сил сопротивляться Толковательнице тоже. Она подняла его на ноги и толкнула в спину. Ноги, будто отделенные от воли разума, зашагали вперед. Правая-левая-правая-левая-левая…

Кай-чен споткнулся. Тело с той же покорностью устремилось к земле.

Над головой разразился поток брани, которого юноша не слышал даже от отца. Да что отец, последний пьянчуга в деревне постеснялся бы таких слов.

Но даже этот поток вскоре иссяк. А вихрь уже готов был подхватить и унести Кай-чена. Как во сне, только боли будет больше.

«И все же, если я умру, то и смерть брата…»

Прозвучало последнее ругательство, и к завываниям песчаного вихря прибавился вопль Толковательницы. В переливах гласных угадывался смысл, но Кай-чен не мог его уловить.

Лишь когда в нос ударил аромат персиков и нежных весенних бутонов, а буря утихла, юноша понял, что Толковательница спасала себя.

«Нет! – мысль стрельнула в голову. – У нее не было причин покидать шатер. Она вышла ради меня. Она колдовала ради меня».

– Не… Не на…

– Я уже поняла, что ты хотел сгинуть в песках.

Кай-чен отвернул голову. Песок вдруг показался ему мягкой травой. Он закрыл глаза.

– Завтра мычанием не отделаешься. Заставлю объяснить, с чего тебя на смерть потянуло.

***

Яблоки были красными. «Как кровь», – хотелось добавить Кай-чену, но это было бы ложью. В цвете фруктов, которые Толковательница выложила на тарелку, ощущался свет и чистота.

Даже лепестки роз, которые она кинула в наполненную маслом пиалу, не напоминали ни о чем… болезненном.

И все же Кай-чен водил ногтями по штанам, не в силах заглушить мучительные воспоминания.

– Вот так. Подходящая обстановка для постыдных откровений! – Толковательница хлопнула в ладоши. Как малое дитя. Кай-чен вдруг задумался, сколько ей лет. Старушка-сказительница говорила, что услышала про обитательницу Земель Бестиария еще ребенком. Значит, простым смертным Толковательница не была. Но по сравнению с другими созданиями в ней было слишком много человечности…

– Ну? – Толковательница катнула к Кай-чену яблоко. – Давай, ешь. И рассказывай. Какую Судьбу ты хочешь изменить?

– То есть теперь это вас заинтересовало?

Кай-чен с досадой отбросил фрукт. И даже не смутился. Почти – лишь в последний миг вжал голову в плечи.

Но Толковательница просто пожала плечами.

– Ну да. Признаться, до того я думала, что ты один из избалованных принцев, которые отправляются ко мне по прихоти.

Будь у Кай-чена яблоко, он бы подавился. Или в гневе швырнул им в Толковательницу.

– Разве я чем-то, хоть чем-то похож на принца?!.

– Ты не представляешь, на какие ухищрения они идут. Как только выяснили, что особ благородных кровей я не принимаю, через одного начали притворяться простолюдинами.

– Что, и повадки меняли?

– Нет. Но ты такой дурачок, что вполне подходил под неженку, не видевшую ничего дальше дворцовых стен.

Толковательница не оскорбляла его. Она просто говорила, что думала. Как ребенок. Наивное дитя, которому не терпится услышать сказку. «А может, она все-таки человек? Мало ли что силы Бестиария могут сотворить…»

– Я все еще жду твоих объяснений. – Толковательница кинула в него горстью розовых лепестков.

Кай-чен думал, что если решится рассказать о прошлом, то начнет с детства. Опишет, каким добрым, умным и красивым был его младший брат. Или нет – начнет с того, что их поселение располагалось недалеко от крупного тракта. Большинство останавливались в ближайшем городе. Но некоторые – кто победнее или более охочий до приключений – выбирали ночлег у них. И каждый, буквально каждый из гостей отмечал невероятный дар стеклодува, который брат проявил еще в детстве.

Но Кай-чен начал с возлюбленной.

– Эва с первого взгляда влюбилась в моего брата. Сказала, что он должен был родиться сыном короля, сказала, что у нее на родине настоящий принц и вполовину не так очарователен, одарен и любезен.

– Твоя Эва на слова не скупилась. –Толковательница усмехнулась. – И как скоро они поженились?

Кай-чен мог бы ответить тирадой – или скорее, одой – о красноречии и доброте Эвы. Но что толку? Прекраснейшая из девушек, которой стоило родиться дочерью императора, а не акробаткой, волновала Толковательницу лишь как часть истории.

«Наверное, она не человек. Человек, тем более женщина, должна была проникнуться. А она ждет, когда я доберусь до…» Кай-чен посмотрел на россыпь красного перед глазами. И уставился на циновку. Как назло, и здесь Толковательница успела подстелить новую, плетенную алыми шнурами.

– Они не поженились. Эва была моей ровесницей. – Кай-чен не сдержался, и голос предательски повысился на «моей». – Брат был на четыре года младше.

– Ты гляди-ка. Не только красноречивая, но и целеустремленная. И падкая до детских щечек. – Толковательница засмеялась как ребенок, впервые осмелившийся на скабрезную шутку. – А что помешало, когда твой брат подрос?

Кай-чен принялся считать тростинки в циновке.

Он успел дойти до пятнадцати, когда в лоб прилетело яблоко.

– Рассказывай уже! Что помешало твоей возлюбленной Эве и твоему брату пожениться? Ты по дурости ввалился на церемонию пьяным?

– Я бы никогда!

Кай-чен вскочил с места. Он хотел выбежать на улицу, откинул полог шатра…

Толковательница втащила его внутрь быстро, но песчаная буря успела ударить по глазам.

– Дурак. Вроде взрослый, а такой дурак.

Кай-чен молча тер глаза, скорее заталкивая песок под веки, чем убирая его. Оттого видел он плохо, сквозь водянистую пелену. И когда Толковательница усадила его и бросила на колени карту, черного ворона признал не сразу. Черного ворона, придавившего лапой корону – «В самую пору для принца».

– Эва так часто называла брата принцем, что он захотел им стать, – пробормотал Кай-чен. Ненадолго повисла такая чистая тишина, что он услышал тишайший шорох, с которым сдвинулись одежды Толковательницы.

Наверное, она кивнула.

– И каким талантом он решил заслужить благословение императора?

– Стекло. Из него брат мог создать что угодно – от вазы до бабочки с тончайшими крыльями, на которых проступает узор в виде сердец.

– Подарил Эве в качестве брачного обещания?

Кай-чен кивнул. Дальше мысли путались, картинка не хотела складываться из осколков. А ему нужно было их разобрать. И не порезаться.

– Я знаю, что брат понравился императору. Знаю, что он прошел первый отбор, продемонстрировав свое искусство советникам. А потом, когда он преподносил дар…

Кай-чен склонил голову. Волосы вдруг показались ему тяжелее свинца, и он уткнулся головой в циновку. Вдавился теменем в жесткие прутья, чтобы стало как можно больнее.

– Можешь не говорить дальше. Я знаю, что бывает с теми, кто не понравился. Кому отказали.

– Сейчас их не казнят! – вскинулся Кай-чен.

– Вот как? Что ж, уже хорошо.

Толковательница улыбнулась, словно была ему родной матерью. Юноша вдруг понял, что она перестала ехидничать и говорит с ним серьезно.

Он выдохнул.

Дальнейший рассказ был быстрым, сбивчивым, без пауз. Кай-чен описывал свое замешательство, когда донесли новость о провале брата при императорском дворе: его брат не мог провалиться, сорвать корону с этого принца – принца его Эвы – не смог бы ни один ворон, даже самый черный. Кай-чен процитировал письмо брата, пришедшее днем позже: «Мне жаль. Я не могу вернуться. Прощайте, все. Прости, что подвел, Эва». Он чуть не заплакал, рассказывая про ожидание, заполнившее следующий год, и траур, смывший год последующий. И со стеснением, с самым жгучим и болезненным стыдом, от которого чуть не заскрипел песок на зубах, он признался, как все то время не переставал обхаживать Эву, пока она наконец не склонилась к нему – сперва взглядом, затем умом, губами и, наконец, всем телом.

– Но не душой, – угадала Толковательница. Кай-чен кивнул.

Толковательница молчала долго. Юноша пытался прочесть хоть одну мысль в ее лице, но то превратилось в маску бесстрастия. «Точно не человек. Среди людей лишь императорская семья, благословленная самой Судьбой, имеет дар так отрешаться от земного мира».

И вдруг Толковательница вскочила с места, хлопнула ладонями, и в воздух взвилась новая карта Судьбы.

– Ну ладненько, влюбленный дурачок!

Завертевшись в воздухе, карта опустилась к Кай-чену, задев его угловатым краем. Там, внутри золотого плетения, сидела маленькая фея из соли и сахара и растила десятки цветов со звездами вместо бутонов.

– Фея, взращивающая звезды, – заворковала Толковательница. – Принято считать, что это знак испытаний и труда, которые непременно окупятся.

Кай-чен медленно поднял голову. В нос ударил аромат травы и вишни, дыхание сперло. Он хотел спросить, но боялся спугнуть удачу. Нет. Судьбу.

– Ну чего ты пялишься, будто Повелителя Бестиария увидел? Давай, раскрывай карманы для знаний, если в твоей голове они есть. Буду учить тебя толковать Судьбу!

***

Пустота. Абсолютная, непроницаемая и непрерывная. Так мог бы ответить Кай-чен на вопрос Толковательницы, если бы решился на честность.

Вместо этого он пожевал губу – во рту точно было пусто, даже солоноватого привкуса крови не появилось – и пробубнил:

– Размышление. Период размышлений.

Толковательница хмыкнула.

