Путь Жаворонка

Как прекрасны старые корабли!
Будто жарким днем, в холодке квартир,
Кружевницы гентские их плели,
А точили резчик и ювелир.
Грациозно выгнуто их крыло.
И настолько тонкий на них чекан,
Будто их готовили под стекло.
А послали все-таки — в ураган.
(Лишь обломки их под «стекло» легли…)
Хороши старинные корабли!
Были души: чистые, как хрусталь,
Тоньше кружев, угольев горячей;
Их обидеть жаль, покоробить жаль,—
А ушли они — в перестук мечей,
Словно к мысу Горн — корабли…

Новелла Матвеева «Старинные корабли»

Даже в закрытой бухте ураган бушевал, с каждым вдохом океана швыряя о причал тонны воды. На выдохе волны огромными мокрыми языками скатывались назад, а водяная пыль оседала на коже людей и мелким жемчугом усеивала грубый ворс их шерстяных плащей.

Барон Фрайн, щурясь, вглядывался туда, где сливались вода и небо, и вполне мог представить, что творится на рейде, особенно там, где рифы преграждали вход в узкую горловину бухты. Было холодно и промозгло, и разумеется, барон предпочел бы пить горячее вино в жарко натопленном зале, но его присутствию здесь была веская причина.

Четверть часа назад на рейде показался корабль. Опознавательные знаки или флаги снесло штормом вместе со всем такелажем, и теперь неуправляемый полый кусок дерева неумолимо несло на рифы.Сторожевые подняли тревогу.

– Лоцмана у них нет, – заметил барон, – да и не помог бы им лоцман в такую бурю.

Он прикидывал, стоит ли ему рисковать лодками и людьми для спасения экипажа неизвестного судна. С одной стороны, его предки испокон веков собирали «дары моря» – все, что выбрасывалось на берег после кораблекрушений, и ему, разумеется, было невыгодно сохранять жизнь законным хозяевам его новообретенной собственности. Но если бы он был только жаден, то и не двинулся бы с места из своего большого зала, грелся у огня и просто ждал, пока море выложит ему на берег его часть добычи. Но барон Фрайн хотел перемен. Уже много лет жизнь его представляла собой дурную череду пиратства и сбора дани с утопленников, она, эта жизнь, давно перевалила через зенит, и на ее горизонте ничто не брезжило. А между тем со смертью короля Грэма, правившего в Койре шестьдесят лет и не оставившего наследника, вне политики поставили себя только глупые или ленивые. Барон Фрайн тоже размышлял, что бы он мог выловить для себя в этих мутных водах.

Опытным глазом он определил, что влекомый в его гавань корабль построен в доках Койры, и что заказчик на него не поскупился. Изящество и роскошь угадывались в обводах корпуса и, целый, он был бы сказочно красив. Зафрахтовать такое судно мог только человек со средствами или значительным положением при дворе. Барон отчетливо различал ватерлинию судна – корабль шел пустым. Недопустимая роскошь для купца, и на поживу рассчитывать не приходилось. Но по незначительному поводу суда такого класса по бурному морю в этих широтах не ходят, а значит, он везет человека.

– Спустить шлюпки! – распорядился барон.

Его люди покосились на своего предводителя с сомнением, повиновались ему, но неспешно. В бухте волнение было, конечно, не таким сильным, но по своей воле они бы сегодня в море не вышли.

– Спускайте, я сказал! – гаркнул, поторапливая их, барон. – И выловите мне всех, даже если придется тащить их из лап морского черта!

– Чудит старик, – буркнул кто-то.

– А ты останься, Воробей! От тебя там какой прок?

Как все, подчиняясь окрику, худощавый молодой человек, что собирался прыгнуть в лодку, вскарабкался обратно на скалу и встал рядом с бароном.

– Все, – сказал он, глядя вдаль, – они крепко сели. Шлюпки спускают.

– Недоумки, – отозвался барон без особого чувства. – Они видят землю, и это лишает их разума.

