Путь к себе

Враг не знает снисхождения, он одинаково использует крохотные, невинные слабости, как и большие, фундаментальные ошибки. Ему всё равно, где уязвить. Ахиллес должен был не валять дурака, а просто носить металлическую стельку в правом сапоге.

Михаил Кольцов, «Испанский дневник»

***

5078 год по Общемирному календарю,

Бархатная арена, Морова́я пустыня, Переречье

Гадко. Противно. Тошнотворно.

Оголтелая толпа ревела просто отвратительным воем, беснуясь в барабанных перепонках мерзким и надменным улюлюканьем. Адали́с, морщась и кривя в едва сдерживаемом гневе губы, наблюдала за заполненным доверху народом, точно миска – похлёбкой, амфитеатром через щель между шторками шатра. Занять бы руки или голову, отвлечься от визгливого вражьего восторга, но ей было нечем: проверенные временем добротные доспехи лежали, готовые к экипировке, уже начищенные до столь неправдоподобного блеска, с каким они даже с пылу с жару от кузнеца не выходили, а рядом – меч, уже наточенный до состояния металлической молнии, перед которой даже алмаз – масло. Полировать-точить дальше было некуда. А разбавить мысли очень хотелось. Насилу оторвавшись от снаряжения, воительница тягуче пробороздила взором товарищей, пытаясь найти отдушину хотя бы в них. Оба, даже вечный сорвиголова Освальд, пребывали в угрюмом молчании – тоже слушали этот ненавистный многоголосый вой с тем напряжённым вниманием, которое держится помимо твоей воли, ради какого-то мазохистского стремления поцарапать себе душу ещё чуть-чуть. Час Дуэли был всё ближе, всеобщее напряжение росло ежесекундно, и клокот сердца всё никак не утихал – Адалис не покидало странное, давяще-тянущее чувство, что что-то пойдёт не так.

– Хоть бы подбодрили, изверги, – девушка, откинув с плеча на спину пышный русый хвост, с неловким смешком попыталась отшутиться. – Разве так отправляют на смертный бой?

Как расколдованные истуканы, остальные начали отмирать: один повёл подбородком, у другого дёрнулись пальцы скрещённых на груди рук. Но слова не шли. От шевеления, подавшего признаки жизни и оттого в конец оголившего нужду в поддержке, молчание стало ещё тягостнее. На своей шкуре троица ощутила одно из самых скверных человеческих чувств: когда жизненно необходимо что-то сказать, а не можешь; словно буря какая всё смела в голове, пожрала, не оставив даже глупостей, и вдобавок заткнула глотку пробкой из тщательно утрамбованных ругательств. И нечего больше ляпнуть, кроме обсценного словца.

– Да-да-да. Прости, прости, Адалис, – пересиливая гнёт безмолвия, с искренним раскаянием отозвался со скамьи в углу Асорро, понемногу распрямляясь и набирая привычные обороты красноречия, – ты права. Совершенно, абсолютно верно говоришь. Что-то мы совсем размякли. Нехорошо. Давай я поделюсь измышлениями? Мне думается, тебя это как раз должно приободрить.

Девушка стиснула мимолётно челюсти, подавляя прилившие неожиданным паводком слёзы. Молодой крииза́ль, этот хрупкий на вид долговязый парнишка, повернул к ней голову, не смотря на неё. С тех пор, как юноша потерял глаза, – свои чарующе-прекрасные, гипнотически красивые янтарные глаза – он словно стал меньше. Всё ещё был слегка выше Адалис, но под этой головной повязкой, скрывающей две бездонные дыры, как будто иссох ягодой на солнце, съёжившись почти стыдливо. Криизаль без его кристальных очей – это трагедия, как если бы человек лишился вместе со зрением слуха и обеих рук; маленькая катастрофа сродни неудавшейся казни, когда смерть оказывается предпочтительнее влачения жалкого существования калеки, вынужденного бродить по миру буквально на ощупь – не имея ладоней, но всё же на ощупь.

Адалис даже не знала, что хуже – умереть в бою, бесславно упав в смердящий холодный песок этой арены, слыша напоследок гремящий хохот всех своих врагов, как назло собравшихся в одном месте в одно время… или остаться в живых, немощным и разбитым, чтобы отбиваться от насмешек до конца своих дней. Асорро ещё держался. Держался молодцом на ядрёной солянке необычайной силы духа, горячности характера и жгучей ненависти в чересчур молодом для такого яда сердце.