– И это всё? – не дав Кай-чену вставить слово, она скривила губы в усмешке. – Нет, это лучше, чем молчание или ответ из одного слова, которого удостоились предыдущие карты. Но для настоящего толкования мало. Очень. Так что давай, глаза в карту, мозги в клубок, и выдай мне более подробный ответ.

Кай-чен не злился и не обижался. Несмотря на ехидный тон, он не сомневался, что Толковательница относится к урокам серьезно. Уже шесть дней она просидела с ним над картами Судьбы в попытках растолковать, что кроется за разноцветными картинками. Сегодня седьмой день. А на карте перед Кай-ченом семь рыбок – машут тонкими как шелк хвостами над девочкой-русалкой. Может, это знак, что именно сегодня мрак в его голове рассеется, и он поймет?

А может, это не только знак, но и значение карты?

– Поиск ответа. Надежда, – прошептал Кай-чен. Поднял взгляд на Толковательницу: вдруг она сейчас по-матерински улыбнется и скажет, что он наконец-то прозрел.

– Итого три слова. Делаешь успехи. – Толковательница по-прежнему усмехалась; но все-таки мягче. – Почему ты так решил?

Кай-чен объяснил и продолжил искать в поведении Толковательницы хоть намек на признание. Но нет. Она улыбалась как мать ребенку, но это улыбка наивному ребенку, находящемуся в начале пути.

– Забавно. На самом деле созерцающую рыб русалку считают символом иллюзий, несбыточных надежд, – последние слова Толковательница выделила. – Подводная дева смотрит на добычу, а схватить даже не пытается.

Тихо зашуршали шелка, укутывающие Толковательницу – она подавила вздох. Раньше Кай-чен не замечал этого. «Смотришь, но не видишь. Бери пример с брата, хоть он и младший», – понукала его когда-то мать.

Теперь юноша видел отточенность и сдержанность движений наставницы. Слышал переливы в голосе – мягкие, чтобы не раздражать ухо собеседника, но всегда идеально выверенные под смысл фраз. И слова – нарочито резкие, простые. Не их должен произносить этот голос, Кай-чен понимал это. И тем не менее…

– Что, тоже решил рыбешек повоображать? Выныривай, бестолковый мальчишка, мы еще не закончили с русалкой-мечтательницей.

И прежде чем Кай-чен схватил мысль и аккуратно уложил на полку памяти, чтобы обдумать позже, Толковательница поворошила его темные волосы мягкой ладонью.

– Ну же, мальчик, ты коснулся верного пути, пусть и одним пальцем. Откуда ты знаешь о русалках?

Кай-чен не сразу оправился от мягкого, плавящего мысли касания. Но вскоре заговорил о старушке-сказительнице, вокруг которой по вечерам собирались деревенские дети.

– Кажется, я понимаю, почему здесь речь об иллюзиях. Сказки, фантазии – одно и то же, да? – закончил он. И снова с надеждой. И снова надежда не оправдалась.

Толковательница усмехнулась. Потом дернула головой, будто отрицая собственные слова – еще одно из мельчайших движений, которые юноша научился замечать.

– А еще? О чем еще ты думаешь, если слышишь о русалках?

Кай-чен помотал головой. Он не понимал. Русалок много – восемь или даже десять карт в колоде. За прошедшие шесть дней он видел все. И пусть он ни разу не истолковал карту правильно, но запомнил, что все создания одного рода разные. И общего у них только…

– Море. Соленое, огромное, далекое… Я никогда там не был, только слышал торговцев.

– Тех, что заезжали поглазеть, как твой братик выдувает стекло? … Прости.

Последнее слово было похоже на молнию – явилось неожиданно и прошло сквозь самое сердце Кай-чена. Толковательница поймала его растерянный взгляд и кивнула. Можно продолжать.

– Да. Соленое, огромное, недостижимое море. Непознаваемое. Опасное. Как земли Бестиария. Как Судьба.

– Достаточно. А еще?

«Еще?» – слово вызвало в памяти совсем неподходящую сцену: их первый с Эвой поцелуй. И второй, и третий, четвертый, десятый, мягкие соприкосновения губ без счета и смысла. «Еще, еще, еще, еще», – шептала она, а Кай-чен слушался, думая, что такова ее страсть. Лишь спустя время он понял, что Эва ждала, пока тело старшего брата напомнит ей младшего.

За ту мысль Кай-чен схватился так крепко, что уже через день отправился в Земли Бестиария.

– Значение твоих пунцовых щек истолковать нетрудно. И все же объяснись.

– К-красота. Чистая, нежная, манящая, – Кай-чен вспомнил, как Эва отводила взгляд после близости – после каждой их близости. – И глубина, где таятся секреты, которые узнать хочется, но знать не стоит.

– Ты уверен?

Кай-чен кивнул. И снова посмотрел на Толковательницу, выдерживая и строгий тон, и пристальный взгляд.

Он смотрел на нее, пока тонкие губы не изогнулись в улыбке.

– А теперь собери все эти значения. И попытайся сделать вывод, что значит, что может значить карта с созерцающей рыб русалкой.

Как и в то мгновение с Эвой, Кай-чен почувствовал, что тонет. Но тогда причиной было осознание, острое как осколок стекла. Сейчас наоборот – юноша вновь перестал понимать, чего хочет наставница. И может ли он назвать ее наставницей, или же она по-прежнему издевается над его наивной мечтой, только иначе. Тоньше. Чтобы удар был острым и оттого более болезненным.

Толковательница поднялась. На этот раз она почти не прятала вздох.

– Ясно, слишком сложно. Пока что. Но ничего. Ты поймешь. И освободишься.

«От чего?!»

Кай-чен попытался угадать смысл последних слов, ухватить шелестящий подол. Но Толковательница скрылась за пологом, отгораживавшим ее часть шатра.

– Продолжим завтра, ма… Кстати, а как тебя зовут?

Кай-чен потерял дар речи. «А ведь она и правда ни разу меня не спросила!»

– Разве это важно? – буркнул он. Ответом был по-детски счастливый смех.

– И правда, – добавила Толковательница, выпустив остатки веселья с новым вздохом. – А ты быстро учишься.

«Чему?!»

Но из-за полога уже не доносилось ни звука.

***

Принцесса неловко поджимала колени и постоянно вертелась, пытаясь устроиться поудобнее – или хоть как-то устроиться – на подушках, которые принесла ей Толковательница. Да, могущественная провидица Судьбы сегодня раскладывала подушки, подносила чай и отвешивала поклоны.

А Кай-чен пытался истолковать карту, лежавшую между ним и принцессой.

Значение было ему известно – в какой-то момент Толковательница сжалилась и позволила заучить, что символизируют все карты в колоде.

Вот только говорить прекрасной принцессе, что ее ждет боль, разочарование и страдания, Кай-чен не хотел.

И ладно бы на карте была нарисована грустная русалка или фея без волшебного жезла – придумал бы нечто утешительное или не столь печальное.

Но с карты на Кай-чена смотрел потухший взгляд пронзенной девятью мечами огненной птицы. Как объяснила Толковательница, у этого создания много имен. Цирк, в котором выступала Эва, даже нашил его на эмблему. «Феникс – он похож на нас, трюкачей. Самая страшная опасность ему нипочем».

Возможно, именно из-за сходства с Эвой юноша не решался разбить принцессе сердце. Те же голубые глаза, сравнимые только с речной водой по весне. Та же любовь к ярким нарядам – только его милая Эва могла рассчитывать разве что на вытканные матушкой накидки, а не на отороченный мехом наряд.

– Жар-птица... – прошептала принцесса непонятное слово. Кай-чен посмотрел на девушку, следом на Толковательницу. Наставница еле заметно – не живи он у нее шесть недель, не понял бы – кивнула на карту. Значит, еще одно имя для заколотого создания.

– Да… – Кай-чен вздохнул, но вовремя спохватился. – Странно, обычно эта карта не выходит одна. Здесь нужны пояснения, всегда-всегда-всегда нужны.

Пока Кай-чен перебирал карты, стараясь не рассыпать колоду по шатру, Толковательница поднесла фрукты. Даже не поднимая глаз, Кай-чен догадался, что сегодня его угощают яблоками.

Зелеными. Ярко-зелеными с парой желтых пятен.

– Не тараторь. Медлительность считается за загадочность, – прошептала Толковательница, проходя мимо. Принцесса не услышала за хрустом яблока. «И на том спасибо».

Наконец, из колоды вылетела карта. Одно резкое движение – и между Кай-ченом и принцессой сидит белый кролик в короне. Вокруг него – зеленые поля, вдалеке роскошный замок и огромное белое солнце. Кай-чен выдохнул, и на этот раз не успел сдержаться. Принцесса мгновенно оторвалась от яблока.

– Что? Что там? Ну?!

– Вам предстоят трудности. На пути к процветанию и изобилию, – произнес Кай-чен, стараясь говорить медленно. Однако мелодичности Толковательницы ему не добиться. Впервые он задумался, что, быть может, ее манера речи продумана, даже когда она ворчит как старая торговка.

– Но мое царство и так процветает, – захлопала глазами принцесса.

За ее спиной наставница одним пальцем коснулась головы. Юноша всё понял.

– Верно. Но трудности будут в вашем разуме. Страхи, ожидания, подавленные чувства.

На последних словах принцесса вздрогнула. Толковательница и Кай-чен одновременно сдержали улыбки.

– Вам многое предстоит прятать в душе, госпожа. Очень многое, – юноша несколько раз коснулся изображения мечей, пронзающих птицу. – Видите? Девять знаков, девять испытаний.

– Целых девять?

– Возможно, и десять. – Кай-чен провел вдоль карты к десятому клинку, лежавшему перед птицей.