Многовесельные лодки терпящего бедствие корабля были совсем не приспособлены к плаванию в большую волну, и если сидящее на рифах судно выглядело довольно надежно, то неуклюжие шлюпки переворачивались одна за другой.

– Многие бедолаги достигнут дна прежде, чем мы достигнем их, – сказал Воробей с ноткой печали, замаскированной напускным безразличием. Ему не хотелось, чтобы барон высмеял его сострадание, но тот сказал только:

– Надеюсь, тот, кто стоит мне этих хлопот, продержится дольше.

Моряки барона втягивали в лодки людей, чьи потемневшие от воды головы вздымались и опускались вместе с волнами. Обратный их путь был чуть легче: хоть и перегруженные людьми, шлюпки все же следовали естественному движению прилива.

– Проклятье,– мрачно прокомментировал барон. – Если б знать, кто стоит хлопот...

Тот, кого прозвали Воробьем, промолчал. Он и впрямь был похож на взъерошенную птичку с острым носом-клювом и внимательными серыми глазами. Толстый шерстяной плащ, в который он кутался от ветра, делал его фигуру бесформенной, но не мог скрыть его небольшого роста. Заметив, что шлюпки подошли к причалу, он ринулся вниз, привычно прыгая с камня на камень и даже не глядя под ноги.

– Давай руку! – крикнул он приседая, чтобы спасенному удобнее было из шаткой шлюпки дотянуться до него.

– Держи ее, Воробей! – крикнули снизу. Воробей дернул пассажира за руку и втащил на берег девушку. Лицо ее кривилось то ли от холода, то ли от досады. Молодой человек помог ей взобраться по камням наверх и вернулся к лодке.

– Давайте следующую, – пошутил он.

– Получай, коль просишь!

Его протянутую руку сжали тонкие ледяные пальцы. Воробей потянул, и вторая девушка выбралась на прибрежные валуны. И в этот миг, прямо тут, где стоял, на самом краешке земли, в перекрестье всех на свете лютых ветров Воробей подавил страстное желание стиснуть рукой сердце, пронзенное вспышкой мгновенной и острой боли. Он заглянул в лицо своей судьбе. Она стояла перед ним, до нитки мокрая, с белыми от холода губами, с русыми волосами, свесившимися на одну щеку. И глаза... Синие, как озера, в черных камышах ресниц, и дальше там такая глубина...

Воробей не заметил, что пауза затянулась, и его приятели даже привстали в лодке, с интересом наблюдая за ним.

– Эй вы, там! Дайте лодке подойти!

Окрик заставил Воробья вздрогнуть. Он вскинул руки к пряжке у горла, расстегнул ее и, не отрывая взгляда от ее глаз, как будто боясь, что исчезнет или она, или очарование момента, торжественным жестом протянул девушке свой плащ.

– Фалько поймал эту рыбку за платье, когда она пускала последние пузыри.

Она не поблагодарила, – на благодарность у нее не было сил, – но плащ Воробья согревал ее, и оттого Воробья переполняла гордость. Она шагнула вперед, оставив на базальтовой шкуре валуна отпечаток мокрого ботинка, тут же скрывшийся среди множества брызг. У Воробья мелькнула и пропала мысль о краткости бытия. Он предложил девушке руку и повел ее вверх с церемонностью придворного. Усмешки вокруг попрятались в бороды: пираты Фрайна были привязаны к Воробью.

На самом верху лестницы, ведущей к замку, стояли барон Фрайн и та, первая девушка. Бейся сердце Воробья немного помедленнее, он непременно углядел бы, что барон стоит на ветру с обнаженной головой.

Фрайн поспешил навстречу новой гостье. Юноша вдруг подумал, что никогда не видел кланяющегося Фрайна.

– Принцесса Анна поведала о ваших злоключениях, ваше высочество, – сказал барон. –Мне жаль, что вам пришлось пережить этот ужас, леди Аргента, но, поверьте, все позади. Надеюсь, ваш благородный отец окажется среди спасенных. Поспешим в замок, там вы согреетесь и обсохнете.

