Путь Агаты

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА СЛУЖЕБНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ ИНЦИДЕНТА 20-07-24

ОПРАШИВАЕМЫЙ (О): А. Р. ПОЛИНЧАК, ЗАМЕСТИТЕЛЬ РУКОВОДИТЕЛЯ ПРОЕКТА МОКОШЬ, Д.Б.Н., МОЛЕКУЛЯРНАЯ ГЕНЕТИКА

ДОЗНАВАТЕЛЬ (Д): А. А. ГАГИН, УПОЛНОМОЧЕННЫЙ

ДАТА НОМЕР

Д: Ваши имя и должность полностью?

О: Полинчак Аркадий Рэмович, проект «Мокошь», функционал НО. Божкова зам, руководителя. Вячеслава Вячеславовича. Восемь лет уже как. Извиняюсь.

Д: Ваши действия 19 июля 2024 года непосредственно перед инцидентом?

О: Да какие? Будни и будни. Журнал работ же у вас.

Д: Любая незафиксированная информация может быть полезной.

О: Всё отражено. С понедельника, с пятнадцатого числа, то есть, обрабатывал результаты по полученным образцам на основе парамиксовируса. Показатели превзошли ожидания. Вирус полностью утратил болезнетворность. Кроме того, ошибки при репликации снизились на пятнадцать процентов. Между прочим, методу дополнительной сегментации генома предложил я. Это есть в отчёте.

(ПРИМЕЧАНИЕ: ЗАКЛЮЧЕНИЕ №А-203/3 К ПРОТОКОЛУ ПРИЛАГАЕТСЯ)

О: Метода Божкова имела свои недостатки.

Д: Не отклоняйтесь.

О: Я просто хочу подчеркнуть, что его метода не отвечала задаче предотвращения апоптоза клетки-носителя.

Д: Опрашиваемый.

О: Извиняюсь. Накануне я весь день проверял данные. Домой ушёл в начале девятого вечера. Это зафиксировано. В общем, обычные будни безумных учёных, корпеющих над решением демографической проблемы (смешок). Ничто, как говорится, не предвещало. Вяч-Вяч… простите, Божков заступил на смену в семь вечера. В пол-одиннадцатого я был дома. Жена у меня привычная, уже и не ворчит. Извиняюсь. Вся эта обстановка… В начале седьмого позвонили из лаборатории. Я сразу понял: или у нас небывалый прорыв, или ЧП. Оказалось, ЧП. Звонил сам Божков. Сказал приезжать срочно. Лаборатория, мол, частично обесточена. А про хакерскую атаку сразу не сказал. К счастью, данные не утекли и хранилище осталось запечатанным, эта часть сети изолирована. Хвала небесам! Но видеонаблюдение накрылось, а камеры содержания… Я предупреждал: не нужны электронные замки, нужны обычные! Ещё при проектировке предупреждал. Вот результат. Свет в жилом секторе отрубило, и хорошо, что добровольцы спали. Но у А-8 бессонница, она спит при свете. Какие-то детские травмы.

Д: Поточнее.

О: А-8 сама не знает. Не помнит. Диссоциированная амнезия.

Д: Кто утвердил её в качестве добровольца с таким диагнозом?

О: Не я! Не могу сейчас назвать. Полагаю, Божков. Ну а что? Да, особенности психики. Но они не помеха делу! А-8 дееспособна. И она подходила нам по самому важному критерию: бесплодие.

Д: Оно подтвердилось?

О: Обижаете. А-8 стерильна, как старушка с мастэктомией. Была. За два дня до инцидента тест показал плюс у неё и у А-15. Я писал в отчёте.

(ПРИМЕЧАНИЕ: ОТЧЁТ №НО-277 К ПРОТОКОЛУ ПРИЛАГАЕТСЯ)

О: В общем, я сразу выехал. Ну мне до Тушина через всю Москву. Хоть без пробок, но всё равно. Когда я приехал, А-8 и след простыл. Это Вяч-Вяч… извиняюсь, Божков запретил охране сообщать в центр об отключении! Своими силами хотел справиться! Я не сразу узнал, а он умолчал. Соврал мне, попросту говоря. Клянусь, проверьте меня на детекторе!

Д: Опрашиваемый.

О: Да-да. Электричество уже восстановили, добровольцы сидят, как мыши, по клетушкам. Хакеры, мать их! Они из этих, из недружественных стран? Извиняюсь. Ну, когда Божкову стало ясно, что шила в мешке не утаишь, он тогда ваших известил. А после…

Д: Опрашиваемый?

О: Я не знаю, откуда он взял пистолет и как пронёс на объект. И зачем. Не представляю! Я обходил добровольцев, когда услышал выстрел. Ну, Божков… По реке Стикс, в общем. Прямиком из своего кабинета. Типичный Божков: спихнуть ответственность – и в кусты! Нехорошо так говорить про покойного, но с учётом обстоятельств (неразборчиво).

Д: Повторите.

О: Да, мысли вслух. Просто, понимаете, эти санкциями обложили, тут финансирование урезали, в таких условиях лет пять понадобится, чтобы стабилизировать воздействие вируса и исключить нежелательный мутагенез. Это Божков говорил про год! Я говорю: пять лет, и это в лучшем случае! А сейчас у нас нет пяти лет. И года нет. Несколько месяцев – и планету не узнаешь. Поиграл Божков в Бога. Вот ведь (смешок).

***

Мир снаружи ошеломлял.

Привыкшая к запаху озона и несмолкаемому, как шёпоток в голове, электрическому жужжанию коридоров НИИ, она отвыкла от неохватности свободы. Линяло-синее, с прозеленью отступающей ночи небо обнимало раскинувшийся за оградой сквер и дремлющие панельки. Налетевший ветерок панибратски, словно давний приятель, взъерошил пепельные, коротко стриженные волосы прохладными пальцами. Солнце, стряхивающее одеяльце облаков, ещё не успело согреть воздух, и кожа под похожей на пижаму хэбэшной рубахой покрылась мурашками. Женщина без имени потёрла плечи. Сошла по ступеням, пересекла двор. Мимо будки со шлагбаумом и тёмным сонным оконцем направилась к скверу. Единственным звуком, который слышала женщина без имени, были шлепки резиновых сандалий по асфальту. Но и они стихли, когда зелёные своды приняли её в свои объятья.

Голова закружилась от терпкого запаха лип. Воздуха было непривычно много. Женщина без имени опёрлась о ствол, задыхаясь. Глубокие, до боли, вдохи перешли в зевоту. Низ живота отозвался ноющей тяжестью. Женщина без имени наморщила лоб, и воспоминание всплыло из ниоткуда, точно подсказка на мониторе. Женщина без имени запустила руку в карман широких, под цвет рубашки, брюк и достала блокнот на кольцах. Надпись на обложке гласила:

БЛОКНОТ АГАТЫ

Ну конечно! – и, как прежде, собственное имя пробудило каскад других воспоминаний, заполнивших лакуны в памяти… наверное, не все, Агате никогда не удавалось вспомнить всё, но многие. Этого было достаточно.

Когда Агата убрала блокнот, до неё донесся чей-то быстрый топоток. Не со стороны НИИ, а сбоку: размеренное клейкое «шлёп-шлёп». Агата обернулась на звук. По тропинке в её сторону бежала трусцой девушка в зелёном спортивном топе и белых легинсах. Песочного цвета волосы, забранные в два хвостика, хлестали её по плечам. Когда девушка приблизилась, Агата разглядела под её корсетом округлость животика. Девушка была беременна.

«Женщина, – поправил строгий голос деда Никодима в Агатиной голове. – Когда беременная, то это уже женщина».

Агата хотела отступить за деревья – общение давалось ей не слишком хорошо, – но вспомнила другое дедово наставление: делай дела через «не хочу». Например, проси о помощи.

– Простите, – она шагнула на тропинку. Девушка – нет, женщина – остановилась. Вытащила из уха эйрпод и с немым вопросом взглянула на Агату. От беременной слегка пахло свежим пóтом. Приятный, сладковатый запах. Здоровый. – Где я?

Взгляд женщины стал озадаченным.

– С утра была Москва, – ответила она. – Столица России, планета Земля.

– Планета Земля… – повторила Агата.