Дождавшись, когда принцесса перестанет дрожать, он продолжил:

– Но потом! Потом вас ждет процветание. Счастье, спокойствие – и разума, и тела! Благополучие, заслуженное благо.

Кай-чен сыпал перед принцессой словами, одно другого ярче. Словно ткал ковер, как матушка. Или выдувал фигуру из стекла, как брат. Нет, мать и брат создавали нечто настоящее. Ковры матери устилали полы всех домов в деревне – а сколько уехало с торговыми караванами, и вовсе не счесть. Фигурки брата были хоть и хрупки, но осязаемы – Кай-чен помнил, как болели порезанные об осколки руки.

На его счастье, принцессе хватило покрова из слов. Его губы перестали дрожать, глаза засияли – не так, как у Эвы, но тоже красиво. Когда Кай-чен уже не мог выдумать, как еще описать ее прекрасную судьбу, девушка подскочила и начала кружиться, укутываясь в меха. «В точности как кролик с карты», – умилился Кай-чен.

– Несдержанная дурочка. – хмыкнула Толковательница, когда принцесса ушла. Заметив вопросительный взгляд ученика, она изогнула губы в улыбке. «Сейчас начнет смеяться над тем, как я обманул принцессу. – Кай-чен опустил голову, в которой уже роились оправдания. – Но я не мог иначе, и даже не потому, что она похожа на Эву, просто…»

– Хорошее толкование. Начинаешь понимать суть толкований.

Мысль Кай-чена замерла вместе с телом.

– Как? Какую?

А вот теперь Толковательница смеялась. И вздыхала.

– Ладно, значит, суть ты не понял. Просто уловил. Но раз в твоей голове нашлось, чем улавливать, найдется, и чем понять.

И Толковательница направилась к своему углу шатра, отгороженному пологом. Скроется там, и Кай-чен ответов уже не получит.

Он попытался остановить ее, вопросом, взглядом, касанием, но не смог, не вышло. Она просто медленно шла к своему месту, будто они на церемонии, и там ее ждут регалии. Наконец, Кай-чен преградил ей путь.

– Что я уловил? Что?! Я просто солгал!

– И у тебя отлично получилось. Не первый раз, да?

Кай-чен отшатнулся, и Толковательница скользнула мимо. Он едва заметил, как она быстрым движением вложила в его ладонь карту.

– Подумай вот над этим. На досуге. Глядишь, начнешь не только улавливать, но и постигать.

Кай-чен опустил взгляд и в одно мгновение упал на ковер. На карте девушка в черно-белом одеянии укрывала от яркого мира золотое дитя. Толковать можно по-разному. Но прежде всего это был знак смерти.

***

– Почему вы дали мне карту смерти?

Толковательница развернулась, скрываясь от Кай-чена за темной тканью. До того ее наряд всегда был светлым – белым и золотым как сахарные феи, розовым как восход и лепестки вишни, оранжевым как…

Впрочем, какое значение в том, что она вдруг закуталась в иссиня-черные одежды? Главное, что она пять дней как перестала отвечать на вопросы.

– Вы что-то видели в моей Судьбе? В Судьбе брата? Вы…

Юноша запнулся, не зная, как продолжить. Толковательница бросила на него короткий взгляд темных – темнее черной ткани – глаз, а потом тонкий профиль скрылся за капюшоном. Кай-чен только успел заметить рыжую как полуденное солнце подкладку. «Может, ее одежда – тоже знак?»

– Я принесу танжеринов. А ты встреть просителя, – произнесла она, повелительно взмахнув рукой. Как будто не собиралась изображать покорную служанку при молодом Толкователе.

Кай-чен злился. А еще боялся. Карта смерти. Не боль, не разочарование, не наказание. Смерть.

«Надо заставить ее заговорить. Но как?» – не успел юноша задать вопрос, как в голове родился ответ. Глупейший, безусловно, но разве Кай-чен когда-либо поступал мудро?

Он начал рыться в сундуке с вещами. Тот стоял на самой границе принадлежащей Толковательнице части шатра, а значит, если слегка отбросить полог и угрызения совести, мог считаться общим. И юноша вытащил отрез ткани – по-ночному черной с одной стороны и по-полуденному рыжей с другой.

Когда в шатер зашел мальчик с серебряной диадемой на голове, а Толковательница вынесла блюдо с мандаринами, Кай-чен стоял в центре ковра, закутанный в двухцветную накидку.

– Неплохая шутка, – обронила Толковательница, пронося мимо блюдо.

Проситель ждал. А если у просителя роскошный головной убор, он наверняка не привык ждать. Кай-чен жестом пригласил юного принца сесть и опустился на подушки сам, уже тасуя колоду Судьбы.

Карта вылетела сама. Темная – хотя накидка Кай-чена была еще темнее. В центре лицо девушки – королевы или принцессы, но тоже любительницы носить драгоценные украшения на голове. Вокруг ее шеи обвилась белая змея. Во рту – алый лепесток.

Пока Кай-чен пытался решить, надо ли сперва истолковать суровую карту «ночной девы, что заклинает опасность», или все-таки узнать, чего принц хочет, тот уже поднялся.

– Благодарю, – бросил носитель серебряной диадемы, отвешивая изящнейший поклон. Кай-чен заметил, как Толковательница вздернула бровь – даже она удивилась столь скорому уходу.

Кай-чен не решился остановить принца. Только спросил, когда силуэт мальчика на пороге шатра осветило жаркое солнце:

– Вы уверены, что правильно поняли карту? Я мог бы вытянуть пояснения…

– В том-то и дело. Эту карту вам не пришлось вытягивать. Она сама ко мне пришла, – ответил принц необычайно серьезно – словно в теле ребенка скрывался разум старика. – И в ней всё, что я должен был увидеть.

– Но…

Но полог уже опустился, навсегда отделяя судьбу принца от Судьбы Кай-чена.

Толковательница меж тем вытянулась на подушках. Она тихо смеялась. Юноша бросил на нее недовольный взгляд.

– Ну что за кислый вид, съешь вот танжерин, они сладкие, – она бросила ученику рыжий фрукт. – К тому же он прекрасно, я бы сказала, безупречно подходит к твоему наряду.

– Как и к вашему.

Однако фрукт Кай-чен не выбросил. Наоборот, принялся счищать тонкую кожуру – маленькими, похожими на лепестки кусочками.

Толковательница следила за ним, он знал. Чувствовал ее взгляд, как ощущают легкую вуаль. Кай-чен подарил такую Эве – в знак будущей свадьбы. Тогда он еще надеялся, что она сможет забыть о брате.

Перед глазами снова вспыхнула уносящая золотого ребенка смерть…

– Скажите, мой брат мертв? Или это меня ждет смерть за… предательство?

Кай-чену хотелось смотреть куда угодно – хоть в сердце песчаной бури, хоть в глаза огромному льву – наконец, он вспомнил, как назывался зверь девы силы. Куда угодно, лишь бы не в лицо Толковательнице. Однако он должен знать. Поэтому Кай-чен решился и поднял взгляд.

– Так вот, об этом благородном юноше и его предсказании, – произнесла наставница так естественно, словно они и впрямь до того говорили именно о выпавшей принцу карте. – Очень удобно получилось, я считаю. Ушел от нас быстро, даже к фруктам не притронулся.

По пальцам Кай-чена потекло что-то теплое и липкое. Сердце пропустило удар. К счастью, в ладони лежал лишь раздавленный мандарин.

– А главное, он преподал нам очень ценный урок. Вернее, тебе. Я-то всё о Судьбе выучила давно.

– Какой урок? – процедил Кай-чен, утыкаясь взглядом в ошметки своего мандарина.

– А ты все еще не понял? – Толковательница с улыбкой положила оранжевую дольку в рот. – Принц увидел в карте то, что хотел увидеть.

– Это я понял.

– Так это и есть урок. Ценнейший, между прочим.

Нехорошее, сковывающее душу морозом подозрение поселилось внутри Кай-чена. «Если то, что принц сам придумал себе толкование для карты – это ценный урок, то… Нет…»

Но часть Кай-чена – та, что помогла ему однажды понять, что Эва никогда его не полюбит, та, благодаря которой он замечал мелкие странности в поведении наставницы, эта часть сжала сердце болезненным «да…»

Кай-чен смял остатки мандарина. Маленький комок, хранящий влагу и сладость далеких мест и тепло его собственных рук. Юноша смотрел на него и представлял прекрасное будущее:

Его брат возвращается к Эве. Юный, живой, счастливый, неотличимый от прекрасного принца. И Эва, в белоснежном как цветы благородного лотоса платье, выходит ему навстречу. И они женятся. Живут долго и счастливо вблизи императорского дворца, в уютном домике на берегу пруда. А душа Кай-чена кружит рядом, незримая и легкая. Счастливая, ведь груз вины навеки сброшен.

Этого не случится.

Кай-чен поднялся, роняя склизкие ошметки на ворсистый ковер. Пусть придется отмывать. Это уже не его дело.

– Вы обманщица. Вы ничего не истолковываете. Просто говорите, что к случаю придется. А посетитель пусть сам додумает. И никакую Судьбу вы изменить не можете!

Был бы стол, Кай-чен ударил по нему. Нет, он бы колотил, пока тот не развалится, а руки не заноют от заноз и бесчисленных ран.

Во рту стало вязко и солоно. Юноша не сразу понял, что глотает слезы.

А следом в ноздри ударил аромат яблок.

– Это так. – Толковательница взъерошила Кай-чену волосы. – Но послушай…

Кай-чен вырвался. Посмотрел на бывшую наставницу, на средоточие своих надежд. «Она не поймет. Можно кричать, бить ее, оскорблять. Она все равно будет считать, что права».