Принцесса – о духи земель, вод и небес, она оказалась принцессой – Аргента приняла предложенную руку барона Фрайна, освободив Воробья от обязанностей кавалера. Разумеется, кем же еще она могла быть, такая, кроме как принцессой. Зубы Воробья выбили великолепную дробь. Принцесса Анна покосилась на теплый плащ Воробья, и сестра тут же пустила ее к себе. Девушки прижались друг к другу, и плаща вполне хватило на двоих.

– Мы подождем здесь, – сказала Аргента, – пока не подойдут все ваши лодки. Мы должны немедленно узнать об отце.

– Судя по вашему лицу, леди, – резко ответил Фрайн, не привыкший, чтобы женщины ему возражали, и уже исчерпавший свои скудные запасы куртуазности, – единственное, что нужно вам немедленно, так это сухое платье, огонь в камине и стакан горячего вина. А впрочем... Вот это уж совсем радостная весть. Вот он, герцог Монгро, собственной персоной, мокрый как табак в трубке морского черта.

Наверх карабкался грузный мужчина в мехах и бархате, безвозвратно испорченных морской водой.

– Фрайн! Благодарение тебе и небесам, ты спас моих куропаточек!

Лицо Аргенты осветилось бледной улыбкой. Принцесса Анна, казалось, впала в апатию.

– Поскорее в замок, дорогой герцог! Твои дочки стали совсем синими, да и у Воробья зубы отплясывают.

– Скотина Польдек заплатит мне и за это, – рявкнул герцог. – Попадись он мне в хорошем месте в удобное время, я отрезал бы от него по кусочку и кормил собак!

– Отец шутит, – заикнулась Аргента.

– Хорошая шутка, – воскликнул барон. – Это Польдек гнал тебя до самого Фрайгорна?

– Он слишком важная для этого птица! Давно ли у тебя не было новостей из метрополии? Он теперь сидит в Койре!

– Кто? Польдек? Но, гром и молния, ведь ближайший родственник покойника – ты? Ты сын троюродной сестры его покойной матери?

– Как бы не так! То есть, я, конечно, сын, но этот ублюдок утверждает, что является незаконным сыном старика Грэма!

Фрайн от хохота сложился пополам.

– И ему хоть кто-то верит? Да если бы у Грэма могли быть незаконные дети, то уж одних законных-то у него набралось бы не меньше двух десятков. Согласись, трудно поверить, что все его последовательные семь жен по несчастливой случайности оказались бесплодными! Однако одно в твоей речи несомненно, дорогой герцог: Польдек – ублюдок!

– Я, – сказал герцог, останавливаясь и загораживая собой дорогу, – я намотаю его кишки на бушприт. Я выкрашу его кровью отхожее место!

– Мой друг, – легонько подталкивая герцога к воротам, вполголоса возразил барон, – это не мужской разговор. Я разделяю твою неприязнь к Польдеку, но настоящая месть говорит тихим голосом.

На пути вверх герцог опытным взглядом рассматривал надвигавшийся замок Фрайгорн и отметил для себя, что тот не мал и не велик; укрепления его не особенно сильны, но он и не совсем беззащитен. Прекрасной естественной защитой замку, да и самому острову, служили рифы, что ему довелось испытать на себе. Никто не войдет непрошеным в эту гавань.

Внутри замок оказался полон дорогих, но разнокалиберных и попорченных вещей, подобранных с неумелым мужским вкусом и явно из разных мест. Глаз герцога мигом подметил эту неустроенность.

– Послушай, – сказал он, – мы с тобой – мужчины, но мои девчонки – леди. Как бы сделать так, чтобы не наслушались они от твоих парней чего попало?

– Не беспокойся, Монгро. У нас здесь есть кое-какие... хм... женщины. Если понадобится, они все сделают для твоих дочек. Да вон хоть Воробей приглядит, коли уж он надумал поиграть в рыцаря.. и лязгает теперь зубами. Кстати, он их и развлечет.

– Что за создание божье? – спросил герцог, бросив на Воробья равнодушный взгляд.