– Шучу я. То есть, это и правда Земля, – добавила женщина, заметив замешательство. – А вообще, мы в Тушино.

– В Тушино.

– Ага. – Женщина вернула наушник в ухо, но тут же вынула снова. – А ты как тут? С тобой всё хорошо?

– Всё хорошо, – сказала Агата. – Нужно домой.

– И где у нас дом?

Агата потянулась к блокноту, и беременная напряглась. Раньше Агата оставила бы без внимания её сжатые губы и чуть сузившиеся глаза, но последние дни чувства до странного обострились. Пальцы коснулись блокнота.

Прикосновение пробудило новое воспоминание:

– Шатур.

– Это я не знаю, что такое, – произнесла беременная. Её лицо снова расслабилось. – А ты сама знаешь?

– Надо на электричку, – сказала Агата.

– Метро там. – Беременная махнула рукой туда, где расступались деревья и из-за стволов выглядывали бетонные лики кофеен, кальянных, салонов сотовой связи. – Двигай к стадиону и найдёшь. Смартфон есть у тебя?

Агата отрицательно помотала головой.

– А деньги? Хоть что-нибудь?

Агата продолжала трясти головой.

– Ты не закинулась часом? Без обид.

– Без обид.

– Ладно. – Беременная вновь собралась заткнуть ухо эйрподом и погрузиться в мир топ-хитов для бега, но опять остановилась. Запустила руку в сумочку на поясе. – Держи вот. Кажется, тебе не помешает. Чем богаты – но на метро хватит.

Она протянула ей двести рублей и присовокупила то, чего Агата не поняла:

– Полезно для кармы… Да не подтормаживай!

Агата неуверенно взяла синюю бумажку из рук женщины, которую всё подмывало назвать девушкой: слишком юна, слишком свежа, слишком хороша. Пальцы женщины-девушки были влажными.

– Не благодари, – усмехнулась она и возобновила пробежку, оставив Агату замершей с купюрой в кулаке.

Отвиснув, Агата затолкала двухсотку в карман и зашагала к тротуару. Вышла к дороге. Мимо промчал ранний автомобиль. За ним проползла поливалка. Агата обогнула вереницу азиатов-гастарбайтеров с сосредоточенными лицами. Будто работящие гномы, стремящиеся привести в порядок город, пока тот досматривает последние сны, азиаты поднимались из перехода. А вдали высилась гигантская алая чаша стадиона, за которой вжимался в землю арочный павильон, увенчанный буквой М. Что означает «М», Агата помнила без подсказок.

Она двинула к метро, не обращая внимания на тянущую боль в животе, вновь заявившую о себе.

С ней Агата свыклась.

***

Слова врача доходят до Сони Мартыновой будто сквозь ватное одеяло. Врач сыплет сплошь медицинскими терминами, словно это должно помочь легко перенести дурные вести, но так лишь хуже. Чаще других звучит непонятное, как заклинание на санскрите, слово «суперфетация». Суперфетация, суперфетация, суперфетация… Внутренности Сони начинает наматывать на жаркий кулак и поток кислой рвоты готов вытолкнуть из глотки разбухшее сердце. Соне ясно: загадочное слово не сулит ничего хорошего ни ей, ни её нерождённому ребёнку.

– Кесарево? – переспрашивает она, уловив в речи врача немногое понятное.

– В вашей ситуации риск осложнений при естественных родах крайне высок, – поясняет врач, дама с лицом рыхлым и ноздреватым, как преломленный батон. Сдобными пальцами она тасует результаты Сониных анализов. Мелькают снимки УЗИ. У Сони немеют руки, и шею опаляет зноем пустыни. Соня неосознанно кладёт ладони на живот. В голове колотится единственная мысль: «Не нервничать, не нервничать, не нервничать». Толя учил её пребывать в осознанности, но сейчас это удаётся хуже некуда.

– А что у меня за ситуация? – В горле Сони та же пустыня. – Супер… Что это?

– Снимки показывают двойню…

– Двойню? Но был же один…

– Это и есть суперфетация. Случай исключительно редкий. Повторное оплодотворение произошло на фоне протекающей беременности, и судя по скринингу, – врач взмахивает распечаткой УЗИ, – разница в возрасте десять недель, что делает редкий случай единичным. Это крайне нетипичный промежуток, крайне.

Врач внимательно смотрит на Соню поверх очков, будто Соня утаивает от неё причины аномалии. В её взгляде читается страстное желание защитить на примере уникальной пациентки докторскую.

«Не нервничать ненервничатьненервничать».

– Кроме того, – добавляет врач невинно, как человек, пытающийся замять собственную оплошность, – при предыдущем скрининге, очевидно, допущена неточность. Вашему первому плоду не пятнадцать недель, как считалось, а девятнадцать.

– Быть не может! – У Сони плывёт в глазах. Она прекрасно знает, когда начались задержки. – Ну, неделя разницы, ну, две, но чтоб четыре?! Посмотрите старый скрининг!

– Мы разберёмся, почему взялась неточность, – заявляет врач, храня невозмутимость.

– Это сейчас у вас неточность!

– У мальчика уже видны почки, а это характерно для девятнадцатой недели развития плода. Прочие признаки…

– Как же вы смотрели?! Что мне делать?! Что?!

Малыш – малыши, теперь их двое – откликаются на её возмущение тычком в мамин животик. Вот-вот хлынут слёзы, и Соне уже не важен ответ врача.

А врач продолжает бубнить. Назначает новое наблюдение, выписывает витамины, наконец, сетует на анализы мочи и крови.

– Достаточное ли количество животного белка вы употребляете? – спрашивает она.

Соня вегетарианит с восемнадцати лет. До брака она позволяла себе яйца и молóчку, и когда тест показал две полоски, захотела снова включить их в рацион. Однако Толя, который не просто веган – сыроед – в своей непреклонно-снисходительной манере прочёл ей лекцию о пользе соевого белка и тем самым закрыл тему. Соня всё равно тайком от мужа лакомилась йогуртами, а однажды дерзнула отведать запечённого судака. Её тогда чуть не вывернуло – отвыкла.

Она отвечает врачу, что придерживается сбалансированной диеты. Врач советует есть больше курятины, диетического мяса, рыбы. На этом приём заканчивается. Соня не успевает закрыть за собой дверь, а врач уже принимается кому-то звонить.

Толя встречает весть о двойне заливистым смехом.

– Ты не понял разве? – Соня высвобождается от его объятий. – Риск осложнений! Кесарево!

– Ты меня послушай, – тянет он. У него голос лихого дедка, который хочет показать, что и в свои семьдесят он ого-го. На самом деле Толе пятьдесят, он старше Сони на двадцать пять лет, и он в превосходной физической форме. Без одежды – вылитый Джеки Чан. – Поедем в Индию. У них там перинатальные центры, как из будущего. У Гриши жена рожала в Ришикеше, там больница, говорит, чисто космический корабль. Врачи, что самое главное, применяют аюрведические методики. Сейчас такие даже на Западе стали внедрять. А им ведь тысячи лет!

Толя никогда не повышает голос, чтобы убедить. Он использует внутреннюю силу. Соня ощущает её и сейчас и понемногу успокаивается. Спрашивает про клиники Израиля. Толя качает головой. Длинные, как у индейца, серебристые волосы волнами оглаживают его спину.

– В Израиле плохая энергетика. Мёртвая, как их море. Мне Лёша рассказывал.

В лифте Соня говорит ему о дополнительном наблюдении и витаминах. Толя отмахивается.

– К чему нам облучение и этот химоз? – морщинистое лицо мужа делается одновременно свирепым и забавным, как у китайского дракончика, что стоит у них в ванной. – Я подберу тебе правильную крийю. Просто станешь делать не по пять минуток, а по три.

По пути к «ренджику» Соня заводит речь о незаменимости животного белка в меню рожениц.

– Сделаю тебе кичари, – прерывает Толя. – В ней все нужные микроэлементы. На ретрите в Варанаси мы полгода кушали одну кичари и потом плужили с четырёх утра до самого вечера. И кушай салатик из морской капусты с авокадо. Он лёгонький, и в нём много железа. Веганство…

– …полезно для кармы, – машинально подхватывает Соня.