Кай-чен выбежал из шатра.

– Куда ты?!

– Я скажу принцу правду! А он расскажет всем!

Толковательница что-то прокричала в ответ, но юноша не слушал. «И никто-никто-никто больше не придет к вам и не сломает свою Судьбу о вашу ложь!» – мысленно произнес Кай-чен, пока ноги перепрыгивали через трещины в земле, а глаза выискивали следы обманутого мальчика.

***

Кай-чен бежал по иссушенной земле, но чувствовал, будто несется по цветочному полю, огромному, усеянному золотыми цветами. В носу свербело, дыхание тяжелело с каждым шагом, но беды тела будто не волновали разум, и уж точно не вторгались в мечты. «Пусть я не изменю нашу с братом Судьбу, но этот мальчик… И потом, он ведь принц, быть может, той самой страны, откуда Эва родом. В благодарность он может наградить ее… И этого хватит, и она оценит, полюбит меня…»

Здесь Кай-чен споткнулся. Ладони проехались по шершавой земле – от тонких порезов по венам прокатилась волна жгучей боли.

– Какой прыткий юноша! – рассмеялось над головой дитя.

– Принц! – Кай-чен вскинул голову. Взгляд утонул в юбках из золотых лепестков.

Девушка-девочка, фея из сахара и цветов, покровительственно улыбнулась. Она парила над Кай-ченом. Почти как гигантская дева. И фею тоже сопровождал лев. Только как фея была не девой, а ребенком, так и ее лев был не грозным защитником, а любопытным котом.

Однако Кай-чен попятился.

– В-вы… Вы не видели здесь принца, госпожа? Человека, мальчика в короне?

Девочка засмеялась – и Кай-чену послышалось эхо Толковательницы. Интересно, кто из них у кого научился?

– Мальчик? Да, очень прыткий. Такой стремительный – взмахнул рукой, взметнул мои цветы и исчез.

– Ц-цветы?

Кай-чен с сомнением оглядел растрескавшуюся пустошь. Фея засмеялась снова. Смех Толковательницы был лишь отголоском этого перезвона, в котором весенняя оттепель смешивалась с летним ручьем и заканчивалась осенним ливнем.

Фея взметнула золотистые юбки, и из их складок посыпались цветы. Водопад бутонов и лепестков проходил сквозь Кай-чена и оседал на земле сияющим морем. «Они ненастоящие! – догадался юноша. – Волшебные, порожденные воображ…» Он чуть не захлебнулся. Ноздри забило ароматом вишни, персика, яблок и… чем-то еще. Самой сутью зелени и свежести, которая тихим отголоском сопровождает весенние цветы и едва созревшие плоды. Только теперь этот отголосок превратился в громогласную ноту, которая могла бы расколоть землю, если бы та уже не разваливалась.

Кай-чен не заметил, когда начал падать в золотую пустоту. Где-то среди клубов дыма и вороха лепестков возникла сахарная ручка со сверкающим жезлом. Кай-чен попытался ухватиться, но не сумел – увенчанный звездой жезл оказался так же эфемерен как цветы. И даже смех девочки-феи казался ненастоящим – где-то за ним слышался тихий, почти довольный рык льва.

«Я умру… Я умру? Я умру!» – за доли вдоха одна и та же мысль вызвала в Кай-чене ураган чувств. Когда воздух вышел из него, осталось только желание вцепиться в жизнь и не отпускать. Ради брата. Пусть Толковательница и оказалась обманщицей, но наверняка можно что-то исправить. Пойти в далекие страны, где волшебство доступно не только созданиям Бестиария. Раздобыть денег, найти того, кто согласится помочь – если не самому Кай-чену, то его семье или Эве… «Нельзя сдаваться. Это как учила матушка: если нитка запуталась, начни сначала. А отец говорил, что настоящий солдат – лишь тот, кто поднимается после удара».

Воодушевленный, Кай-чен смотрел на золотую пустоту иначе: как на водоем, в котором ему просто нужно найти дощечку, чтобы выплыть. Он представил, как сверкающие волны обретают форму и твердость под его ладонями, схватился…

Ничего. Еще одна попытка – импульс, в котором собралась вся воля юноши…

Падение продолжилось. Упало и сердце Кай-чена. «Я умру? Я умру, – повторилась мысль; а затем изменилась, обдав бураном страха: – Или того хуже: буду падать вечно. Может, именно так и пропадают несчастливцы. Не Бестиарий их пожирает, и не Толковательница в гневе стирает в песок и пепел. Нет, они просто проваливаются в трещину, созданную по капризу феи, и падают, падают, падают, и никакой ангел им на помощь не приходит».

При воспоминании о крылатой деве сердце Кай-чена вновь поднялось. Однако тело продолжало падать, а потому чувства не могли парить долго. И ледяное отчаяние, которому скорее подошел бы холодный металл, а не лучистое золото, сковало юношу.

«Дурак, – вздохнули разом и матушка, и отец, и староста, и его мать-Сказительница, и вся деревня. – Покинул семью, неделями жил бок о бок с обманщицей, сбежал, а теперь сгинешь в бесконечности. Брал бы пример с брата. Или не убивал его…»

– Вы не можете этого знать! Даже я не знаю, а ведь именно я всё подстроил!

– Что подстроил?

Ладонь Кай-чена сжали пальцы Толковательницы, теплые и мягкие даже посреди ледяного зарева.

Ледяного? Кай-чен с удивлением понял, что так и есть. Золотой свет не грел, не обжигал – окутывал безразличной прохладой.

А вот в глазах наставницы-обманщицы горело пламя любопытства.

– Ну, рассказывай, – она крепко сжала ладони юноши. Будто они сидели на подушках в шатре, и она всего лишь не давала непутевому ученику съесть парочку вишен раньше, чем завершится урок.

В носу засвербело, на языке разлилась знакомая сладковатая кислинка. Кай-чен помотал головой. Они падали. А раз Толковательницу это не тревожило…

– Вы можете вытащить нас?

Она пожала плечами. «Зачем еще я бы прыгнула за тобой?» – прозвенело в голове юноши. На миг он подумал, будто у Толковательницы есть дар. Но потом понял, что все иначе. Это у него развилось умение читать ее мысли по жестам и взглядам.

Меж тем Толковательница выпустила его ладони. Усмехнулась: «Не бойся, бестолковый мальчишка, далеко не улетишь». Издала клич, унесшийся ввысь тысячей игл.

Золото сменилось серебром. А после – чернильной тьмой.

С неба спустился ангел. Эта дева носила тугую тунику и штаны – Кай-чен без труда опознал тренировочный наряд воина. Да и меч, огромный и заостренный, под стать пронзающим с высоты глазам ангела, выдавал в ней не спасительницу, а…

А кого?

Когда рядом раздался хрип, Кай-чен понял, что задал вопрос вслух. Но Толковательница не ответила. Не усмехнулась. Не сжала ладонь. Не улыбнулась по-матерински.

Потоки черноты кружили Кай-чена словно тряпичную куклу – мать часто делала таких для чужих дочерей. Но Толковательница обратилась в камень. Она неслась вниз недвижимая, чуть откинув голову и растопырив ладони, словно лепестки раскрывшегося лотоса.

Кай-чен вспомнил картинки, которые продавал один торговец, возвращавшийся из столицы: статуи королевской семьи, вечным парадом выстроившиеся вдоль входа в императорский дворец. И лишь одна фигура застыла на полпути между дворцом и его знаменитыми прудами: потерянная принцесса, исчезнувшая несколько веков назад.

А сейчас Кай-чен будто смотрел на прообраз той статуи, такой же потерянный и неподвижный.

«А может, не «будто»? В конце концов, как давно пошли слухи о Толковательнице, что поселилась посреди Земель Бестиария?»

Над ухом раздался свист – вниз улетело стальное перо. На кончике иглы трепыхался обрывок ткани. Кай-чен схватился за предплечье и обнаружил рваную дыру. К счастью, лишь на одежде.

Будь они на земле, он бы оттолкнул Толковательницу. Даже безоружный и слабый, он бы принял бой с бессердечной бестией. Но в воздухе…

Кай-чен затряс Толковательницу, будто капризное дитя уступчивую мать.

– Очнитесь! Позовите на помощь! Усмирите ее! – кричал он, стыдясь своей слабости.

Толковательница продолжала смотреть на парившую над ними мечницу. Даже ее веки не трепетали. Стальное перо расчертило ей щеки алыми линиями, будто выводя число или букву. И ничего. Камень, из которого утекла жизнь.

«Не могла же она умереть от страха», – подумал Кай-чен, утирая пот со лба. Впрочем, напрасно – миг спустя на коже уже застыли ледяные капли. Тьма вокруг них становился все холоднее.

Юноша тряхнул женщину снова. Бесполезно.

А над головой затрещали раскаты грома. Остатки золотого света сложились кривыми зигзагами. Кай-чен не знал, как и почему, но он ощущал их острия в сотне мест на коже.

Мечница над головой завыла. Кай-чену показалось, что тысяча игл прошла сквозь его череп, чтобы изрезать разум до абсолютной бессознательности.

«Урок. Настало его время», – подумал юноша.

– Урок. Я заслужила, – просипела женщина рядом с ним.

– Урок, – сложилось из завываний крылатой мечницы. И наконец, ее оружие пошло в дело. Острие, яркое как ночная звезда и столь же холодное, ударило Кай-чена в грудь.

***

Мир Кай-чена застыл в скале из темноты. Огромный, давящий со всех сторон кусок камня, где перемены могли быть только между непроглядной чернотой и чернотой с оттенком синевы.