Так что Адалис не смела разводить сопли. И себя жалеть тоже не давала. Вот они с Асорро и бравировали на пару, косвенно утешая друг друга и старательно делая вид, что сердце у них кровью не обливается.

– Разумеется, давай, – ответила Адалис, проглатывая сентиментально-сострадательные нотки.

– Вот, послушай, – начал лихим тоном Асорро, дождавшись, когда воительница подойдёт ближе. Обычно в таких случаях говорят «смотри», но теперь юный криизаль целого ряда слов избегал, уворачивался, как от прокажённых. Его никто за это не корил. – Я уже всё придумал. Тебе не обязательно выигрывать. Почувствуешь, что вот-вот умрёшь – сдавайся. Они, бесспорно, все тут гады, но правила Дуэли Духа в Переречье чтут. Просто помни, сегодня – ещё не конец.

Девушка, хмуря брови, задумчиво хмыкнула себе под нос. Резон в словах паренька имелся. Но недооценивать самодовлеющую роль Дуэли Духа было глупо. Считалось, что сами Праотцы Переречья, наблюдая из недр земли, с неба, с крон деревьев, – словом, со всего, на что падал свет и что пряталось в тени, – направляли клинок достойнейшего и благословляли его на победу. Не все в это верили, но ни у кого не хватило бы дурости спорить с итогом этого состязания. К тому же, проводилось оно по такому беспрецедентному поводу: поединок с многовековой традицией, призванный решать судьбу преданных суду или определять, кто достоин стать супругом, впервые устраивался в сугубо «прагматических» военных целях – за право занять крепость.

Она помнила даже самые крошечные подробности того несуразно-ясного весеннего денька, когда армия царя Вермихито́ра подошла к форту Изумрудного Полумесяца – той единственной твердыне, в которой человечеству сомневаться ещё не приходилось. Тёмное войско – до безобразия огромно, крепостные стены – до неприличия неприступны. После трёх суток безрезультатной борьбы обе стороны поняли, что затяжной осады не миновать, и тут как снег на голову свалилось неординарное предложение тёмного царя организовать Дуэль Духа. Один бой, один победитель – и либо Сопротивление сдаёт крепость, либо он уводит армию. Как эта бесшабашная идея вообще пришла Вермихитору в голову, Адалис не имела ни малейшего представления, но на соблазнительную сделку в итоге согласилась. И драться тоже решила сама. Опасно было рисковать головой лидера Сопротивления, но шанс решить всё одним поединком, буквально сбить спесь с заклятого врага и вдобавок вполне законно умертвить кого-нибудь из его шайки воительница упустить не могла. В каком-то извращённом смысле суть древней дуэли осталась прежней: они сражались за форт, как кандидаты в мужья – за руку и сердце благородной дамы. И от того, кому достанется эта каменная «девица», зависела участь целого региона. И, не много не мало, исход войны.

Адалис хотелось убедить себя, что заверение Асорро звучало обнадёживающе. Хотелось верить, что, даже если она проиграет, потеря крепости не будет столь фатальной. Но на кону было слишком много – достаточно, чтобы помешать свалиться камню с души.

– К чему ты ведёшь? – Освальд тряхнул рыжей шевелюрой и, отлепившись от подпирающего шатёр столба, присел рядом на корточки. – Всё рассчитываешь стать Владыкой Вечнолесья? Как ты это теперь сделаешь без… – рыцарь осёкся, прошипев от боли почти вслух, когда Адалис пнула его под ребро. – У тебя есть пла́н?