– Именно! – и Толя рассказывает анекдот о том, как врач предложил мужику пропить железо, после чего мужик остался без машины и металлического гаража. Соня вежливо подхихикивает заливистому смеху мужа. Она знает все Толины анекдоты наизусть.

Но внутренняя сила действует на Соню успокаивающе. Ей даже удаётся задремать в машине. Будит Соню запах жареной во фритюре курятины, когда они проезжают мимо «Ростикса». Прежде запах казался удушливым, но теперь рот неожиданно наполняется слюной. Соня поспешно закрывает окно, и её чуть-чуть отпускает.

По пути домой они заруливают на рынок за свежей зеленью. Соню подташнивает, и она решает пройтись. Толя поддерживает супругу за локоть. Бодрящий ветерок приводит её в чувство, но внутри павильона тошнота и головокружение обрушиваются на Соню вместе с запахами, самый сильный из которых – рыбный. Они проходят мимо лотков, где, полуприсыпанные ледяным крошевом, зазывно серебрятся скумбрии, окуни и горбуши. Как ледокол, вспахивает рылом наст ребрастый осётр. Интимно розовеют ломти сёмги. В желудке Сони пульсирует, будто она проглотила портативную колонку, играющую рэп. Слюна снова закипает во рту. Соня не сразу слышит Толин оклик.

– Подышу воздухом, – отвечает она и выходит на улицу. По парковке пылит парень с дредами. Он неряшливо, вместе с салфеткой, обкусывает шаурму. Бесстыдно и с упоением чавкает. Жир лоснится на подбородке. Крошки падают на асфальт: ленточка капусты, лаваш и золотистый ломтик курицы. Ломтик курицы. Ломтик. Курицы.

Остановившимися глазами Соня глядит на кусочек мяса. Ноздри щекочет аромат шаурмы, шлейфом тянущийся за парнем, и Соня буквально видит истекающий шкварчащим янтарным соком, покрытый корочкой поджарки шмат курятины, лениво поворачивающийся на вертеле, как курортник под пляжным солнцем. Ноги сами несут её к аппетитной крошке – шаг, другой…

На третьем подлетает голубь и долбит мясной кубик своим отвратительно грязным клювом. Из груди Сони вырывается вскрик досады и гнева. Птица взмывает в воздух, унося добычу. Соня представляет голубя на тарелке лапками кверху – сырого, в перьях, с воткнутой в грудку вилкой.

Когда возвращается Толя, наваждение испаряется, но настроение у Сони портится окончательно. Толя тащит пакет с овощами – бумажный, ведь полиэтилен отравляет почву свинцом и его могут проглотить морские черепахи. Вид у мужа такой, словно он выиграл в лотерею. Соня встречает его кислой улыбкой.

В дороге Толя распинается о пользе растительных энзимов.

Дома всё идёт своим чередом. Пока Толя засовывает продукты в холодильник, Соня спешит в туалет – ей давно приспичило пожурчать. Выходить она не торопится. В голове роятся угрюмые невнятные мысли.

– Сонюшка, ты не заснула? – вопрошает из-за двери муж. – Я приготовил нам салатик с черносливом и грецким орехом, как ты любишь. И йоговский чай из трав.

В данный момент она совершенно не любит салатик с черносливом и грецким орехом, а йоговский чай и вовсе ненавидит. Но она выходит, моет руки, съедает и выпивает Толину стряпню. Стряпня распирает желудок, и ребятам, что обосновались по соседству, она, кажется, тоже не по нраву. В утробе вспыхивает возня, и Соня на миг впадает в лёгкую панику.

После обеда Толя переписывается в ноуте с партнёрами по бизнесу, а Соня пытается читать. Но в зале ей совершенно невыносимо: из вентиляции от соседей тянет котлетами, луком и картошкой. Она уходит с книжкой на балкон, но запах котлет преследует Соню даже там, точно исходит от неё самой.

В окно ей видно, как Толя принимается за крийю. Он делает упражнения с явным, взахлёб, упоением, и Соне хочется ворваться, вцепиться Толе в гриву, намотать её на кулак и выдрать весь скальп.

– Прошвырнусь, – бурчит она, возвращаясь в комнату. Толя кивает, не открывая глаз. На лице – всё та же улыбка победителя в лотерею.

Но и во дворе соблазны подстерегают отовсюду. Детишки лакомятся эскимо, трещит в зубах шоколадная глазурь. Мужик у подъезда чавкает сэндвичем с ветчиной. Соня семенит по улице, обходя по широкой дуге магазинчики, кафешечки, бистро, и с каждым разом сопротивляться тяжелее, с каждым разом сильнее давит вина. Её щёки пылают, как в детстве, когда родители застукали её трогающей «неприличное место» и рассказали об этом знакомым. Не помня себя, Соня разворачивается и бежит домой. Фасады кафешек и закусочных одышливо хохочут ей вслед.

Дома она застаёт Толю блаженно спящим на диване. Он в чём мать родила. На его мерно вздымающейся и опадающей груди блестят бисеринки пота. Его руки закинуты за голову. Длинные волосы, ниспадая с валика, метут пол. Член набух, но сомнамбулически приближающаяся к дивану Соня смотрит вовсе не на Толин нефритовый жезл.

Она смотрит на его кадык.

В голове щёлкает. Соня резко наклоняется – как голубь, клюющий кусочек курицы, – и вонзает зубы в дышащую плоть под подбородком Толи. Рот наполняется кровью, так богатой железом – не сравнить с морской капустой. Она смыкает зубы, на которых уже вибрирует Толин могучий рёв. Муж бестолково молотит воздух, и несколько мощных ударов достаются её плечам. Соня отшатывается. Её рот полон мяса и хрящей, и чужая кровь струится по губам. Давясь и облизываясь, она принимается жадно жевать. Её взор прикован к алому жерлу миниатюрного вулкана, в которое превратилось горло Толи. Муж безуспешно пытается встать. Его локти скользят, его затылок колотится о валик, его член сдувается, как подыхающая пиявка. Соня глотает и ждёт, когда иссякнет агония. Она ждала так много лет, но эти несколько минут – самые нестерпимые.

Толя ухитряется сесть. Пятки вбиваются в паркет с резким «крак!». Кровь выплёскивается на грудь и живот, будто муж облачается в алый фартук. Последнее, что он видит перед тем, как отправиться на новый виток перерождений, это Соня, поглаживающая живот и улыбающаяся малиновым клоунским ртом.

Улыбающаяся, как человек, который не просто выиграл в лотерею, а сорвал джек-пот.

***

О: Складывается впечатление, что на меня вместо Божкова хотят повесить всех собак. Игнорируя, между прочим, успехи.

Д: Успехи?

О: Извиняюсь, да. Если в лаборатории создают вирус, призванный лечить бесплодие, провоцировать многодетность и ускорить созревание плода, это успех. Задача была поставлена, и бóльшую часть мы сделали! Осталась «шлифовка». Устранить нежелательный мутагенез, индуцированный самопроизвольный агамогенез, (примечание: агамогенез – размножение без участия половых клеток) у испытуемых – и вуаля! Плодитесь и размножайтесь! Катастрофа – это когда недоработанный вирус вырывается на волю. А уж это, повторюсь, нельзя ставить в вину мне. Правильно эти два события разделять. И распространяется вирус воздушно-капельным тоже исходя из, подчёркиваю, задачи! Быстро и как грипп! Если бы не хакерская атака, нас бы представили к государственным наградам. А не это всё! Между прочим, А-8 и от ваших ушла. Вся Москва в камерах, как новогодняя ёлка в огоньках, а человек с провалами в памяти сутки гуляет, контактирует невесть с каким числом людей! Извиняюсь.

Д: Об обвинении вас в чём-либо речи не идёт.

О: Так и слышится: «пока». Наш вирус не смертелен. Да, не смертелен! Естественно, в новой среде он мутировал. Ну а как? В условиях НИИ их можно стабилизировать, а вне… Последствия непредсказуемы. Или предсказуемо плохи. Мы не знали о них, поймите, потому и не предупредили своевременно!

Д: Но вы допускали нежелательные последствия?

О: (молчит)

Д: Опрашиваемый?

О: В теории. Допускали. Да.