Юноша понимал, что чувствует, дышит, мыслит. Значит, он не умер. Значит, темнота сгустилась и замерла, как он и опасался. «Меня ждет вечность в ледяной, беспросветной пустоте», – решил он. И если недавно благородная жертва во имя брата казалась ему желанной…

Кай-чен еле сдержался, чтобы не заорать: «Я не хочу! Спасите! Отпустите!». Словно жалкое глупое дитя.

«Урок», – загремело в ушах. Кай-чен сжался. Все так. Это ему урок. Он вел себя как глупое дитя, когда завидовал младшему брату. И когда разрушил тому жизнь и помолвку с Эвой – и еще неизвестно, что из этого отвратительнее. Даже когда он отправился в Земли Бестиария, его вела детская мечта стать героем – отважным, достойным войти в истории старушки-Cказительницы. Хотелось перевернуть колесо Судьбы, чтобы золотым братом стал он.

Теперь Кай-чену вновь хотелось умереть. Но не в акте самопожертвования, чтобы после любоваться на счастье брата и Эвы и думать: «Это благодаря мне они вместе. Это меня будут воспевать в легендах, как искупившего свой проступок героя».

Когда вдалеке показалась дева в белых одеждах, юноша протянул к ней руки.

– Я принимаю урок.

Дева откинула накидку. За ней, в глубокой синеве, скрывался бледный мальчишка цвета ночи. У Кай-чена перехватило дыхание.

– К-кай-м-мин? – выдавил он, ворочая языком, будто нагруженной доверху телегой. Мальчик чуть выступил из-под накидки.

«Брат!» – Кай-чен рванулся вперед.

Грудь сдавило и смяло, тело отбросило назад, в густую пустоту. Кай-чен вытаращил глаза от боли. Может, от этого, а может, по милости очередной девы-бестии, но он видел, что под накидкой скрывается не его брат. Маленькое создание было бледной иллюзией. Ловушкой?

Дева махнула рукавом, и рядом с ней повисло растрескавшееся зеркало. Кай-чен чувствовал, как его фрагменты режут плоть на куски, чтобы вырвать потаенную истину, которую он замалчивал и до последнего надеялся искупить – лишь бы не сознаваться. Лишь бы никто в мире не услышал.

– Из-за меня брат провалил испытание, – произнес Кай-чен. В руку впилось холодное стекло. Сжав осколок, юноша нацелился пронзить им живот.

– Я был плохим старшим братом. Плохим человеком.

Дева перехватила его руку. Спокойная и улыбчивая, она держала запястье Кай-чена, пока его кожа не сделалась бледной, а ее не налилась и не зарумянилась. И тело девы стало наливаться, полнеть и круглеть. Кай-чен только моргнул – и уже смотрел на женщину, зрелую и готовую дать начало новой жизни, вобрать в себя все печали и тяготы, которые Судьба посмеет принести.

Кай-чен покачнулся и упал на живот девы-матери, а затем провалился в теплые недра, где слились золотой день и иссиня-черная ночь.

Голову одурманил аромат персиков и вишни.

– И тебя наконец-то отпустили.

Образ девы-матери исчез. «Всего лишь образ, – понял Кай-чен, оглядывая свое тело, распластавшееся на мягком ковре. – Нечто, что я создал в своей голове. Для себя». В голове песчаной змейкой заскользила мысль – такая же юркая и едва заметная, лишь намеченная тонким силуэтом в глубине бархана.

«Так же как и значения карт», – осознал юноша, хватая змейку за хвост. И тут же выпустил ее. Вопрос, который ожидал у головы змеи, сочился сладким, но оттого не менее разъедающим ядом.

– Поднимайся, нам надо поговорить, – произнесла Толковательница знакомым тоном незнакомые слова.

Когда юноша перебрался к ней на подушки, перед ним стояла тарелка с мандаринами.

– Странно. Мне казалось, будут вишни и персики…

Толковательница потерла ладони.

– Да. Запахи здесь… Просто случаются. Я не знаю. Бестиарий выбирает.

Кай-чен уставился на Толковательницу. Она вся сжалась, затвердела. Словно растерявшееся дитя. Словно потерянная принцесса, с которой лепили статую для императорского дворца.

– Ты ведь что-то заметил во мне, верно? Что-то понял?

Кай-чен кивнул. Толковательница выпрямилась, черты ее лица разгладились. Песок времени ссыпался вниз, обнажая гладкую душу ребенка.

– Я жила в твоей стране несколько веков назад. И умереть мне следовало тогда же.

– Значит, вы не волшебница из далеких земель? Не создание Бестиария? Вы просто непокорная дочь императора?

Толковательница расхохоталась. Смысл сказанного дошел до Кай-чена и залил лицо пунцовым стыдом.

– Всего лишь дочь императора. Да-да, всего лишь непокорная, бестолковая девчонка. – Толковательница усмехнулась. – А знаешь, как я стала потерянной?

Кай-чен покачал головой. Этого не знал никто – по крайней мере, из простых смертных, которым заказан был вход в императорские покои. Старушка-Сказительница говорила, что девушка просто исчезла. Матушка всегда добавляла что-то о «несчастном одиноком сердце». Кай-мин в письме – последнем перед собственным исчезновением – говорил, что в столице рассказывают о побеге с возлюбленным. И каждые четверть века находились юноши или девушки, заявлявшие, что их прабабкой была императорская дочка.

Когда Кай-чен рассказал об этом Толковательнице, она пришла в восторг.

– Бесподобно, уморительно, даже умопомрачительно! – восклицала она, хлопая в ладоши. – Дорого бы я заплатила, чтобы увидеть, как негодует на небесах отец, глядя на этих самозванцев.

– Значит, вы ни с кем никуда не сбегали?

Веселье Толковательницы оборвалось как струна.

– Я сейчас приду, – произнесла она, исчезая за своим пологом.

Вернулась она с тарелкой вишен и персиков.

– Как просил, бестолковый мальчишка, – хмыкнула она. Кай-чен поблагодарил без тени обиды. Он уже понял, что в устах Толковательницы эти слова не могли быть оскорблением.

Она тем временем переложила подушки. Перетасовала карты. Сдвинула тарелки так, чтобы они с колодой и подушками выстроились созвездием Стрелы. «Тем, которое видно лучше всего из окон императорского дворца», – понял Кай-чен, вспомнив еще одно письмо Кай-мина. Он попытался возродить и другие строчки, но тщетно. Когда он читал письмо, когда брат еще был жив, и Эва принадлежала ему, Кай-чен не читал, а кружился в водовороте из букв и досады.

Теперь он жалел, что не примирился с Кай-мином, когда Судьба позволяла. И не только из-за истории принцессы или шанса увидеть императорский дворец. Кай-ченом овладела грусть, тянущая вдаль – к душе, от которой он сам отгородился стеной из стекла.

Кай-чен вздрогнул.

Толковательница молчала.

Вдруг стало ясно, что та же тянущая печаль владеет и ей. А может, и нет. «Может, моя печаль настолько полноводна, что заполнила и ее».

– Созвездие Стрелы, – вдруг прозвенело в воздухе. – Я часто смотрела на него, когда еще жила во дворце.

И печаль – не Кай-чена, но Толковательницы – затопила шатер вместе с ее памятью. Ум Толковательницы хранил много образов. Пиры и церемонии, пышные процессии, изысканные женихи, причудливые чужестранцы, внушающие трепет волшебники и покоряющие сердце женихи. Из своей башни она видела всё. Но внизу оказывалась нечасто.

– У отца и без меня было два сына и три дочери. Хватало благородных отпрысков, чтобы показать миру.

Толковательница пожала плечами. Кай-чен не выдал, что видит, насколько ее жест наигран, а голос наполнен горечью. Он вспомнил карту из колоды Судьбы: девушка, выглядывающая из своей башни; окруженная мрамором, монетами и шелками – и совершенно оторванная от мира. До того юношу удивляло, как обычный человек оказался среди изображений Бестиария. Теперь ему казалось, он знал ответ.

«Спроси».

Голос взялся из ниоткуда. Но Кай-чен послушался.

– Ах, золотая дева в башне? Нет, это не я. Я тогда не грустила. И карта уже была в колоде, когда я и не думала ступать в Земли Бестиария.

Толковательница снова долго молчала, прежде чем выдавить короткую фразу. Кай-чену потребовалась вся чуткость, чтобы разложить хаос звуков в порядок смыслов: «В своей башне я не грустила. Я изводилась от злости».

А когда он поднял голову, от Толковательницы остался только колышущийся полог на ее половине шатра.

***

Кай-чен долго смотрел на полог, разделявший их с наставницей. Тонкий, но каким-то образом совершенно непреодолимый.

«Каким-то? – усмехнулся голос в голове. – Ты сам решил, что его нельзя перейти».

Юноша мог бы напомнить себе об устоях, на которых его родная страна держалась веками: почтение к старшим, неоспоримый долг подчиняться тем, кто мудрее и благороднее по праву рождения.

Может быть, ему помешало то, что Толковательница неделями говорила с ним как деревенская девчонка, а не как дочь императора. Может, то, как она взялась прислуживать гостям, пока он пытался растолковать их Судьбу. Может, ее пренебрежение к любому долгу, любому смыслу существования.

Как бы ни то ни было, что-то в Толковательнице позволило Кай-чену откинуть полог…

Юноша и сам не знал, отчего ждал ослепительной роскоши, удушающего аромата фруктов и ягод и непристойного вида Толковательницы. Шатер за пологом выглядел также как шатер перед пологом. Разве что здесь стоял горшок, и дерево в нем давало жизнь и вишням, и персикам. Кай-чен решил, что мандарины, яблоки и прочие плоды срывались с этих же веток. «Как в колоде карт. Никогда не знаешь, что выпадет сегодня».