– Есть, – процедил криизаль сквозь зубы, показывая, что проигнорировал бестактный вопрос друга только формально, и дотронулся трясущимися кончиками пальцев до переносицы сквозь пропахшую мазью ткань. – Делайте… что до́лжно, а со своей борьбой я… Я разберусь… как-нибудь сам. Да, – медово-белокурая голова криизаль вернулась к Адалис, но когда он, сбитый неловким упоминанием его изъяна, снова заговорил, губы его двигались уже не так бойко, стали шевелиться крыльями подстреленной птицы – лихорадочно, сумбурно, цепляясь друг за друга и за замысловатые петли перепутанных мыслей. – Да. Вечный лес думать умеет. Он живой. Он сам выбирает правителя. Это вам не бесплодная Чумная пустыня с… с тремя несчастными поселениями на всю… площадь, – Асорро продолжал говорить, через силу, с нажимом, но привычное его многословие не ладилось и не везло, точно телега без четвёртого колеса. – В конечном счёте, я хочу его спасти, и ему хорошо об этом известно. Как и моим союзникам. Они никуда не делись. Лес меня выберет. Одобрит. Я знаю. Он зовёт. Нужно лишь добраться до его сердца. Путь будет трудный, но доверьтесь мне, я справлюсь, – парнишка опустил голову, нервно переплетая и разъединяя пальцы. Вид у него был, по чести говоря, отнюдь не величавый, но какой-то торжественно-трепетный тремор в надломленном юношеском голосе навевал призрачное впечатление правильности сказанного. Только, судя по ссутулившимся плечам, кого он надеялся утешить своей робкой удалью – всех остальных или самого себя – было ещё под вопросом, наверное, даже для самого криизаль. – Как только здесь закончим – я сразу туда. Стану Владыкой и выдворю всю шваль из Леса. Заодно получим базу, – его горячая ладонь с первой попытки нашла руку Адалис, сжала с лёгкой дрожью в ослабевших от беспокойства пальцах. – Так что ты сильно не переживай, мой друг. Даже если не удержишь крепость сегодня, мы сможем взять реванш.

Тронутая запредельной мальчишеской отвагой, девушка мягко улыбнулась и тоже обхватила его руку. Она не могла успокоиться сама, но тешила себя надеждой своей напускной уверенностью усмирить хотя бы друзей.

– И Дуэль выиграем, и Лес завоюем, – она вскинула подбородок нарочито озорно, так резко, чтобы это положение головы слышалось в её голосе. – Не сомнев…

– Готовься, человек! – вдруг гаркнул в спину Адалис осиплый басок. – Час твоего позора близок!

Нормально договорить им не дали. Словно ждали душещипательного момента.

Обернувшись, воительница увидела большую воронью голову, с наглой брезгливостью нырнувшую в шатёр и погнушавшуюся внести за собой остальное тело. Прихвостень хозяйки Бархатной Арены – потенциального эшафота Адалис – сверкнул на них блестящим бордово-пурпурным оком, смерив неодобрительным взором.

Освальд смачно, но негромко чертыхнулся. Девушка потянулась к кинжалу на бедре.

– Тебя попросили пригласить Адалис из Медвежьего Берега, лидера Сопротивления, именно таким образом? – с напускной апатичностью вступился Асорро неожиданно для всех.

– Че-го? – выкрикнул ворон по имени не то Калька, не то Обсид – таких пташек у Леди Чумы было две, и заботить себя их запоминанием никто из троицы не спешил.

– Я говорю, тот, кто заставил тебя произнести безвкусную пафосную белиберду в стиле «час твоего позора близок», – идиот, – с демонстративным терпением, с чувством, с толком, с расстановкой пояснил криизаль. Он, оставаясь в сидячем положении, даже ухитрился подбочениться. С какой завидной лёгкостью можно забыть о своих волнениях и перестать запинаться, когда надо с кем-то поругаться – просто сказка. – Доверие к господам, безусловно, похвально, но больше не позволяй им делать из тебя посмешище.

Освальд, поднявшись и с угрожающей безмятежностью расправив широкие плечи, нахально хохотнул на издёвку товарища почти под стать гомону, стоящему снаружи. Перья на кривой чёрно-фиолетовой шее посетителя встали дыбом, точно шерсть на загривке рычащей собаки, клюв щёлкнул – были бы зубы, оскалился. Калька-Обсид хотел каркнуть что-то ещё, но Адалис пришла в себя и вовремя спохватилась, отнимая пальцы от рукояти оружия и нивелируя гнев разгорячившегося Асорро мягким дружеским похлопыванием по плечу.

– Десять минут. И будь уверен, падальщик, твои хозяева получат желанное зрелище.

– Уда-ачи, чело-век, – на раскатистом хохочущем выдохе выплюнул ворон и тотчас не без облегчения пропал в той щели, из которой выполз.