***

– Скажите, пожалуйста, – наклонившаяся к окошечку кассы Агата тщательно подбирала слова. – Когда ближайшая электричка до Шатурторфа?

По пути на Казанский вокзал она успела ещё раз забыть и вспомнить своё имя, а московский адрес не могла вспомнить до сих пор. Но окрестности Шатура, куда дед возил её в детстве каждое лето, стояли перед глазами так чётко, словно Агата лишь вчера раскатывала там на велике. Она легко сосчитала бы по памяти число изгибов задубевшей на солнцепёке лесной тропинки, спроси её сейчас об этом кто-нибудь.

Но спросить было некому.

– Через сорок минут, – ответила дама за стеклом. – Билет четыреста сорок восемь рублей. Берём?

Агата насупилась, прикидывая. После поездки на метро у неё осталось сто тридцать пять рублей. Недостаточно.

Она отошла от окошка. Мимо сновали люди, безучастные, как и кассирша. Упакованный в чёрную форму, топтался поодаль полицейский. Агате почудилось казённое любопытство на обращённом к ней кирпичном лице. Она невольно вспомнила, как в детстве пряталась в кабинке школьного туалета… от кого? Сейчас ей так же захотелось забиться подальше и от копа, и от толпы, слишком многолюдной для столь раннего часа. Втянув голову в плечи, она вышла из здания вокзала.

На Комсомольской площади людей было ещё больше. Побрякивали колёсиками чемоданы, поспешая за владельцами. Вечно бодрствующие таксисты предлагали «до центра всего за две тысячи». Агата опасливо уворачивалась. От солнца слезились глаза. Жажда заскорузлой ладонью царапала горло. Тупая боль заворочалась в животе, словно кишки зажили своей жизнью и сплетались, подобно змеям в гнезде. Оглаживая живот, Агата двинулась вдоль здания.

Какой-то обливающийся пóтом парень в мятой майке бойко просеменил к ней и попросил добавить на билет до Воронежа. Не поняв ни слова, Агата оставила мятого позади. Надо было купить воды и, если хватит сдачи, простецкий хот-дог. Заметив вареничную, она пошла бойчей, зазевалась и налетела на девицу с чемоданом, невесть как подвернувшуюся на пути. Девица взмахнула руками, будто на натянутом канате. Напоминающие пару авианосцев туфли на огромной платформе отбили чечётку.

– Извините, – сказала Агата – или подумала, что сказала.

– Глядеть надо на дорогу! – взвилась девица. Агата уставилась на неё в немом изумлении. Никогда прежде ей не доводилось видеть таких здоровенных губ, как у хозяйки туфель-авианосцев. Даже по телевизору. Во всяком случае, Агата такого не помнила. Казалось, они оттягивают лицо девицы вниз, превращая рот в хоботок тапира.

– Вы не на трассе! ­– изверглось из этих умопомрачительных губ.

– На трассе? – Агата не поняла, почему на трассе можно вести себя неосмотрительно.

– Её что, за нападение привлечь? – распаляясь, девица перешла на обращение к третьему лицу. Аромат дорогого парфюма делал её гнев ещё острее.

– Нападение. – Агата пожевала растрескавшимися губами, точно пробуя слово на вкус.

– Что она повторяет за мной?! Она под солями?!

– Под солями, – произнесла Агата, в озадаченности потеряв вопросительную интонацию.

– Мерзость! – скривилась девица, и в голове Агаты что-то щёлкнуло, вспыхнуло, ослепило. Цепь замкнулась, и ток побежал по проводам.

– Мерзость – это то, что косметолог сделал с твоими губами! – выпалила она.

Девица отпрянула, как от пощёчины. Наткнулась на свой чемодан и опять исполнила танец канатоходца над бездной.

– Серьёзно, – вдохновенно развивала мысль Агата. Воображение никогда не было её сильной стороной, как и остроумие, но теперь точно дух деда Никодима рёк её устами. А дед Никодим за словом в карман не лез. – Зачем тебе пересадили на лицо выпавшую прямую кишку?

– С какой стати она мне «тыкает»?! – патетично возопила девица.

– А вас что, двое? Ты беременная, что ли?

– Жанна! – донеслось сбоку. Бородатый парень с фигурой лесоруба махал с тротуара лапищей, похожей на ковш экскаватора. – Карета подана! Мы тебя ждём!

– Дэн! – косолапя, девица припустила к здоровяку. – Там наркоманка на меня накинулась! Ты слышал?! Её надо привлечь за оскорбление!

Дэн нахмурился, будто пытаясь в уме прочесть алфавит задом наперёд.

– Снимай всё на телефон, а не глазей!

Дэн засуетился, не зная, принять ли у подруги чемодан или доставать гаджет.

– Снимай-снимай, Годзилла! – крикнула Агата, уже и сама жаждущая крови.

Дэн сделал выбор. Он приобнял девицу и увлёк к открытой двери такси. Прохожие озирались на шоу. Иные, охочие до мимолётной славы, доставали смартфоны, чтобы заснять и выложить в «ТикТок» очередную нетленку. Дэн отмахнулся от них клешнёй:

– Идите отсюда! И ты тоже, это… уймись, – добавил он Агате.

– Мерзость! – раздавалось из сумрачного чрева такси. – Мерзость, мерзость!

– Уймись, – проговорила Агата. Поток светозарного электричества, хлещущий через её синапсы, иссяк так же внезапно, как и возник. Таксист принял у Дэна чемодан и закинул в багажник. Дэн запрыгнул на сиденье рядом с подругой и хлопнул дверцей, обрывая её сетования. Зеваки разочарованно попрятали смартфоны. Агата проводила взглядом отчалившее такси и поплелась сквозь затихающую толпу. Живот пучило.

– Извините, – твердила Агата, ни к кому лично не обращаясь. – Добавьте на билет до Шатурторфа. Извините. Добавьте на билет до Шатурторфа. Извините…

***

К вечеру на руке Жанны Мичуринской появляется сыпь.

Они смотрят «Камеди Клаб». Жанна потягивает «просекко», а Дэн, развалившийся на другом конце софы, приканчивает третью бутылку пива. После каждой шутки, кажущейся ему удачной (а кажется Дэну часто), он норовит потрепать Жанну за бедро. Если та не реагирует, лапа бойфренда по-свойски стремится проникнуть под халатик. Жанна игриво огрызается и отпихивает Дэна ногой. В какой-то миг, отбиваясь от домогательств, Жанна проливает из фужера на рукав и, стряхивая капли, замечает россыпь розовых волдырей, тянущуюся от запястья к сгибу локтя. Как после крапивы – только крапивные жгут, а эти нет. Жанна резко выпрямляется:

– Oh my God!

– Чё ты? – поднимает бровь Дэн, и Жанна показывает ему руку. Он изучает вздувшуюся плоть с таким видом, будто ему подсунули учебник квантовой физики.

– Что это за мерзость?! – звенит Жанна. – Не дай бог я на море подцепила! Я их нахрен засужу!.. А может, это та нарколыга вокзальная, а?

Дэн морщит лоб, тщась разгадать, заразная ли эта штука или можно забить. Наконец задача решена:

– Лишь бы не сифак! – Пиво сделало его легкомысленным. По телеку изображающий похмелье Харламов мычит в телефон. Дэн, центнер мяса с горошиной мозга, ржёт над похабенью. Жанна не разделяет веселье:

– Какой-то аллергоз. Пойду помажу.

Она мажет волдыри молочком с солями Мёртвого моря и возвращается в зал, где её толстокожий друг расправляется с четвёртой бутылкой лагера. Когда заканчивается шоу и начинаются «Трансформеры», Жанне начинает казаться, что воспаление спадает. За фильм она даже успевает о нём забыть.

Но вспоминает в ванной, куда отправляется принять душ перед сном. Вопреки целительным свойствам солей Мёртвого моря, волдыри увеличились. Самый крупный раздут до размеров виноградины. И их прибавилось. Теперь сыпь подбирается к бицепсу. Ни боли, ни зуда по-прежнему нет, но Жанну это не успокаивает. Повертевшись перед зеркалом, она находит ещё два волдыря на бедре. Её мозг словно сковывает ледяная корка. Жанна лихорадочно перебирает в уме все возможные причины высыпания и опять останавливается на обдолбанной рвани, что накинулась на неё у вокзала. Из зеркала на Жанну таращится вусмерть перепуганная растрёпа.