– Воробей? Черт его знает, откуда он тут взялся. Сын чей-нибудь, наверное... Его фамилия – Лантек, он сообразительный и ловкий малый, не бог весть что в хорошей драке, но неплохо поет и ладно щиплет струны палиарда. В часы досуга его приятно послушать... Не больше.

Монгро кивнул.

– Я хотел предупредить тебя, Фрайн. Я назначил здесь встречу Берни Вилко из Тронхильда.

Фрайн присвистнул.

– Ты готовишься серьезно, мой герцог. Я пошлю ему лоцмана. Он парень осторожный и умный, и чует хорошую поживу, если берется тебя поддержать. У него лучшие корабли на всем Северо-Западе и могучий Тронхильд. Что ты ему обещал?

Герцог рассеянно потеребил цепь на круглом животе.

– У меня есть основания полагать, что этот охотник на крупного зверя желает стать моим зятем. Так что цена мне по карману.

– Дочери согласны?

– Согласны? Да они подерутся за право называться леди Тронхильда! Видел ли ты Вилко, Фрайн? Он красив, как черт. Как я в лучшие мои годы! Эй, парень, – остановил он проходившего мимо Воробья, – как там принцессы?

– Принцесса Анна велела передать, ваше высочество, что она и принцесса... – Воробей споткнулся, – Аргента желают отогреться и выспаться. Если барон не против, они поужинают в комнате. Буду ли я сегодня нужен, съер Фрайн?

– Нам нынче не до песен, Воробей. Развлекай принцесс, если они тебя впустят. И торопись... Завтра тебя может сменить Берни Вилко.

* * *

Толстая неопрятная женщина внесла в комнату, где разместили принцесс, таз и кувшин с горячей водой. Исподлобья она разглядывала богато наряженных девушек.

– Давайте, полью вам, что ли, – предложила она.

– Не беспокойтесь, – тут же отозвалась Аргента, – мы привыкли сами за собой ухаживать. Нам больше ничего не нужно.

– Ну, Воробей сказал, что вам надо еще поесть да переодеться в сухое. Кровать – вот она, спите себе хоть весь день. Да, ладно, мойтесь, вытирайтесь, сухие платья я принесла вам, авось подойдут. Не такие богатые, конечно, ну хоть сухие.

Все еще благодаря, Аргента проводила женщину до дверей и не забыла наложить засов.

– Уж очень мне не захотелось при ней раздеваться, – пояснила она.

– По-моему, – сказала Анна, – она – здешняя куртизанка. Других женщин здесь, наверное, и не бывало никогда.

– Отсутствие приличной прислуги, – усмехнулась ее сестра, – есть непременное следствие отсутствия в доме хозяйки. Барону следовало бы жениться и остепениться, а так – имеет то, что есть.

Девушки разделись, облились горячей водой, поочередно вставая в таз и машинально оказывая друг другу мелкие незаметные услуги, как это само собой получается у растущих вместе девочек, если они ухитряются сохранить хорошие отношения. Затем они докрасна растерлись холщовыми полотенцами.

– Неприятность номер два, – констатировала Анна, – все тело исцарапано грубыми тряпками. Интересно, кто до нас надевал эти платья? Удосужилась ли размалеванная дама их хотя бы постирать?

– У них есть одно неоспоримое достоинство, – отозвалась Аргента, застегивая пуговицы на спине сестры. – Они сухие и теплые. А вот это уже настоящая ценность, – она как раздвоенным вымпелом взмахнула парой вязаных чулок, извлеченных из вороха одежды, и вскочила на кровать.

– Иди сюда. Надеюсь, этот древний балдахин не рухнет нам на головы.

Анна последовала за сестрой и прижалась к ней под меховым одеялом.

– Ты не думаешь о том, сколько злодейств свершилось здесь?

– Где?

– В этом замке. В этой комнате.

Камин пылал темно-красным пламенем. Жар распространялся по всей комнате, но света он давал немного, освещая лишь себя самое и тускло блестящий таз на полу.