Холодный, предвкушающий, звенящий, этот его прощальный смех пускал дрожь по телу, как брошенный камень порождает водную рябь. Так не смеются даже обиженные призраки, выбивая из живых дух. Адалис пробрал озноб от этого звука. То был не мстительный, не разъярённый, но совершенно искренний злобный хохот удовольствия – и в этой непосредственности природной жестокости была какая-то своя очаровательная дикая невинность. Так выглядело чистое зло.

А вот её, Адалис, тьма, этот червь ненависти, питавший её тело и душу последние годы, являла собой рукотворное варево, унылый суррогат истинного зла, отравляющий и разъедающий, подобно кислоте, свой горемычный сосуд. И в отличие от природной, присущей с рождения злобы, которая наделяет силой, искусственная дарит лишь ощущение власти над обстоятельствами. Она паразитом расползается по венам, заменяя собой кровь, – так, что в итоге ты без неё умрёшь. И потому Адалис сердце в пятки роняла каждый раз, когда её героизму пели дифирамбы. Она жила местью, чёрствым и желчным чувством ярости; спасение мира было приятным дополнением – только и всего. Её не особо заботил большой прекрасный мир, когда её собственный – маленький, но не менее восхитительный – был вероломно и бесповоротно растоптан, и не осталось никого и ничего из того, что она когда-то любила. Она ясно понимала, что не стоила всех тех панегириков, которые сыпались на неё непрекращающимся градом хвалебных слов, ибо герои должны быть искренни в своём героизме, а не подыхать медленно и мучительно от едкой копоти своего неправедного огня, сжигающего не только их врагов, но в первую очередь – их самих. Девушка полагала, что только остатки светлого, тлеющие внутри неё, ещё поддерживали в ней жизнь, пусть и отравленную жгуче-ледяным ядом ненависти и обиды, они же – заставляли бороться.

– Надо собираться, – только и сказала воительница, стряхивая обуявшую её оторопь, подходя к стойке с бронёй и по-человечески глупо надеясь, что надевает её не в последний раз. Именно глупо – потому что, несмотря на все душевные терзания, умирать ей не хотелось.

– Давай, – Освальд принялся помогать надевать доспехи. – Жаль, остальных тут нет. Луа точно бы тебя какой-нибудь песней растормошила. Ха. Наверное, потому Вермихитор и поставил это тупое условие, что не больше двух людей может войти, мол, – рыцарь прекратил затягивать ремень, чтобы желчно передразнить правителя Переречья, – «пребывание в таком токсичном месте, как Морова́я пустыня, вредно для человеческого тела». А кто это место выбрал-то? – Ос вернулся к доспехам, прошипев напоследок: – Ублюдок.

– Ага. И одна из двух допущенных – я сама. Абсурд.

– Как будто присутствие людей ему навредит. Чего он боится?

– Да ясен пень, – вклинился Асорро. Встряска от коротенькой стычки с вороном будто снова окрылила его уста, он даже сел поудобнее, закинув прямую ногу на скамью. – Того, что мы выиграем, конечно. Или предсмертных слов Адалис. Он как это видит. В первом случае ты, мой друг, его позоришь на глазах у пары-другой тысяч человек. Не ахти, – криизаль сделал своими красивыми, угольно-чёрными с золотистыми узорами кистями жест в сторону, очерчивая кружок возможного исхода. Адалис с Освальдом сначала заворожённо кивнули, но потом исправились и почти хором ответили «Ага». Вскоре руки юноши двинулись в противоположном направлении: – А при другом раскладе ты, погибая, толкаешь какую-нибудь речь и превращаешься в мученицу рода людского. На виду у той же пары тысяч. Да и не все из Владык Переречья ему беззаветно преданы, и того же, например, Черигу такой резонанс может окончательно оттолкнуть. Парадокс, но, вне зависимости от исхода схватки, Вермихитору не улыбается наличие здесь ваших сородичей. Он должен иметь как бы… место для манёвра общественным мнением. Даже если речь об обществе противника. Ведь рассказывать сказки гораздо проще, если никто из слушателей ничего лично не видел. И если Адалис вдруг всё-таки… проиграет, наше с Осом возвращение домой тоже очень постараются отсрочить; если вы понимаете, о чём я.

– Хреновенький расклад, – подытожил Освальд, проверяя ещё раз, крепко ли сидит на подруге наплечник.