После дýша Жанна выпивает две таблетки супрастина и отправляется в постель, где уже дожидается распалённый Дэн.

– Не сегодня, – бурчит Жанна в ответ на мацанье. – У меня рука.

– Что мне рука-то твоя? – скалится Дэн. Его трусы мощно распирает спереди, словно он прячет под ними перископ. – Рукой я и сам могу.

Но Жанна вскипает не на шутку, и Дэн, поворчав, затихает на своей половине кровати. Жанна пялится в потолок. Кондиционер мерно гудит, но на её висках выступает испарина.

«Завтра к врачу», – крутится, как заведённая, мысль в голове.

Завтра воскресенье. Жанна просыпается с солнцем и первым делом глядит на руку. Сыпь не спáла, но и не увеличилась. Наверное, это хорошо. Жанна щупает бедро. Кожа гладкая. Будто невидимая ручища разжимается, отпуская её сердце. Не веря счастью, Жанна ищет дальше… и находит. Вместо двух волдырей стало три. Скуля, она вылетает из-под одеяла и кидается к ноуту.

Жанна находит клинику с хорошими отзывами и, самое главное, работающую в выходной. Самая ранняя запись на двенадцать. Жанна тычком пятки будит Дэна и уносится в кухню, где вместо мюсли неожиданно для себя самой выжирает банку анчоусов и полбанки каперсов.

В двенадцать врач долго осматривает сыпь, кхэкает, ещё дольше чиркает в бланке, посылает Жанну на анализы и в аптеку. Часть лекарств удаётся купить в холле клиники, за остальными приходится объехать пол-Москвы. Весь путь Жанну бьёт озноб, хотя на ней платье с длинным рукавом. В желудке словно плещется литр крови.

Дома Жанна запирается в ванной и с ужасом обнаруживает, что волдыри подросли. Рука теперь будто облеплена жабьей икрой и, кажется, прибавила в весе. В голову лезут снимки бедолаг, страдающих редкими генетическими заболеваниями. Эти их вздувшиеся, похожие на тумбы, ноги и лица, сожранные грибовидными наростами, между которыми торчат пучки щетины. Кожа Жанны цвета кофе со сливками, но волдыри жёлтые, как Дэновы пятки. Подвывая, она дотрагивается до самого крупного. Он тёплый и упругий, и будто принадлежит кому-то чужому. Превозмогая желание отдёрнуть руку, Жанна давит сильнее.

И нечто давит из волдыря в ответ.

Она визжит. За дверью грохочет топот, и Дэн требует впустить. Жанна распахивает дверь и мимо него мчит в кухню. Хватает нож и летит обратно в ванную, выталкивает из неё Дэна и запирается. Пыхтя, склоняется над раковиной, краем глаза замечая напротив в отражении ведьму со вздыбленными волосами.

Глубоко вдохнув, Жанна закусывает свою гиалуроновую губу и вспарывает самый крупный волдырь.

Идеально заточенное лезвие легко протыкает кожу. Волдырь лопается, разбрызгивая белесую слизь. Одна капля попадает Жанне на веко, другая – в ноздрю. Из-за прилива адреналина боль не ощущается. Жанна поддевает опавшую кожицу кончиком ножа, и из-под неё, как из чехла, выползает бледно-розовое вихлястое создание. Жанна таращится на него, забыв дышать.

Создание похоже на головастика с ребристым хвостиком и шишкастой головкой. Оно слепо: выпуклости глазок затянуты полупрозрачной плёнкой, под которой угадываются чернильные точки зрачков. Безгубый ротик напоминает человеческий. Извиваясь, оно пытается ползти меж волдырей, и за ним, точно пуповина, тянется ниточка, соединяющее брюшко существа с лопнувшим нарывом.

– Мерзость! – Жанна стряхивает головастика в раковину. Не долетев, уродец повисает на «пуповине», и Жанна взмахом ножа отсекает эту кощунственную связь. Головастик шмякается на фаянс и, словно ребёнок с горки, катится к сливу. Жанна с гримасой ярости открывает кран и выворачивает ручку на кипяток. Шипящий поток подхватывает существо, оно крутится в бурлящих водах и застревает в решётке слива. Жанна протыкает существо ножом, и оно лопается, как раскормленная гусеница. Вода окрашивается в красный. Хрипя, Жанна колет кончиком ножа головастика, пока тот не превращается в фарш. Горячие розовые брызги орошают её лицо. Фаянс скрипит под лезвием. Зеркало застилает пар.

Протолкав искромсанное тельце в слив, Жанна заносит нож над следующим волдырём.

Когда Дэн, решившись, высаживает дверь, он застаёт Жанну по пояс в крови, кипятке и слизи. Кровь брызжет из десятков нарывов на руках. Карминная корка стягивает лифчик. Раковина тоже в крови. Розовый туман застилает ванную. Жанна не замечает Дэна. Отерев зеркало ладонью, она изучает свежий волдырь, выросший на верхней губе. Стекающие по лицу Жанны слёзы оставляют на щеках извивистые ржавые борозды. Жанна подносит лезвие к губе и дышит часто-часто, как загнанная мышь.

– Не смей! – Дэн бросается вперёд, но поздно, и нож вспарывает волдырь вместе с губой. Брызжет сукровица, и что-то дёргающееся повисает на волоконце ткани над забитой мясными ошмётками раковиной.

У Дэна отвисает челюсть. А Жанна, увидев на его заросшей модной щетиной щеке желтоватый сочный волдырь, наконец даёт волю крику.

***

Д: Что такое «горизонтальный перенос генов»?

О: Почему такой вопрос?

Д: Отвечайте.

О: Есть в отчёте.

Д: Простыми словами.

О: Перенос генетического материала одного организма другому, не являющемуся потомком первого.

Д: Внутри вида?

О: Очень популярна теория, согласно которой заражение вирусом является ведущим фактором наследственной изменчивости. Иными словами, эволюция могла бы протекать медленнее и не столь разнообразно, если бы не вирусы.

Д: То есть, геном от человека через ваш вирус может передаться животному?

О: (закрывает лицо ладонями)

Д: Это «да»?

О: (не отнимая ладоней от лица) Как я и боялся. Как и боялся!

***

В Шатурторфе Агата привычно, словно и не минуло двадцати с лишним лет, зашагала от станции по нагретому гравию вдоль расправивших зелёные плечи деревьев. Однако, очутившись на Вокзальной улице, она растерялась, и не оттого, что странная её память пошла прорехами, будто старая марля. Посёлок изменился. Агата закрутилась на месте, точно стрелка компаса рядом с магнитом, пока не уловила верное, как ей показалось, направление. Его и выбрала.

От подаяний у неё осталось семьдесят рублей. Таксисты заламывали за поездку до Шатура в разы больше. Агата истратила деньги на горячий беляш и мигом его умяла. Не насытилась – голод был такой, что голова кружилась.

В двух верстах от посёлка её нагнал и обогнал, дребезжа, проржавелый «Москвич», желтушно-белый, как холодильник, который с советских времён переходит от поколения к поколению. Не рассчитывая на удачу, Агата машинально проголосовала вслед машинке. Однако «Москвич» подмигнул огнями и свернул на обочину, взметнув колёсами облачко горьковатой пыли. Агата зашаркала к «Москвичу». Одна её сандалия порвалась и слетела. Окаменевшая на жаре земля вгрызлась в пятку, но Агата не обратила внимания. Её желудок жгло пуще.

– Куда такая раскрасивая? – бойко выкрикнул дедок, когда Агата припала к окну с пассажирской стороны – стекло водитель предусмотрительно опустил.

– Шатур, – ответила Агата после короткой заминки.

Бойкий дедок присвистнул.

– Да там ж никто не живёт! Одни туристы шастают. Куда те? Ты разве турист?

– Турист, – отозвалась эхом Агата.

Дедок вытянул шею и скептически оглядел Агату.

– Роддом в другой стороне. Не ровен час, родишь.