– Быть может, на этой кровати кому-то спящему перерезали горло... Или кого-нибудь лишили чести.

Аргента вздрогнула, взгляд ее обежал углы, где в каждой тени притаилось по угрозе. Смутные, неоформленные мысли о связи бывшего, наступившего и грядущего – зашевелились у нее в голове. Потом она отсекла бывшее, сказав про себя, что его не было – уставшему так проще. Затем она решила не торопить грядущее – что бесполезно. Осталось настоящее, то есть тепло, покой, гостеприимство.

Глаза ее закрылись.

– Анна, – спросила она. – Кто был тот человек, что отдал мне свой плащ?

– Они зовут его Воробьем, – сонным голосом ответила Анна.

* * *

Прошло, должно быть, несколько часов. Камин догорел, и лишь угли еще слабо мерцали из пепла. В комнате стало совсем темно. Аргента лежала с открытыми глазами, тяжелое тепло обессилило ее, и принцессе казалось, что она не сможет пошевелиться, даже если захочет. Справа угадывалась крепко спящая Анна.

Принцессы были дочерьми разных женщин, но росли вместе, а потому ощущали себя родными сестрами. В семье девочек обучали воинским искусствам, поэтому обе они выросли высокими и сильными. На этом сходство заканчивалось. Анна, старшая, была златовласа и белокожа, с высокой грудью, длинной шеей, тонким правильным лицом. Аргента родилась просто светло-русой, считала себя второй и потому как будто более принадлежала себе.

Темные окна были плотно завешены. Где-то внизу, в зале, герцог Монгро и барон Фрайн решали свои дела, или, быть может, просто пили, празднуя спасение, измышляя отмщение и лелея новые надежды. Шум общей трапезы сюда, в башню, не доносился, а в далекий рев прибоя вдруг вплелся чуть слышный перебор струн палиарда в миноре. Аргента прислушалась. Кто-то этажом или двумя выше так же, как она, что-то пытался разглядеть во мраке, и мягкий глубокий голос ронял слова в ночь, как жемчужины в темную воду.

Если звезды осыплются с небес,

Как осыпаются по осени листья,

Я не замечу,

Потому что сегодня я видел звезду.

Если сирены будут манить меня

Своими сладкими голосами,

Я, как глухой, пройду мимо,

Ибо сегодня я слышал ее голос.

И если кто-то заставит меня, босого,

Пройти по раскаленным углям,

Я сделаю это с улыбкой,

Ведь сегодня я касался ее руки.

Но печаль и скорбь поселились теперь

В моем сердце, ибо отныне

Суждено мне всюду искать мою звезду,

Что смотрит вниз с высоких

И пустых небес, и не видит меня,

Потому что я слишком мал,

И слишком слаб мой голос1.

Аргента лежала, не шевелясь, неожиданно растроганная и даже завороженная. Живя в столице, она много чего слышала прежде, но ничего подобного не ожидала обнаружить здесь. Никакой обработки, никакой искусственности, рулад и переливов, ничего, что используют столичные мастера, чтобы доказать неискушенной публике, что они умеют петь... Тем не менее, это был удивительно сильный и свежий юношеский тенор, дерзкий размах которого внезапно оглушил ее. Голос был сам по себе, интуитивно гармоничный, безукоризненно и бессознательно отрегулированный, он рвался вверх, над морем, как будто крылья уже расправлял, связанный с здесь и сейчас лишь волей, а может быть, одной лишь нерешительностью певца. Как если бы он существовал где-то в глубинах ее сознания. Да, конечно! Где-то в ней самой, и был частью ее сонной грезы! Откуда бы здесь, в этом заваленном рухлядью пиратском гнезде, обиталище пьяных матросов и раскрашенных потаскушек, эти звенящие благородные ноты? Конечно нет! Это где-то в ней, это принадлежит ей. Это... это имеет к ней какое-то отношение. Она напряглась, пытаясь поймать ускользавшее озарение – почему к ней, а не к дышащей рядом Анне? До сих пор ведь именно Анне сочиняли и пели серенады, а младшей сестре от этого было только смешно. И она поймала его, тело ее расслабилось, и она судорожно вздохнула, почти всхлипнула в темноте. Это не было сном, это не было ее фантазией. Она вспомнила мелькнувшие на лице Воробья смятение и боль, но, как ни старалась, не вспомнила самого лица.