Состояние Толковательницы тоже напоминало одну из карт. Наивное дитя. В золотой одежде, настолько блестящей, что даже кожа отливала желтизной, она сидела, подтянув колени к подбородку. Между ладоней был зажат белый цветок.

– Лотос? – Кай-чен огляделся. Будто за пологом мог спрятаться пруд с кувшинками.

– Нет, бесцеремонный ученик.

Толковательница вытянула ладонь, и Кай-чен увидел похожий на пиалу бутон. Десятки таких же, только искусственных, украшали цирковой наряд Эвы. Розы.

Толковательница сжала цветок. Когда ее ладонь раскрылась, на ковер осыпалась горсть лепестков.

– Дерево даст мне другой цветок. Или фруктов, или ягод. С ним как с этой проклятой Судьбой – никогда не знаешь, что попадется.

– Вы про…

«…колоду», – хотел закончить Кай-чен. Но понял, что речь не о разрисованных листках бумаги. И мысль потянулась удушающей, склизкой змеей вокруг горла.

– Да, Кай-чен, я про Судьбу. Про жизнь.

Толковательница отвернулась.

– А теперь вон с моей половины.

Кай-чен набрал воздуха, в котором еще таился тонкий аромат розы. И те же силы, которые позволили ему заглянуть за полог, позволили продолжить разговор не с наставницей, а с потерянной принцессой.

– Не уйду, пока не закончите свою историю.

Толковательница посмотрела на него – долгий, затягивающий взгляд темных глаз. В иное время Кай-чен сравнил бы его с ночью, загадочной и пугающей. Но то время прошло, когда он перестал видеть в Толковательнице богоподобное создание и нашел человека. Быть может, прожившего века, быть может, свободного от предрассудков, быть может, связанного особой нитью Судьбы с Бестиарием, но человека.

И потому Толковательница отвела взгляд раньше, чем Кай-чен.

Зашелестели тонкие рукава ее платья – женщина тасовала карты.

– Откуда у вас наряды? Ни одна ткань, даже заказанная для императорской дочери, не проживет века, – вдруг задумался юноша.

Токовательница усмехнулась. «Ну да. Женщина, будь она хоть трижды императрицей, тоже не должна столько прожить».

– Поверь, если бы я могла истлеть вместе со своими шелками, так бы и поступила. – Толковательница вытащила из колоды одну карту и положила между собой и учеником. – А все из-за нее.

С карты смотрела дева с кожей цвета ночи – неудивительно, что среди ее кудрей сияли звезды.

– Жница мира, – пробормотал Кай-чен название; а потом его осенило. – Она похожа на ангела, который принес меня к вам!

– Тот же ангел принес и меня… Но дело не в том. Эта жница напоминает мне о сестре. Правда, у сестры кожа была светлее. Любимая дочь императора должна быть белой как свет луны.

Толковательница с печальной улыбкой провела пальцем вдоль собственной щеки. Кай-чен впервые осознал, что будь ее кожа настолько белой, солнце сожгло бы ее, а не наградило кофейным загаром.

Да и вряд ли любимую дочь оставляли сидеть в башне, пока другие принимают послов или веселятся на пиршестве.

– Император… предпочитал вашу сестру?

– Одну из. Да… Сначала ее мать, позже – ее саму. – Толковательница сжала кулаки. – Я не виновата, что моя мать была ученой, а не соблазнительницей! Зато мы с ней могли не только бедрами вилять!

Толковательница издала смешок. Кай-чен был уверен, что от него земля вокруг шатра если не треснет, то уж непременно иссохнет. Ему самому стало больно и захотелось к воде, в прохладу, на воздух.

– Прости. – Толковательница вздохнула. – Они все умерли, а стоит вспомнить, как я снова становлюсь той бестолковой бунтующей девчонкой…

Бестолковой ее называл один из младших советников. Он считался лучшим географом в царстве, а потому император назначил его обучать детей. Сестру Толковательницы – Кай-чен вспомнил, что ее звали Лю-ви – советник отмечал за прекрасную память и наблюдательность.

– Много позже я узнала, что он приходился троюродным братом ее матери. Видимо, хотел помочь племяннице завоевать расположение правителя. А добился только моего унижения.

Толковательница долго молчала. В эту тишину провалились несколько лет ее жизни – быть может, даже десяток.

Потому что когда она заговорила снова, то вспоминала время, когда они с сестрой были не девочками, а девушками, и при том давно готовыми к замужеству. Лю-ви оставалась во дворце по прихоти отца – император слишком привязался к ней и надеялся как можно дольше видеть рядом. Поговаривали, что он готов взять ее в советницы – неслыханная честь для женщины, пусть и императорской крови. Толковательница же жила при дворе вопреки желаниям семьи.

– От меня хотели избавиться. Да мешал дурной характер, который я сама сделала еще дурнее. И родственникам было со мной не ужиться, и женихам такая невеста была не в радость.

– Но… Вы дочь императора. Земли, власть, деньги… – Кай-чен не знал, какое приданое полагалось Толковательнице. Но был уверен, даже принцесса в три раза сварливее, в пять раз глупее и в десять раз уродливее нее, все равно купалась бы во внимании.

– Не стоят ничего, когда невеста треплется что помело, вечно сбегает, чтобы шляться по улицам, и обращается с тобой как базарная торговка.

Кай-чен рассмеялся. «Стоило догадаться, что эти манеры наносные».

– Но вам ведь нравится быть такой? – вдруг пришло ему в голову. Толковательница подмигнула.

– Мне было очень весело, прекращать не хотелось. А потом появился принц Алиссо.

Кай-чен никогда не видел такой печали на лице Толковательницы. Угадывать причину не пришлось: он видел подобную скорбь на лице Эвы, когда речь заходила об исчезновении Кай-мина.

– Вы любили его, но не могли быть вместе?

Толковательница кивнула.

– Он был всего лишь мальчишкой с прекрасными манерами и любовью к книгам. Но тогда мне казалось, что лучше него никого на свете не было, нет и не появится.

Толковательница прикрыла глаза, словно совершала нырок. И ее рассказ потянулся как медленная полноводная река.

***

Принца Алиссо прислало небольшое, но богатое королевство. Они жили торговлей, и огромная империя могла стать для них и кузницей, и житницей, и рынком. При условии, что Алиссо сочтут достойным женихом для одной из дочерей.

– Причем именно так: его, принца благороднейших манер и кровей, должны были счесть достойным. Алиссо не мог выбирать. Если бы зять велел ему остаться в империи, он бы послушался.

А потому император решил, что это прекрасный шанс для Лю-ви. Так она и обретет достойного мужа, и останется при отце.

– Свадьбу не могли сыграть сразу: слишком много договоренностей, слишком пышное торжество требовалось. Но Алиссо уже не мог уехать. И я могла быть с ним, сколько вздумается. Он ведь еще не принадлежал Лю-ви.

– Но ваш отец…

Миллион мыслей спутался клубком в голове Кай-чена. Император значил для страны слишком многое. Его желания, его любимцы, его решения, – все это было так же неоспоримо, как летний зной или зимний холод.

Толковательница сцепила пальцы.

– Так уж вышло, что в этой истории главнее оказался не император, а его любимая дочка.

Лю-ви не любила Алиссо. Более того, хотя она уважала отца, привилегии, которых она не могла не ощущать, воспитали в ней дух бунтарства. Такой же как в Толковательнице. И когда Лю-ви заметила чувства младшей сестры и открылась ей, две девушки впервые ощутили родство.

Из этой близости, из искреннего признания родился план.

– Лю-ви мечтала о браке с сыном одного из вельмож. Тот был слишком беден и слишком низкого звания, чтобы просить о руке принцессы…

– …если только не пройдет испытание у императора! – догадался Кай-чен. Толковательница крепче стиснула узел из пальцев…

Условились, что юный вельможа изобразит симпатию к Толковательнице. А она притворится, что отвечает взаимностью. И под таким предлогом у императора выпросят право на испытание.

– Отец, разумеется, согласился. Такой чудесный повод от меня избавиться, – произнесла Толковательница, нацепив лицо-маску.

Когда же вельможа пройдет испытания и станет императору названым сыном, Лю-ви и Толковательница собирались рассказать правду. И тогда Лю-ви обручится с возлюбленным, а Толковательница получит шанс быть с Алиссо – ведь брак с принцем выгоды не потерял.

– И вы думали, император одобрит вашу… наглость?

Глаза Толковательницы стали похожи на черные омуты.

– Лю-ви была уверена, что задобрит отца. «Он так любит меня, он не выдержит, не сможет отказать». Вот что она говорила. Она вообще много болтала.

Толковательница отвернулась. Ее ладони напоминали шишку на тронутом болезнью дереве. А ее губы были сжаты словно края раны. И Кай-чен не удержался: вскочил с подушек, вновь пересек границу, отделявшую его от наставницы, и обхватил ее ладони.

«Просто скажите. Я же знаю, у вас что-то на сердце», – подумал он, ловя наполненный темнотой взгляд.

– Я застала Лю-ви с Алиссо. Они были у пруда, говорили. Алиссо улыбался, он был с ней счастлив. Последний глупец бы понял, что он не только не противится, он жаждет брака с Лю-ви. А она…

Толковательница опустила голову на их с Кай-ченом ладони. Юноша почувствовал капли ее слез на пальцах.

– Я ждала, что она отгонит Алиссо, осмеет, сбежит, да хоть что-то сделает, лишь бы его сердце отвернулось от нее ко мне. А она улыбалась в ответ. В конце концов, она была всего на два года старше меня, такая же глупая девчонка, как она могла отказаться от нежных слов и полных обожания взглядов? Но я думала не о том. Прячась за деревом, я ломала и переплавляла наш план, чтобы он стал обоюдоострым клинком.