Агата опустила голову и уставилась на свой живот, будто увидела его впервые. В животе зычно булькнуло. Дедок услышал и взблекотнул:

– Иные и на природе рожают. И правильно: у самого к докторам веры нет… Ну, запрыгивай, чтоле! Поедем, докуда доедем. Дорога сухая. Я сам в лес, ягодок нарвать, ­– он кивнул на заднее сиденье, где лежало лукошко. – Малинки дикой, землянички. Из них настоечка выходит царская.

Дважды предлагать не пришлось. Агата втиснулась в салон, пахнущий нагретой пластмассой, табаком и пóтом. Спасительный экипаж отчалил. Теперь она могла лучше рассмотреть водителя. Дедок был крепкий, поджарый, с аккуратной седой бородкой, в которой пряталась лихая улыбка. Сеточка морщинок вокруг глаз вилась за начищенными стеклами очков. На крепком бицепсе – стильная татушка: клыкастая башка динозавра. Насмотревшись на татуировку, Агата отвела взор. Убранство салона было менее примечательным: свежая георгиевская ленточка на зеркале, иконка на панели (отчего-то чёрно-белая), сзади, рядом с лукошком – набитый пакет из «Пятерочки». От пакета кисло пахло хлебом и колбасой. Агата представила огромный бутерброд и сглотнула слюну.

– От своих отстала? – додумывал дедок. – И пошли же люди! Меня дядя Сеня кличут. А вас как звать-величать?

– А… – Она запнулась, и не потому, что ей опять потребовалось заглянуть в блокнот и обновить воспоминания: мысли о еде затмили все прочие. – Агата.

– О как! – дядя Сеня воздел к крыше «Москвича» указательный палец. – И как тебе края наши, Агата? Природа-то!

– Всё изменилось, – отозвалась она отрешённо.

– Так ты местная? И чьих же будешь?

– Шатур, – произнесла она. Бутерброд всё не желал исчезать с её мысленного экрана. – Там дом дедушки. Никодим Коростай.

– Не слыхал.

Чтобы избавиться от голодных мыслей, Агата принялась изучать странную иконку на панели. Святой оказался необычным: лысый, гладко выбритый и в очках. Водитель уловил интерес Агаты.

– Лаврентий Палыч, – сказал дядя Сеня уважительно. – Нравится?

– Нравится.

– Наш человек, – одобрил дядя Сеня. – Погубили его враги за правду. У тебя телефона-то мобильного нет?

– Нет.

– И хорошо. Наш человек! Цифра, она Врага притягивает. Чем её больше в мире, тем Враг сильнее. Ваня, кореш мой, на оборонку работал. Мастачили они там… всякое. Ну и заглянули, куда человеку не следует. А там – Враг. Если на телефоне этом мобильном нужную цифирь вбить, сможешь Врага увидеть. Но и Он тебя увидит. И сильнее станет, и не отвяжется уже. Почему так много цифры стало? Через пиндосов внедряют. Оно поначалу полезным кажется. Вот этой пользой, комфортом человека и купили. Эвон чего в мире творится! Крепнет Враг от цифры. Компьютеры-шмакьютеры… Мне мильон дай – не пересяду с лошадки своей механической на электронику. Если телефон – то сугубо дисковый. Враг! Динозавров-то он погубил, а не астероид. Сейчас вот на людей нацелился. Лаврентий Палыч, думаешь, ядерный щит ковал? Дудки! Ядерный меч он ковал. Ядерная бомба электронику подчистую вырубает. Не дали до конца дело довести. Сурово было б, согласен. Десятки миллионов – тю-тю. Зато сотни б спаслись, как Врага запечатали б на веки вечные…

Агата слушала оседлавшего любимого конька дядю Сеню вполуха. Хотелось есть, пить и писать, но она стеснялась сказать – исчерпала отпущенные природой запасы смелости. Запах еды сводил с ума. Тяжело ворочалось в арбузном животе. «Москвич» потряхивало на ухабах. Лес сомкнул над машиной смоляные лапы. Свежéе не стало, но Агата подуспокоилась. Лес был ей знаком.

Убаюканная болтовнёй дяди Сени, она начала клевать носом. Из дрёмы её выдернула высокая, с повизгиваниями, ругань водителя.

– Ах ты ж обамадон хромой! Динокрокута клятая! – дядя Сеня ударил по тормозам. Агату бросило вперёд, и она чуть не приложилась губами к иконке с Лаврентий Палычем. Снаружи доносились липкие шлепки, и Агата невольно подумала про свою порванную сандалию.

– Колесо! – дядя Сеня захрустел рычагом коробки передач. – Чтоб тебя! Пардон.

Он выскочил в кишащее мошкарой послеполуденное пекло. Агата ощутила, как по ногам потекло тёплое. Лаврентий Палыч косился на неё с укоризной: «У тебя есть целый лес, но дотерпеть ты не могла!»

– Колесо! – стенало снаружи. – Сейчас, сейчас. Колесо! Вся камера нахер!

Агата выбралась из машины. Дядя Сеня бряцал домкратом, скрывшись за крышкой багажника. Агата открыла заднюю дверь. Пакет зазывно и нагло белел, сквозь натянутый полиэтилен проступал пакет молока.

– Сейчас, сейчас!

Агата нагнулась – как же непросто с выросшим животом! – и взяла пакет.

С добычей она бесшумно скрылась в чаще, оставив на траве увлечённо горюющему дяде Сене вторую сандалию.

Сбрендивший компас в её голове опять нашёл верное направление.

***

Арсений Аверьянович Ставинский обожал динозавров с юных лет. Подвернулась в библиотеке книга академика Орлова – и затянуло мальчишку. Все дети на рыбалку или костры жечь, а Сеня статьи о доисторических тварях из «Науки и жизни» на веранде глотает. Разбуди ночью – в алфавитном порядке всех чудищ перечислит. Анкилозавр, зауролоф, тарбозавр… В шесть лет Сеня даже загадал на Новый год связать свою жизнь с допотопными тварями. Пусть не сразу, но исполнилось желание. Стал Сеня на седьмом десятке сторожем в Палеонтологическом музее. Тщательнее надо желания формулировать, да старик не тужил. Ходил бесшумно вдоль экспонатов, как восхищённое привидение, и нашёптывал: «велоцираптор, диплодок, пситтакозавр»… Будто могущественные заклинания творил. Вклинились в речь дяди Сени имена причудливых зверей так, что не вытравишь. Люди в посёлке тому не удивлялись – привыкли.

Вот и вечером: жалуется дядя Сеня своему другу и соратнику Климу Шмырину на сбежавшую попутчицу, а сам от досады учёными словечками сыплет, как пьяница матюками:

– Значит, стыбздила пробурнетия эта пакет с харчами из авто, пока я с колесом мандыкался, сиденье обоссала и была такова, юнгина! Я решил уж, что из этих она… Врагом подослана. А потом смекнул: да не, дура какая-то.

– Ну! – Шмырин по-ленински щурится, отирая покатый сопрелый лоб ладонью. Лицо у Шмырина внимательное до тупости, бородка тоже ленинская, а уши-лопухи вечно пунцовые, как его футболка «Сделан в СССР».

– Только двинутая с такой пузярой в лес попрётся, – кивает дядя Сеня. – На десятом месяце, поди. Чай, не пропадёт. Харчей в пакете было дня на два.

– Эхе, – качает головой Шмырин. – Это как жрать.

– Ничего, и мы без хлеб-соли не скучаем, – ведёт рукой над кухонным столом дядя Сеня, а там – и обжаренный хлебушек, чесноком натёртый, горкой на тарелке, и зелёного лучка косицы, и розовое сальце, и бутылка водки целится пробкой в потолок – студёная, со слезой. – Пир на весь мир.

На правах хозяина Дядя Сеня разливает беленькую по стакашкам:

– За успех!

– А то! – вторит Шмырин.

Чокаются, пьют, крякают. Дядя Сеня после первой не закусывает, Шмырин обеими руками лук и сало в рот пихает. Причмокивает:

– Хорошо пошла.

– Пастораль! – одобряет дядя Сеня.

В кухне жарко, что в бане. Окно нараспашку, и в окно залетают мухи. Коршунами норовят спикировать на яства. В одном углу «Юрюзань» ворчит, наискосок ламповый телевизор «Рубин» с тумбочки пялится. И только Майка со двора нарушает благодать: бренчит цепью, лает взахлёб, беснуется.