Анна рядом резко села.

– Хватит, – сказала она зло. – Это становится неприличным!

– Но он вправе петь, – слабо запротестовала Аргента.

– Но ты не вправе слушать. Я достаточно знаю эту породу, они и струны не ущипнут просто так. Они хотят награды, и обычно их вполне устраивают деньги. Самая мелкая сволочь скрывается за самыми большими словами.

– То есть когда пели тебе...

– Аргента, сестра моя, послушай. Конечно, звучит это очень сладко. Но нельзя, понимаешь, нельзя тебе лежать вот так, в темноте, в истоме, и, ни о чем больше не думая, внимать голосу, полному любви, и слышать в себе пробуждающиеся желания. Ты принцесса, твой жребий высок, твой путь должен быть прям. Ты всегда должна что-то иметь в виду. Тысячи трубадуров треплют по миру имена своих прекрасных дам, в здравом уме не рассчитывая на взаимность. Эта любовь ни к чему не обязывает. И ты должна каждый свой жест, каждый шаг совершать так, чтобы никто не мог сказать, что ты дала повод. Потому что каждый твой поступок слишком много значит и слишком на многих судьбах отзовется. И как с принцессы, спрос с тебя будет строже, чем с любой из смертных. Заметь, я говорю только о поводе. Я не могу и помыслить о том, что ты всерьез можешь взглянуть на вздохи этого парнишки. Ты только вспомни его. Какой он тщедушный и тощий! Какая любовь? Там непонятно в чем держится душа! И, знаешь... Возможно, он поет просто о первой красивой женщине, на которую упал его взгляд. Которая к тебе, Аргенте, не имеет никакого отношения. Просто о Звезде. О той, что приходит в мечтах.

Аргента стиснула голову руками и спрятала лицо в подушках.

– Какая ты умная, Анна. Ты каждым словом права. Что мне сказать? Что меня глубоко тронул его голос? И чтоб ты сию же минуту замолчала?

Она захлебнулась в потоке невысказанных слов.

– Выходит, я не имею права даже подумать о том, что мне по сердцу, прежде чем предусмотрю все возможные политические последствия?

Анна погладила ее по спине.

– Можешь – но только сейчас, со мной. Мы вместе разберемся, что к чему. Ведь ты выше наивной лести подростка. Вот-вот он выйдет в мир, увидит много городов, глаза его разбегутся от обилия прекрасных женщин, и ты вспомнишься ему разве что первой пробой его голоса. Он будет петь и о других. У вас разные дороги. Ты понимаешь меня?

– Да, – решительно ответила Аргента, садясь. – Подай мне гребень.

Она погрузила гребень в свои густые пшеничные волосы и стала чесать их с сосредоточенным и хмурым выражением лица.

В дверь постучали. Анна со вздохом встала и откинула засов.

Появилась давешняя красотка с корзиной.

– Барон поесть вам прислал, барышни.

Она водрузила корзину на стол и смерила взглядом рассыпанное по кровати богатство Аргенты.

– Ишь, расчирикался, – кивнула она, ухмыляясь, на окно. – Вам, поди, не слышно, а батюшка ваш гневается. Ох, всыплет ему барон! Вступились бы за него, а?

– Много чести! – бросила Анна от двери.

Взгляд, полный презрения, ничуть не поколебал принцессу Анну: она умела указывать место прислуге. Слишком высоко она стояла, слишком хороша была. Выходя, та женщина от души приложила дверью о косяк, что означало: «Не стоите вы моего разговора!»

1 Следует предупредить, что здесь и далее песни Лантека даны не в оригинале, а в свободном ритмизированном пересказе.