– Без разницы, какой, – подчёркнуто твёрдо заявила Адалис в попытке успокоить всех троих положительной установкой. Если она, предводитель, не будет уверенной, то кто? – Потому что я вы-и-гра-ю. Всё. Пошли.

Девушка схватила меч со шлемом и не думая, как перед прыжком с высоты, вышла из шатра и остановилась, перекатываясь с пятки на носки, – как она и думала, песок чумного поприща отдавал смертельным холодом даже сквозь подошвы плотных сапог. Гематомно-лиловое небо Моровой пустыни волновалось размеренной пульсирующей рябью, жидкими облаками выводило гостям эпитафию из замысловатых узоров, неприветливое и отчуждённое. В спёртом воздухе, тоже будто подкрашенном фиолетовым, растворился сладковатый запах гнили, и под такой аккомпанемент мрачно-серая громада стен амфитеатра своим гнетущим видом ещё более нещадно хлестнула скребущих на душе у Адалис кошек, так, что те принялись царапаться с двойным рвением. Сквозь пелену тоскливых мыслей до неё доносился шум: зрители, словно всё это время не отводили взгляд от цветастой шторки её шатра, верещали восторженно, до хрипоты надрывая глотки, – желание насладиться кровавым представлением было так сильно́, что с некой странной непредвзятой радостью они приветствовали даже её. Неведомым чудом Адалис не позволила лицу скрутиться спиралью в гримасе отвращения. Ей подумалось, что это неплохое начало: неведомое чудо значило, что уготовленный для неё Вселенной запас чудес ещё не иссяк.

Воительница подняла голову, выискивая специальную ложу амфитеатра. Он уже сидел там, выше всех, на самом большом троне, расслабленно и практически праздно, уложив щиколотку одной ноги на колено другой. Вермихитор. Самодержный властитель негостеприимного Переречья, возомнивший себя достойным править ещё и Срединным измерением, темнейший из царей. Безжалостный палач её счастливой судьбы, родоначальник всех её невзгод, вершитель всех её потерь. По-королевски статно откинувшись на спинку трона, своей вопиюще открытой улыбкой и безгневными глазами он на секунду сбил Адалис с толку.

– Здравствуй, Адалис из Медвежьего Берега, – он не старался говорить громко, не напрягал ни единого мускула гортани, а речь его зигзагами молний скакала по периметру арены, вибрируя в ушах всех и каждого, заставляя вмиг замолчать и покорно внимать. Толпа постепенно утихала, демонстрируя пугающую властность своего повелителя. А его громадные винтовые рога, от которых спускались цепочки жутковатых шипов по плечам, предплечьям и кистям, только добавляли красок в густую чудовищную ауру. В кроваво-красных холодных очах отражалось невозмутимое спокойствие тысячелетней горы – неосознанно у смотрящего в них просыпалось тараканье чувство ничтожности, хрупкости и беспомощности, ощущение того, насколько мал ты и слаб.

Воительница не раз спрашивала себя, как она нашла в себе отвагу бросить такому монстру вызов тем кажущимся невообразимо далёким летом 5076-го. То, наверное, была храбрость от незнания. Она не представляла, с кем решила бороться. Прошло чуть меньше двух лет, а не дожившая за этот период даже до тридцати девушка чувствовала, что постарела лет на двадцать.

– Здравствуй, Вермихитор Всегласный, – Адалис скрепя сердце ответила настолько развязно, насколько возможно. – Как поживаешь?

– Превосходно, спасибо. Кстати, ты просто восхитительно выглядишь, – промолвил царь с ошеломительной честностью. – Вижу, едкий воздух Моровой пустыни тебя не подкосил. Естественно, не подкосил. Такой мелочи ты не по зубам. Ты уж не обижайся, Эсме, я не со зла, – на последних словах он повернулся к сидящей по правую руку от него нечеловечески обворожительной женщине, чьи иссиня-чёрные блестящие волосы рассыпались далеко вниз и в стороны, оплетая плющом перила и парочку соседних колонн. Одна из семи могучих Владык Переречья, хозяйка Моровой пустыни, Леди Чумы Эсмере́з, которой указ был лишь верховный властитель Переречья, лениво поглаживала пальцем холку уже знакомого Адалис огромного ворона, сидящего на подлокотнике её трона. Она игриво хихикнула:

– Так и быть, мадди́рр, я забуду на этот раз. Но, признаюсь, меня ранит такая невежливость моих гостей, – она перевела насмешливо-снисходительный взор на Адалис. – Ради приличия стоило хотя бы покашлять или чихнуть. Я уже не говорю про прослезиться.