– Фу, ирритатор! – гаркает дядя Сеня в окно. – Кормил же! Прибью!

Врёт хозяин: и пальцем не тронет алабаиху, и не потому, что пальца вместе с рукой рискует лишиться. Щенком хроменьким сучонку у соседа забрал – тот топить вздумал – выходил, вырастил, прикипел и вот уж двенадцать лет не разлей вода. Кроме дяди Сени никого Майка не признаёт. Такую преданность разве ударишь?

От собачьего брёха в висках стучит. Терпит дядя Сеня, кривится.

– С жары крышей едет, бэмбираптор, – ворчит он. – И у самого башка раскалывается.

Шмырин бутылку цап – и подливает:

– От башки извечное средство.

Дядя Сеня опрокидывает стакан, хэкает, закусывает хлебцем. В голове точно что-то перекатывается, но боль и впрямь подразжимает челюсти. Часто стала болеть кочерыжка у дяди Сени, да к врачам он не ходит, не доверяет. Цифра у врачей. Враг через неё в самый мозг зрит.

– Ты к сути переходи, – кряхтит дядя Сеня. – Добыл?

– Добыл, – подмигивает Шмырин и лезет в лежащий у стула портфель. Дядя Сеня морщится:

– Да не на стол, не на стол! Совсем, что ли? Туда!

– Я порядки знаю, – отвечает Шмырин с достоинством. – Мать не вчера родила.

Он достаёт и выкладывает на свободный табурет поверх газеты айпад-мини пятой модели.

– У Самсоновых позаимствовал.

Стибрил, значит.

Дядя Сеня со стоном поднимает седалище, обходит стол, с антресолей молоток берёт. А Шмырин планшет открывает и пальцем в кнопку тычет. На чёрном стекле моргает алое, будто глаз лютый, вражий. Дядя Сеня рукой друга и соратника по загривку – н-на!

– С дуба рухнул, газозавр?!

Шмырин захлопывает айпад, сопит:

– Разряжен, показать хотел…

– «Разряжен»! – буркает дядя Сеня. Головная боль опять тут как тут, мнёт когтищами череп. Майка во дворе ревёт благим матом. Но дело само себя не сделает. Дядя Сеня ставит табурет в жестяной таз, осторожно, чтобы не коснуться руками бесовского гаджета. Наливает в таз речной воды из пятилитровой бутыли, капает марганцовки. И телевизор включает – ламповый. Ни один канал «Рубин» не ловит, но того и не требуется. По экрану бегут, шкворчат помехи – отголоски Большого взрыва, эхо божьего Слова, всему начало давшего.

– Ну, с Господцем!

Шмырин, физик-технолог с безупречной зрительной памятью, зачитывает наизусть подобающую случаю статью «Реликтовое излучение» из «Вики». Картавит от волнения:

– Реликтовое излучение, лат, реликтум – остаток, космическое сверхвысокочастотное фоновое излучение – равномерно заполняющее Вселенную тепловое излучение, возникшее в эпоху первичной рекомбинации водорода. Обладает высокой степенью изотропности и спектром, свойственным для абсолютно чёрного тела с температурой два и семьдесят три по Кельвину. – Намеренная пауза.

– Урхозавр! – вставляет дядя Сеня заклинание и – шарах по планшету молотком! Скрипит планшет, подскакивает.

– Существование реликтового излучения было предсказано теоретически Георгием Гамовым в тысяча девятьсот сорок восьмом году в рамках теории Большого взрыва. Экспериментально его существование было подтверждено в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Наряду с космологическим красным смещением, реликтовое излучение рассматривается как одно из главных подтверждений теории Большого взрыва. – Пауза.

– Аллозавр! – ревёт дядя Сеня. Молоток – хрясь, планшет – крак!

– Термин «реликтовое излучение», который обычно используется в русскоязычной литературе, ввёл в употребление советский астрофизик И-Эс Шкловский…

– Игуанодон! – от души прикладывает дядя Сеня. Летят осколки из чехла.

И так, пока статья не кончается. «Илиозух!» – рвёт глотку хозяин в последний раз и без сил падает на стул.

– Телек, – лепечет, – вырубай. Всему вас, молодёжь, учи.

Шмырин вынимает шнур из розетки, опрокидывает табурет над тазом и выносит таз с растерзанным айпадом в прихожую. После в сортир выплеснут, а пока успех обмыть надо. Льётся в стаканы водка. Котелок у дяди Сени ломит несусветно, Майка во дворе воет-надрывается. Возвращается Шмырин. Макает в водку хлебец и в окно кидает, прицокивая:

– Пожуй и ты, собаченька!

– Ты в уме? – хмурится дядя Сеня. – Чего мне собаку спаиваешь?

– Для нисхождения благодушия, – отвечает Шмырин. – Хе-хе.

Не дожидаясь гостя, дядя Сеня опрокидывает в себя стакан. В глазах мутится, качается, плывёт. Боль в затылок – словно кастет долбит, аж кости трещат, и будто проворачивается в черепе что-то. Промаргивается дядя Сеня, а напротив Шмырин луком хрустит, облизывается и в ус не дует.

И чудится дяде Сене странное во взоре соратника. Всмотрелся: зрачки змеиные! Вражьи! Зажмурился, разлепил веки: нет, обычные зрачки.

– Чего, дядь Сень? – любопытствует Шмырин. И третьим веком моргает, плёнкой полупрозрачной, как у крокодила. Обмер дядя Сеня: нет, не показалось! Сидит напротив самый что ни на есть посланец Врага и хозяйское сало уминает.

– Так ты зачем гаджет открывал и пальцем тыкал? – заходит издалека дядя Сеня.

– Говорил же, – чавкает чужак. – Показать. Разряжен.

– А… – ничего не приходит на ум дяде Сене. Пальцы на бутылке трясутся, ногтями выбивают морзянку. «Маски долой!» – решается.

– Куда друга и соратника дел? – с угрозой давит старик. – Сознавайся, троодон!

Незваный гость перхает. Разбегаются хлебные крошки по бородке, точно вши.

– С башкой беда, Аверьяныч? Белочка-горячечка?

С башкой и впрямь беда. Того и гляди, кровь из ушей побежит. Да разве до того сейчас? Упирается дядя Сеня ладонями в колени, рокочет:

– Был бы ты настоящий Климка, то знал бы: белочка после запоя наступает, а не до.

В подтверждение Майка со двора: у-у-у!

А дальше – как отрезало. Ничего не помнит дядя Сеня. Приходит в чувство аж поздним утром. Отрывает лоб от скатерти. В кухне вонь, на тарелках мухи объедки дожирают, бутылка пуста, а из-под стола торчат тощие ноги в тапках. Дядя Сеня сипит:

– Кли-им?

Но не отзывается друг… а может, и не друг уже, а клон? Дядя Сеня враскоряку поднимается – чугунная голова с плеча на плечо, – и видит: Клим лежит носом в липкий линолеум, а из затылка ручка молотка торчит. Волосёнки слиплись от серой кашицы, а вокруг головы чёрным нимбом кровь засохла. Сердце дяди Сени словно окунают в кипяток. Цапает он себя за титьку – а кисть будто в перчатке красной.

– Беда! – стонет. – Ох… Майка!

Алабаиха не отзывается. Дядя Сеня утирает повлажневшие глаза, размазывая по лицу охряную кровь. Вздыхает: позже друга отпоёт. Сперва надо от клона избавиться. Значит, опять в подвал, к предыдущим двум, в яму да в бетон. Дядя Сеня, покряхтывая, тянется к клону. В голове будто что-то смещается, и правый глаз слепнет. Давясь подступающей рвотой, дядя Сеня цепляется за стол, комкая скатерть – не ровен час, сверзится на труп. Бутылка и стаканы падают, как сбитые кегли. Мухи взмывают к потолку. Стоять на своих двоих мучительно тяжело, точно дядя Сеня выполнил рывок со штангой, а вес не рассчитал. Кажется, ступни в пол вминает. Ухватив клона за голени, дядя Сеня волочит тело в коридор. Щека клона скребёт линолеум, и звук напоминает тихий скулёж. От него плечи дяди Сени покрываются мурашками и ноют зубы. За телом через кухню тянется кровавый след.