Кай-чен пожалел, что не может смахнуть слезы с кофейных щек женщины.

– Вы решили забрать у нее возлюбленного, того вельможу?

Толковательница сжалась. И Кай-чен вспомнил, что раньше проваливших испытание у императора не изгоняли, а казнили за дерзость.

– Вы сделали так, что ее возлюбленный потерпел неудачу?

– Я. Его. Убила, – произнес сдавленный тяжестью лет голос. Кай-чен не сразу понял, что это говорит Толковательница.

Она еще долго сидела, сжавшись вокруг ладоней юноши. Ароматы вишни и персика сменились тошнотворным запахом переспелых яблок, когда она продолжила.

Хрупким, срывающимся на девичьи всхлипы голосом, она рассказала, как в начале последнего испытания – смотра перед императором – призналась, что любит вельможу и выйдет за него замуж, даже если тот провалится. Порыв влюбленной девушки, словно красивая маска скрывший два жестоких удара. Первый – в гордость императора, оскорбленного дерзостью мелкого чиновника. После такого вельможа должен был достать эликсир бессмертия с Луны, чтобы его приняли благосклонно. Второй удар – в уверенность несчастного влюбленного. Потрясенный и напуганный откровением Толковательницы, он не мог выступать спокойно. И разумеется, ошибся. И разумеется, император назначил самое суровое наказание.

– В день казни я с трудом скрывала улыбку. – Толковательница прервалась – на потом бранных слов о самой себе. – Моя старшая сестра казалась темной как грозовое небо, а я сияла как солнце. Все считали, что за веселостью я прячу боль. Усмотрели в этом знак силы. Ха, знак… Я улыбалась до того мига, когда голова вельможи покатилась по ступенькам, а Лю-ви рухнула в беспамятстве. И тогда я прозрела. Смотрела, как она несется вниз, закутанная в ткани цвета солнца, и этот свет жег мне глаза правдой.

Толковательница вжалась лбом в ладони Кай-чена так сильно, что ему стало больно. И вместе со вспышкой боли в его разуме вспыхнуло желание. Обнять. Утешить. Полюбить.

«Она ведь мне не мать и не наставница даже, – подумал юноша, глядя на изгиб тонкой шеи. – Она девушка, которая хоть и прожила слишком много, в душе еще дитя. Я мог бы…»

Жалея, что у него нет третьей руки, чтобы обнять Толковательницу, Кай-чен придвинулся и попытался укрыть ее своим телом.

Оттого когда женщина распрямилась, то ударила его затылком и невольно оттолкнула в сторону.

– Прости, – шепнула она сквозь слезы. – Прости, я не хотела. И тогда… Я думала, что хотела смерти Лю-ви и ее жениху. Но… Когда я сбежала той ночью, я мыслила ясно. Знала, что сестра не виновата передо мной. Это я виновна. Я убила… И так и не прошла урок…

Темные глаза посерели. Кай-чен знал, что не должен этого допустить. И знал, как этого добиться.

– Не плачь, – произнес он, окутывая Толковательницу теплом рук. – Не вини себя. Лю-ви, знаешь, она… Она ведь выжила.

***

Толковательница медленно, словно струя воды в ручье, выгнулась и распрямила спину. Кай-чен наблюдал, завороженный почти нечеловечески изящным движением и полный сладкого предвкушения. «Она не знает! Все эти годы она мучилась от вины, а я освобожу ее, рассказав правду!»

Юноша провел ладонями вдоль предплечий женщины и нежно взял за руки, будто она была не наставницей-принцессой-толковательницей, а Эвой. «Впрочем, кто знает… Она ведь и правда красива. Добра. А что до принца…»

– Алиссо испугался жестоких обычаев. Сбежал. Его женили на принцессе одного из прибрежных королевств. А твоя сестра очнулась. Стала советницей. Она не вышла замуж, всю жизнь провела рядом с императором. Даже когда ее отец умер, Лю-ви осталась, чтобы обучать наследника. – Кай-чен рассмеялся. – Понимаешь? Ты никого не убила, не за что себя винить!

Темнота глаз Толковательницы ненадолго поглотила Кай-чена. Наконец, в ней мелькнула тусклая звезда. Понимания? Благодарности?

– Я все это знаю, бестолковый мальчишка, – произнесла наставница, высвобождая руки.

Кай-чен тряхнул головой. И снова. И снова, и снова, и снова, пока Толковательница завершала свой рассказ. Она говорила, как бежала сквозь темную ночь, как рвала одежду о колючие ветки и стаптывала туфли о сухую землю, и он видел круговорот образов, такой же быстрый и бессмысленный, как его собственное путешествие.

– Наконец, меня подхватил Маг. Владыка Бестиария. Поселил здесь. Все случилось так быстро, я сама не поняла, как оказалась в шатре, с этими коврами, деревом, рождающим диковинные плоды…

– И колодой Судьбы?

Толковательница усмехнулась. Так тяжело и хрипло, словно в последний раз.

– И колодой карт. Развлекать себя, так он сказал. После убедился, что мое тело в состоянии нести себя, а разум в состоянии видеть и понимать. И наконец, поднялся в колесницу и умчался сквозь небо всех цветов восхода и заката.

– И всё?

Толковательница кивнула.

– Помню только, что на колеснице Владыки сидели кошки. Я смотрела, как он удаляется, и думала: «Как это кошки не падают? Ведь на самом краю сидят».

Тихий, растрескавшийся смех потерянной принцессы еще долетал до ушей Кай-чена. А его мысли как будто кошками запрыгнули в ту колесницу, которой он никогда не видел, но отчего-то знал, что она из золота. И неслись, неслись вдаль, едва удерживаясь, чтобы не сорваться в бездну отчаяния.

«Колоды Судьбы нет. Толковательницы нет. Есть просто девушка, которую приютили в Землях Бестиария. Девушка, которая по какой-то причине может…»

– Но ведь вы управляете ими! Порождениями Бестиария! – кричал Кай-чен, цепляясь за последнюю надежду. – Есть же какой-то ритуал, чтобы бестии вам помогали. Значит…

– Да ничего это не значит.

Потерянная принцесса поднялась. Не успел Кай-чен опомниться, а она уже стояла, откинув полог, и смотрела в пустоту Земель Бестиария. Точно так же смотрел он. «Нет, не так. Я тогда еще верил, что у меня есть цель, путь. А она всё понимает».

– Нет никакой причины, почему Бестиарий помогает мне. Нет ритуала, чтобы призвать его помощь. Я просто делаю что-то. Иногда он откликается, иногда… – ладонь женщины рассекла воздух, изображая летящий в бездну камень. – Как и это дерево, которое может дать мне персики, яблоки, вишни, лотосы, розы, виноградины. Однажды оно разродилось диким шипастым фруктом. Потребовались месяцы, прежде чем я узнала, что это ананас – сладкая шишка из теплых дождливых земель.

Кай-чен сжался, не зная, куда деть руки. Он то пытался закрыть ими уши, словно пугливый зверек, то вцеплялся в подушку, словно загнанное в угол создание, готовое бороться до последней капли…

«Крови? – проснулся голос в голове. – Ты и впрямь еще готов за что-то бороться? В мире, который все равно что колесница без наездника – мчится без остановки и направления?»

– А главное, – долетело до юноши вместе с песком и воем ветра. – Нет ни одной причины, почему я должна по-прежнему винить себя за смерть того вельможи. Или оставаться здесь. Или жить дальше.

«Смысла нет. Жизни нет».

Кай-чен не понял, чей это был голос. Но разве это – да и хоть что-то – имело значение?

На ногах, сделанных из стекла и песка, юноша поплелся к пологу. Прошел мимо наставницы, вдохнув последний раз аромат вишен и трав, и шагнул туда, где его лица будут касаться только жгучий ветер, пески, да сладко-соленый смех фей.

В раскаленном воздухе появилось зеркало, а внутри него белая дева под иссиня-черным покрывалом. Ангел? Порождение Смерти?

– Всё неважно, – выдавил Кай-чен сквозь забивающийся в рот песок.

А затем его толкнуло.

– Пустыня тебя забери, мальчишка! То есть не забери, а… Ты меня понял! Хоть и дурак, конечно… – ругалась потерянная принцесса, пока била его в грудь. С каждым ударом Кай-чен отступал к шатру. Хотя он и хотел оказаться посреди пустынного хаоса, женщине не сопротивлялся. Она не может его остановить. Разве что отсрочит уход в забвение.

А потому, когда они вернулись в шатер, и женщина начала ругать его за «дурную любовь к песку и смерти», Кай-чен свернулся на ее ковре. Он закрыл глаза и обхватил себя руками, давая понять, что его не нужно трогать.

– Вот еще! Что за ребячество!

Судя по тому, как вцепилась в него женщина, понимать она ничего не желала. Протащив Кай-чена через шатер, она толкнула его на ковер. Юноша упал. Спину кольнуло, раздался грохот, пальцы засыпало землей. Зеркало по ту сторону бури последний раз вспыхнуло, прежде чем укутать спящую деву и себя черно-белым пологом.

– Глупый, глупый, совершенно безмозглый мальчишка!

Кай-чена подкинуло вверх. И откуда только в хрупкой женщине взялось столько силы?

– Ну что ты натворил такого, чтобы ненавидеть само свое существование?! – воскликнула она, тряхнув его за мятые одежды. – Неужто зарезал брата одним из его стеклянных творений?

Кай-чен дернулся. Женщина его отпустила.