– Ага, и сдохнуть ещё до дуэли от сифилиса, – скептично заметил из-за спины подруги Освальд.

– Ну, это в идеале, – нараспев поддержал иронизирование Асорро. – От вас таких глубоких познаний этикета Чумной долины не потребуют.

Вермихитор, казалось, оценил шутку и, согнувшись от смеха, похлопал недовольную дерзостью Владычицу Мора по руке. Прежде чем последняя от негодования разродилась новым потоком глумления, Адалис нашлась с наименее грубым из возможных ответов:

– Таковы уж мы, люди. Часто жертвуем учтивостью в угоду служебной необходимости. Не обессудь, Леди Чумы, на войне все средства хороши, – для пущей убедительности девушка пожала плечами.

– Ах, какая же будет для наших миров потеря, когда вы умрёте, ребята, – откровенно посетовал царь Переречья. Наклонившись вперёд, он весело подмигнул Адалис. – Точно-точно не хотите ко мне? Тогда и Дуэль будет не нужна. Мне нестерпимо жаль расправляться с такими потрясающими талантом и харизмой.

Воительница широко улыбнулась, словно приподнятое состояние духа её злейшего врага было заразительно. Она повременила с репликой, оглянувшись. Какие только существа не оказались здесь, буквально сидя друг на друге от нехватки мест: мелькали лица, похожие на человеческие, много было и диковинных морд любой масти, формы и размера. Собрались все. По обе стороны от Вермихитора с Эсмерез сидели ещё по трое Владык Переречья, воздерживаясь от речей – явился даже в конец одеревеневший, больше похожий на старое гнилое бревно Луйго, на место которого амбициозно метил Асорро. Адалис всё гадала: был ли среди этого пёстрого сборища хоть кто-то, кто болел за неё?

– И лишить измученных ожиданием зрителей столь красочного действа? – в её тёплых карих радужках метнулись бесноватые холодные блики, сопровождаемые широкой косой улыбкой. – Зря, что ли, они сюда шли и столько сидели?

Больше слов было не нужно. Она дала ответ. Толпа зарокотала предштормовым морем, а Вермихитор вздохнул с неподдельной досадой:

– Что ж, тут ничего не попишешь. Значит, будет драка. Я смею полагать, – лицо тёмного царя, однако, ненадолго сохранило омрачённость отказом: он достал из-за пазухи белоснежный платочек, принявшись с будничной умиротворённостью протирать от видимой, наверное, одному ему пыли шипы на предплечье, – что ты не будешь возражать, если я не снизойду до рукоприкладства сам. Бой в таком случае закончится слишком быстро… ну, ты понимаешь, – он весело прищурил один глаз. – Но не переживай! Для лидера Сопротивления я выбрал самого что ни на есть подходящего противника. От сердца отрываю.

Властитель Переречья, закончив с туалетом костяных наростов, отложил платок, поманил пальцем – и за спиной его сделали шаг вперёд три рыцаря, мрачные и статные, с доспехами цвета переливающегося обсидиана в тон гнусным делам, для которых они и были рождены. Один из них, распавшись на клубы непроницаемого тумана, вдруг упал в ноги царю уже не воином, но зверем, волчищем с пышной гривой и львиным хвостом. Чуть повернув косматую голову, ластящаяся к царю зверюга сверкнула в толпу жёлтым глазом, недобро клацая зубами. Оставшиеся два воина обращаться не стали – видно, повелитель Переречья решил, что помпезной рисовки* покамест достаточно.

В ответ на маленькое представление Адалис улыбнулась с некой долей торжества. Вермихитор притащил всех трёх Поборников Теней, своих «очаровательных» деток – это было явным признаком того, что он принимал воительницу всерьёз. Сколько бы изображающей безмятежность пыли царь не старался пустить в глаза всем вокруг, он всё же не мог доверить столь важный бой кому-то ещё. Девушка задержалась на одном из двух воинов, том, что повыше. Самый старший из сыновей, Поборник Скорби, он был хорошо знаком воительнице ещё по паре ранних стычек, и особенно по той из них, когда ей с товарищами удалось захватить его в плен – ненадолго, но одного факта хватило, чтобы в рядах тёмной армии над Сопротивлением, наконец, перестали смеяться. Рыцарь даже не шелохнулся, когда девушка обратила на него внимание, но будто тоже смотрел на неё – неотрывно, тяжело, так пристально, что что-то внутри обухом ударяло её по рёбрам.