– Попозавр, – подстёгивает себя дядя Сеня. – Затрахис. Капрозух. Траход…

Он наступает на оставленный в прихожей таз, и порченая вода выплёскивается на стариковские треники. Дядя Сеня забывает названия динозавров и матерится в голос. Всё складывается хуже некуда.

Наконец, труп псевдо-Шмырина летит в прелую черноту погребного зёва. Дядя Сеня распрямляется, потирая поясницу. Она ноет так, что на миг забывается головная боль. Стонет Дядя Сеня: основная работа впереди. Шатаясь, выбирается на крыльцо за лопатой. Солнце вонзает в глазницы лучи, словно стилеты. Ослепший теперь на оба глаза, он не сразу замечает Майку. Зато слышит рядом поскуливание.

Дядя Сеня протирает зенки кулаками, возвращая зрение в левый глаз. В правом – всё та же рдяная пелена. Его взору предстаёт Майка.

Мучительными рывками алабаиха волочит своё тулово к хозяину, отталкиваясь от истоптанной лужайки передними лапами, задние по пожухлой траве тащит. Таз Майки превратился в неимоверно раздутый кожаный мешок, подрагивающий при каждом её движении. Сквозь проплешины белеет натянутая до полупрозрачности шкура. А под шкурой клубком свернулось нечто. Дядя Сеня различает изгибы крохотной ручки, поджатой ножки существа. Охает:

– И тут клон!

Грязным тюленем подползает Майка к крыльцу, припадает на передние лапы, метёт языком пыль. Дрожащая рука дяди Сени сама тянется к лопате. Пальцы оплетают черенок…

– Суки! – приговаривает он, уже не заботясь, что увидят соседи. – Ах, суки!

Лопата поднимается и опускается. Поднимается и опускается. Не понимая, в чём провинилась, Майка скулит и пытается лизнуть хозяина. А затем перестаёт. Перестаёт и дядя Сеня. Опираясь на лопату, глядит на дело рук своих трясущихся и не понимает ничего.

Кровь заливает крыльцо и утоптанный пятачок земли перед ним. В красной луже корчится перерубленный эмбрион. Рассечённое его тельце человеческое, а голова – пёсья, в короткой шёрстке. Полные слёз глаза Майки стекленеют.

У дяди Сени слёзы высохли, и неявленное горе гложет исступлённо колотящееся сердце. В животе крутит, и мозг откликается на тошноту, сам превращается в чрево, набитое смрадной мясной гнилью. Трёт дядя Сеня виски и чувствует пальцами что-то незнакомое. Изменившееся.

На подкашивающихся ногах, он вваливается в прихожую, оступается и утыкается носом в зеркало. Ужас давит на горло кованым сапогом. Мочевой пузырь раскрывается, и парнáя жижа обжигает внутреннюю сторону ляжек. Дядя Сеня едва это замечает. Его взор всецело прикован к отражению.

Там, в зеркальном омуте, голова дяди Сени раздута и похожа на глобус, облепленный поредевшими волосами. Под кожей проступают разошедшиеся кости. Левый глаз, серо-зелёный, панически мечется в глазнице. Правый – жидкий рубин с утонувшим недвижимым зрачком.

– Кронозавр, – срывается с губ дяди Сени.

Как по команде, правый глаз лопается, брызжа на зеркало гранатовыми каплями. С чавканьем выплёскивается на щёку розовый студень. Последнее, что видит дядя Сеня, это простирающаяся к зазеркалью окровавленная детская ручонка.

На этом война дяди Сени окончена. Он проваливается во тьму, где нет ни клонов, ни Врага, ни цифры. В тьму реликтовую, где всё лампово.

***

О: Меня держат в неведении, как дитя несмышлёное. Информация доходит урывками! Мне надо знать, насколько всё серьёзно, полная картина! Только тогда будет толк! После Божкова никто не знает столько о вирусе, сколько знаю я. Если меня отстранят или вообще… вы не справитесь! Я вам нужен! Насколько всё плохо?

Д: Сейчас я задаю вопросы, а вы даёте на них ответы.

О: Ну, судя по тому, что беседуем мы в двадцати метрах под землёй, дела хуже некуда?

Д: (молчит)

О: А-8 нулевой пациент. Если мы хотим обуздать процесс, она нужна мне живой. Где она сейчас? Её нашли? Она жива? Ответьте хоть что-нибудь!

Д: Опрос окончен. Уведите его. Конец записи.

***

Оставшийся путь она проделала на своих двоих.

Продравшись сквозь когтистые объятья заболоченной чащи, миновав вброд сопревшую зеленоводную речушку, содрав ноги и разорвав одежду, облепленная клещами и оголодавшим комарьём, к ночи Агата вышла к Шатуру.

Заброшенное село встретило насупленными взорами заколоченных окон и граем потревоженного воронья. Без сил она доковыляла до осунувшегося домика с щербатым забором. Взобралась по пружинящим сгнившим ступеням к двери, шелушащейся чешуйками некогда синей краски. Навесной замок бессильно поник в свёрнутой кем-то петле. Агата потянула за липкую, как тухлый гриб, ручку и канула в разверзшийся перед ней проём, смердящий плесенью и волглой пылью.

Внутри Агата впервые за день облегчённо вздохнула, будто её наконец извлекли из-под лавины. Свербящая боль, муки жажды и голода, изнеможение – всё отступило перед счастьем возвращения домой.

Здесь, в безопасности, ей предстояло закончить то, к чему взывал инстинкт.

Не мешкая, она приступила к приготовлениям. Нужно было восстановить силы. С содержимым пакета старичка, который бросил её в лесу, она разделалась ещё по пути, и после поддерживала силы лишь найденной земляникой, парой лягушек и червивым трупиком ежа. Червей она тоже съела, запив мутной водой из речки. Но будет день – будет и пища. Так говорил дед Никодим.

Утром нагрянули туристы. Трое парней и девушка. У них была еда. Агате теперь требовалось много еды, и девушка тоже стала едой. Парней она оставила для другой цели.

Вечером Агату наконец обнаружили те, кого пустили по следу. Сперва с юга на север прострекотал дрон. Закудахтал над крышей вертолёт, предвещая вторжение группы захвата. Бойцов было четверо. Разделившись поровну, они зашли в дом с главного входа и с чёрного. Встретились в горнице и замерли, опустив заряженные транквилизаторами ружья. Запрокинули головы в шлемах, защищающих от огня и пуль куда лучше, чем от вирусов… и феромонов.

Агата явилась им во всей своей обновлённой красе – обнажённая, распяленная под потолком на отходящих от спины и плеч упругих кожаных тяжах, как паучиха в паутине. Увитые жирными пульсирующими венами груди, полные молока, свисали по бокам неимоверно раздутого тела, напоминающего чудовищную грушу. Подрагивающее брюхо заполняло добрую треть комнаты. Округлые формы, утробно чавкая, перекатывались под туго натянутой шкурой. Ноги почти исчезли в бегемотовых складках, и только вывороченные ступни с растопыренными пальцами, между которыми забился мох, попирали стонущий под тяжестью пол. Троица прислужников, согбенных и, как их властительница, голых стояла наготове у вспухающей в этой горе плоти щели. Ждала первенца.

– На поражение… – пролепетал командир.

Ни он сам, ни его отряд не поняли смысла сказанного. Зудящий стрёкот наполнил их умы. Пальцы разжались, выпуская бесполезные винтовки, руки потянулись к мокрым от слюны застёжкам шлемов. Каски упали разом. Затрещали липучки, завизжали молнии, заклацали карабины. Бойцы деловито избавлялись от одежды. Путаясь в спущенных штанах, с отвердевшими концами наперевес, они выстроились в очередь перед истекающей слизью щелью, готовой исторгнуть первого младенца из десятков… а может, сотен. И командир не заметил, как впечатал ботинком в пол стопку сцепленных пружинкой квадратных листов. На верхнем листе квадратными же буквами было выведено:

БЛОКНОТ АГАТЫ

Впрочем, это имя всё равно ничего бы ему не сообщило.

Как и всем остальным в этих стенах.