Она наверняка ждала признания. Красивую историю о зависти, хитрости и раскаянии, сравнимую с ее. А не сбивчивый лепет о том, как мальчишка пинал корзину, где лежало подношение брата, и как после пытался аккуратно уложить осколки в шкатулку, не замарав резные стенки кровавыми потеками.

Не получив от Кай-чена ни звука, Толковательница скользнула по его волоса, разворошила мягкой ладонью застрявшие в прядях песчинки.

– Ладно, погорячилась. И можешь не говорить. Я и без того понимаю, что ты испортил дар, который требовался для финального испытания твоего брата. И вскрылось это, только когда император…

– Мой брат узнал о порче раньше.

Кай-чен чувствовал, как Толковательница смотрит на него, пытается выпотрошить мысли силой взгляда. И облегчил ей задачу, вытащив клочок бумаги, с которым не расставался уже два года:

Кай-чен, мой дорогой брат,

Ни родители, ни Эва не узнают того, о чем я пишу здесь. Но я считаю своим долгом сказать тебе.

Я открыл шкатулку. Я видел осколки бабочки, которую я собирался преподнести Светлейшему Императору в качестве дара и залога в моем последнем испытании. Я видел кровь на этих осколках. Я догадался, что она твоя.

Как? Что ж, прежде всего, твоя неприязнь ко мне очевидна. Как и твоя любовь к Эве. Я ценю то, что ты не пытался выразить свои чувства ни словом, ни делом, по крайней мере, до недавнего времени, поэтому и о них родители и Эва не узнают. Если только ты сам не скажешь. Но прошу тебя, не надо. Это не принесет облегчения тебе, но положит камни на их сердца.

А еще когда я открыл шкатулку, то увидел за окном черного ворона. Помнишь, как они слетались к нашему окну? Но меня не касались, всегда летели к тебе. Раз уж я так честен, то признаюсь и в этом – раньше я за глаза называл тебя «братом-вороном». Прошу, не обижайся.

Итак, я знаю, что ты разбил мой дар. И знаю, что тебя направляла обида. Поэтому я не стану создавать новый дар – ни бабочку, ни цветок лотоса, ни что-либо еще. Хотя было бы смешно подарить императору стеклянного ворона, но шутку пойму только я.

Надеюсь, своим поступком я выжгу обиду из твоего сердца. И, быть может, избавлюсь от камня, которым давно лежит на моем сердце мой же талант.

Долг заботиться о родителях и Эве оставляю на тебя. Не пренебрегай им.

Обо мне больше не думай. Моя Судьба теперь в руках Хаоса.

Навеки твой преданный брат,

Кай-мин

Пока взгляд женщины скользил по гладким как стекло строкам, разум Кай-чена кололи иглы боли. «Брат простил меня, брат ушел из мира ради меня, брат был в бесчисленное множество раз лучше меня. И я не могу отплатить ему! Не могу изменить его Судьбу, не могу принести себя в жертву! И теперь даже она, потерянная для мира принцесса, знает об этом».

Юноша знал, что вновь бросаться в объятия жарких песков глупо. Но разумные мысли покинули его, словно их хранилищем было письмо Кай-мина.

И Кай-чен выбежал наружу. Он не заметил, когда сомкнул веки. Впрочем, раскаленная сыпучая масса под ногами шептала: он на верном пути. Юноша бежал, шел, падал и поднимался, полз. «Только бы больше не чувствовать. Больше ничего другого. Ничего».

Из жаркой ряби соткался образ девы, лежащем на белом полотне. Той самой. «Наверняка это тоже Смерть», – решил Кай-чен и рванулся вперед, хотя в действительности хватило сил лишь потянуться дрожащими пальцами.

Дева разлетелась белыми цветами. Кай-чен моргнул – и цветы окрасились в цвет заката. Или рассвета.

– Рассвета. Запомни, Кай-чен. Здесь, в Бестиарии, правит восход, – улыбнулся мужчина с крыльями золотыми как палящее солнце. И прохладной как сумерки рукой вложил в руку золотой кубок.

– Выпей. Возвращайся. Ищи новый путь.

Кай-чен помотал головой. Воду он вылил на песок – сейчас она была бы отвратительнее крови. Мужчина лишь налил ему новый бокал.

– Научишь? – спросил он кого-то за спиной у юноши. Наверняка бывшая наставница вновь явилась спасти бестолкового ученика.

И конечно же, она согласилась. Кай-чен не слышал, но понял – по тому, как мужчина взмахнул крыльями и исчез в облаке цветов и рассветных лучей.

– Даже не вздумай спрашивать, чему я обязалась тебя учить, – произнесла женщина, становясь напротив Кай-чена – там, где до того стоял мужчина. – Я сама не знаю.

***

Одно мгновение Кай-чен еще хотел засыпать женщину вопросами. Но так и не произнес ничего. Даже не посмотрел на нее. «А чего ты ждал? Это же Толковательница, то есть потерянная принцесса, то есть…»

– Как вас зовут?

– Тебя только сейчас это заинтересовало?

По усмешке женщины Кай-чен понял, что она не сердится. И все же вина заставила голову опуститься. Когда-то он обижался, что у него не спросили имени сразу. А сам между тем только и звал наставницу Толковательницей, не думая, будто у нее может быть собственное имя.

– Что ж, можешь звать меня Кае-шу.

Вопрос не успел скользнуть на язык Кай-чена, когда женщина продолжила:

– Да, так же, как «познание». Нет, во дворце меня звали не так. Я выбрала сама. Когда поняла, как мало значат любые слова, то решила, что и старое имя могу отбросить.

Кай-чен поник.

– Слова мало значат. А есть хоть что-то, что значит много?

– Разумеется, – она подхватила его за подбородок и потянула к себе. – Выбор. Каждый выбор каждого человека. Значит бесконечность.

– Чего?

Она отдернула руку и легко щелкнула его по лбу. Засмеялась, наполняя пустыню по-детски чистым звоном.

– Бесконечность всего, неужели не ясно? Хочешь – считай рисунок на картах указанием свыше. Хочешь – просто смотри на красивые картинки. А хочешь – найди в них способ направить других на путь истинный.

Юноша смотрел на женщину, она на него. Ее глаза наполнялись теплом, растапливая последние льдинки стыда и боли, по воле случая всплывшие на поверхность. В его голове звенели тысячи голосов. В точности как когда он пытался добраться до этого злосчастного, но прекрасного места:

«Вот зачем она возилась со мной. Вот что пыталась объяснить! Как я не понял!»

«Смысл не определен, но значит, его можно выбрать!»

«Я имею право выбрать! Я свободен! И вина перед Кай-мином и Эвой…»

– Так, и что случилось?

Наставница заметила тень в мыслях ученика раньше, чем он отвел взгляд.

– Я все еще виновен в том, что случилось с братом.

– Твой брат выбрал…

– А я выбрал ждать, терпеть и завидовать!

Кай-чен отшатнулся, не давая по-матерински доброй руке себя успокоить, убаюкать, заставить забыть о проступке. Он вскочил на ноги, заметался. Ноги увязли в песке.

«Ах да. Мы все еще в пустыне. Надо же. Интересно, кто вернет нас в шатер на этот раз…»

Оказалось, они с Толковательницей стояли между двух колон. Золотая и серебряная, они будто замерли в ожидании приказа. Кай-чен не понимал, когда они появились. Но решил, что будет считать их своей защитой.

«Решил… Я все еще могу решить…»

– Но что мне решать?

– Например, кем ты желаешь быть. Я вот выбрала быть защитницей и наставницей.

– У вас плохо получается, – не сдержался юноша.

Женщина рассмеялась. Хлопнула в ладони, и песок соткал вокруг нее сияющее полотно.

– Ты прав. Но это лучше, чем потерянная принцесса, или обиженная на жизнь дочь императора, или убийца несчастного вельможи.

Женщина в накидке сияла. И дело было не в наряде: ее улыбка, взгляд, разум сочились светом. Не золотым, нет, золото было бы противно Кай-чену. А этот свет грел, притягивал и толкал куда-то вдаль, ввысь, к свободе, из которой родился сам.

– Значит, вам… не тяжело…

Свет наставницы стал мягче, из лучей путеводной звезды превратился в пламя костерка.

– Когда я вспоминаю о том, что случилось, то не могу найти оправдания. Тогда мой разум замирает, а душа пытается доломать себя. Так было и так будет. Но я научилась с этим жить. Теперь я умею знать о том, что сделала, не вспоминая. И ломаюсь все реже.

Кай-чен выдохнул, выпуская последнюю надежду стать для наставницы освободителем. Спасителем. Хоть кем-то. «В конце концов, что это за история, где герой не делает ничего благородного?»

Рядом зашелестела ткань, а в нос ударил терпкий запах, который так часто витал дома. Мамины краски и ткани, раскаленная стеклянная масса в мастерской брата, пот вернувшегося из похода отца.

– Твоя история, мальчик. И она еще не завершена. Так что выбери себе имя, цель и место.

За спиной Кае-шу проступил шатер. Ее место там, и она найдет дорогу всегда – безо всякой помощи Бестиария. Туда она вернется, с этим учеником или с другим.

А он…

– Меня зовут Кай-чен, – произнес юноша поднимаясь. – Я завидовал брату, вместо того чтобы помочь… До этого дня я обижался, злился, спрашивал. Но не выбирал. Моя цель – это изменить.

Наставница улыбнулась, зная, что скоро лишится этого звания, пусть и всего для одного ученика.

– Тогда вперед, Кай-чен.

И юноша, ищущий свой путь, зашагал по пустыне. Песчинки под его ногами обращались текучим золотом, а на деревьях от прикосновения распускались рассветные бутоны. Он не задумывался, отчего случилось так, но радовался, что так есть.