– Ты ведь уже сама обо всём догадалась, не так ли, Адалис из Медвежьего Берега? – с озорством спросил Вермихитор, проследив за её взглядом. – Думаю, в представлении твой соперник не нуждается.

Повелитель Переречья легко повёл рукой – и его первый сын вышел на свет, поравнявшись с плечом отца.

– Дайте угадаю, – язвительно промолвил Асорро откуда-то сзади. – Старший Поборник собственной персоной?

Молодой криизаль был прав, не мог не быть – кому ещё, как не одному из драгоценных сыновей, царь Переречья поручил бы Дуэль Духа? Сотканные из тени, эти твари-перевёртыши с дурной славой профессиональных убийц, номинальные рыцари без страха, упрёка и единой капли стыда, не знали ни боли, ни волнения. Слово Вермихитора – их незыблемый кодекс, бессердечие в слепой верности отцу – их рыцарская честь. Детей тёмного царя и без того в Переречье и за его пределами боялись, как огня, но если один из них ещё и кровью воздаст за унижение пленения, поставив лидера Сопротивления на колени, это будет очередным – если не последним – гвоздём в крышке гроба боевого духа несогласных. Адалис невесело усмехнулась – этот бой оказался вполне ожидаемым, неизбежным и в какой-то степени вполне оправданным итогом, особенно с учётом того, что у её визави имелся к ней старый счётец. Повелитель Переречья всё продумал заблаговременно.

Оппонент Адалис излучал такую же колющую окружающих непоколебимость, как и его всемогущий царь. Голос, ровный, мелодичный, приглушённый, с долей заунывности, раздался из-под чёрных лат:

– А ты всё так же зорок, мальчик-бунтарь из Вечнолесья, – качнувшийся шлем старшего сына Вермихитора вильнул украшающим его пером, точно хвостом. – Отрадно это слышать.

– Не груби, Поборник Скорби, – резко осадила Адалис, выходя вперёд. – По крайней мере, не моим друзьям. Дерёшься ты ведь всё-таки со мной.

Шлем вновь колыхнулся, возвращаясь к сопернице, и на неё словно что-то многотонное рухнуло, придавило к нечистой земле неподъёмной тяжестью незримой, но безжалостной длани. Воительница невольно поёжилась, охваченная леденящим душу чувством, что будь этот взгляд материален, точно бы раздробил ей все до единой кости. Сколько бы она ни сталкивалась со старшим Поборником, не могла привыкнуть к его манере смотреть – ей даже казалось, что с течением времени взор его становился всё более пугающим. Младшие братья, Поборники Страха и Гнева, вызывали куда меньший ужас – наверное, оттого, что человеческой экспрессии в них было чуточку больше.

– Верно, – с задержкой отозвался противник, топя Адалис в антрацитовых безднах глазниц шлема. – С тобой.

Материализовав из воздуха меч, он начал спускаться – лёгким шагом, сопровождаемый лязгом металла, размеренно и неспешно, чинно выставляя ноги на ступени одну за другой. Так невозмутимо и спокойно, словно исход поединка уже предрешён. Не шёл – надвигался неумолимой грозовой тучей, клубящейся под закалённой в крови сталью доспехов, снисходил заряжённым до предела чёрным облаком, то и дело вырывающимся из глазниц предупреждающими отблесками холодного огня. Кошмарная сила клокотала внутри изящной, закованной в броню фигуры, подвижные и пышущие жаром, скрежетали друг о друга, высекая искры, рельефные пластины лат, волнуясь по всем членам тела, точно оголённые мышцы. Идеальный боец, беспощадный и мощный, он завораживал и подавлял, олицетворяя смертельно красивую тьму во всём её дьявольском великолепии.

Адалис передёрнуло от могильного холода – она не исключала, что, возможно, надуманного ею самой. Незаметно сглотнув, девушка с превеликим трудом отвернулась от Поборника Скорби, уже ступившего на песок побоища, и серьёзно обратилась к Освальду:

– Если вдруг, всё-таки, со мной что-то случится, – прошептала она одними губами, – позаботься об Асорро и Луа, – дождавшись кивка друга, она, хлопнув товарищей по плечам, произнесла вслух: – Всё, ребят, я пошла. Наслаждайтесь.

– Да направят Праотцы твой меч, друг мой, – напутствовал Асорро.

– Удачи, командир, – Ос улыбнулся и потащил криизаль за ограждение.

Воительница развернулась на пятках, прокрутив в руке клинок и пустив по нему обжигающий свет своей силы. Рассекая воздух столпом белого огня, обнимающим железо, она дерзко вздёрнула подбородок:

– Ну что, Поборник Скорби, так и будешь стеснительно мяться на краю, или мы уже перестанем тянуть кота за хвост? Не бойся, в этот раз всё честно, без световых ловушек.

– Я готов, – глухо, с небольшим промедлением ответил рыцарь в чёрном и мельком кивнул отцу.

Вермихитор величаво склонил голову и предоставил, в соответствии с обычаем, слово хозяйке поля боя. Леди Чумы улыбнулась томно и горделиво, щёлкнула длинными тонкими пальцами – и по периметру арены загорелись костровые чаши неестественно багрового пламени, заставив зрителей сначала взбудораженно вздохнуть единым организмом, а затем притихнуть в ожидании торжественной речи. Эсмерез поднялась на ноги, неотразимая, как искусно выполненная статуя, и слова её мёдом заструились в ушах слушающих:

– Как неумолимо несут свои воды Великие реки, так и Праотцы неустанно следят за ныне живущими. Да не укроет ни одна тень вас сегодня от их непогрешимого взора, и да будет справедливым их суд над вашими душами. Бейтесь славно!

Вместе с хлопком точёных ладоней Владычицы Мора Адалис громко щёлкнула закрывающимся забралом своего шлема, мысленно устремляя к переречным Праотцам – если таковые действительно за нею бдили – скромную мольбу о благословении. В своих богах воительница всё равно успела разочароваться. Магия света бежала вместе с кровью под её кожей, скрадывая рукотворную тьму, разъедавшую внутренности, пылал ловко вращаемый в ладони меч, разливался по телу жар предвкушения, обращая всю фигуру её в тугой, раскалённый добела стальной канат.

– Дерутся Свет и Тень. В прямом и в переносном смысле. Символично, не находишь? – засмеялась девушка, когда они подошли друг к другу и принялись кружить по центру арены, со звериной осторожностью вымеряя шаги.

– Согласен, красиво, – отозвался Поборник, чеканя слова. – Только где на самом деле та тьма, с которой ты так рьяно сражаешься, Адалис? Не обманывай хотя бы меня.

– А ты мне в душу не лезь. Я одолею тебя, а остальное – не твоя забота.

– Да будет так.

Мечи жадно схлестнулись, остервенело вскрикнув гулким скрежетом. Парируя с успехом первый удар и окунаясь под пьянящий звон металла в головокружительное горнило боя, Адалис ещё не знала, что воистину метафоричный поединок этот ляжет в основу песен и легенд как Битва Светотени – первая решительная победа человечества в великой войне, которую назовут позже Дробной. Пускаясь в дикую смертельную пляску, не представляла она, что через считанные минуты темнейший из царей неистово взвоет, останавливая сражение и посыпая голову пеплом. Смазывая горячей от трения перчаткой первую кровь с уголка губ, она не подозревала, что скоро переполнит её умопомрачительное ликование, практически сваливая с ног.

Равно как и подумать она не могла, что общая радость победы вскоре обернётся для неё личным горем потери, и что будет она во мраке одиночества исступлённо рыдать от грызущего сердце отчаяния, проклиная свою судьбу народного героя, которому закрыта дорога к собственному счастью. И что прозовут её в сказаниях Адалис Волоокой, нарекая, не считаясь с её протестами, спасителем мира.

И цену этой пирровой победы, невольно уплаченную ею в день Дуэли, больше ни одна живая человеческая душа так и не узнала – наверное, к лучшему.

_______________

ПРИМЕЧАНИЯ:

* Рисовка – в значении действия по глаголу «рисоваться».