Путь сквозь время

В додзё пустота

Лишь эхо ударов звучит

Путь к вершине чист

Свист дыхания, щелчок таймера, приглушённый гул трибун — «Токио Додзё», легендарный храм японских боевых искусств, жил одним пульсом. Здесь, в финальный день чемпионата Японии, в категории до 60 килограммов, решалась не просто судьба медали, а будущее каждой из стоявших на татами.

Юки Сато, двадцать два года, наследница самого влиятельного рода на Окинаве, стояла в тени тоннеля, ведущего к арене. Сквозь белое кимоно с малиновой нашивкой на груди проступал холодок не волнения, а привычной собранности.

Она поймала собственный взгляд в глянцевой поверхности стены: глаза чуть расширены, челюсть сжата. Спокойно, Юки. Это не просто бой. Это чтение намерения. Ты должна прочесть его ещё до того, как оно станет движением.

Её противница, Мика Хаяси из Киото, уже разминалась в центре татами. Каждое её движение — отточенный удар клинка. Прямая, как копьё, спина, мощные бёдра, взгляд, который не видит толпы — только цель.

Перед выходом тень упала на Юки. Кадзуо-сэнсэй.
— Она выйдет давить. Сила — её язык, — его голос был тихим, но ясным, как удар колокола. — Не отвечай на её языке. Говори на своём. Помни о «ки» — духе, и «цуки» — атаке. Не торопись. Её нетерпение — твой союзник.
Юки лишь кивнула, касаясь пальцами его протянутой ладони. Ритуал. Доверие.

Первый раунд взорвался рёвом гонга.

Мика ринулась вперёд, как тайфун. Её удары не просто били — они заявляли о праве на пространство. Дзансин-цуки — удар в диафрагму. Юки ушла микросдвигом, почувствовав ветер от кулака. Госинто-гери в корпус — блок уде-уке, предплечье онемело до локтя. Боль пронзила, как ток.
Она не просто сильна. Она умна. Чувствует дистанцию.
Юки не контратаковала. Она кружила, как тень, читая ритм. Её маваши-гери свистели, рассекая воздух в сантиметре от подбородка Мики, не для попадания, а для вопроса: «И что ты на это ответишь?». Ответом был свирепый рёв и новая, ещё более яростная атака.

Гонг. Угол. Глоток воды — ледяная спасительность.
— Видишь? — сэнсэй вытирал ей полотенцем затылок. — Она уже на третьем дыхании. Ты — на первом. В следующем раунде она будет жаждать быстрой победы. Используй «каке-вакэ» — заманивающую контратаку. Пусть провалится в пустоту.

Второй раунд.

Мика вышла с холодной яростью в глазах. Она начала комбинацию: серия жёстких гяку-цуки, вынуждающая отступать, и — раз! — низкий маваши в основание бедра. Удар, который должен был сломить.
Юки ждала. Блок на предплечье, ещё один... и на мгновение, после третьего удара, рука Мики дрогнула, опустившись на лишний сантиметр. Провал. Ошибка.
Тело Юки среагировало раньше мысли. Резкий уход с линии атаки, мощный мае-гери в солнечное сплетение. Удар пришёлся чуть выше цели, но Мика, всё ещё смещённая после провала маваши, едва удержалась на краю татами. Судьи после секундной паузы поднимают флажки — ваза-ари!
Но Мика не собиралась сдаваться. Собравшись с силами, она ринулась в ответ. Серия гяку-цуки — Юки парировала, отступая к центру мата. И тут — дзюн-цуки, скользнувший по рёбрам. Удар не в печень, а чуть выше, но сила толчка заставила Юки резко выдохнуть, вжав локоть в бок. Судьи совещаются. Два флажка вверх — ваза-ари! Теперь счёт равный. Зал взорвался гулом. Никто не ожидал, что за двадцать секунд до гонга раунд станет таким жарким.

Между раундами:

Ледяная вода обжигает горло. Сэнсэй вытирает ей лицо, взгляд тяжёлый, как свинец.

Кадзуо-сэнсэй лишь бросил:— Ребра? Дышишь? — его голос — сквозь шум зала, без эмоций. Констатация.
Юки, хватая воздух, молча кивает. Выдох — острый, короткий.
— Дыхание. Сохраняй его. Её атаки кричат о её планах. Используй «Гохо-но ката» — защиту движением. Жди своего момента.

Свет «Токио Додзё» вплавляется в сетчатку. В висках стучит боль. Перед глазами пляшут багровые пятна. Воздух. Липкий. Невозможно надышаться. Рот сам открывается, хватает его, как рыба на берегу. Горло сжато. Пот. Едкая солёная жижа заливает глаза. Моргаю, пытаюсь стряхнуть, но он снова натекает, размывая мир. Мика где-то там, в этой пелене. Её передняя рука после серии гяку-цуки всегда опускается чуть ниже. Жду.

«Раз, два. На «три» корпус разворачивается для ои-цуки. Всегда. В ушах — только стук сердца. Глухой, тяжёлый, как молот о бетон. Сквозь этот грохот ловлю свист её кулака. Блокирую сёто-уке на автомате. Удар в предплечье отдаётся тупой болью. Отработано на тысячах повторов. Экономия энергии: минимум движения, максимум эффективности.»

Ком в горле — не метафорический, а самый что ни на есть реальный. Глотаю, но он не проходит. Дыши. Вдох. Выдох. Не глуши. Воздух. Нужен воздух. Лёгкие горят. Короткий вдох. Пот снова в глазах. Чёрт! Но именно это мне и нужно — она думает, что я ослеплена. Идёт в атаку. Предсказуемый ои-цуки в корпус.

Мой маваши гери — это не просто выброс всей боли. Это расчёт. Сместить корпус, уходя с линии атаки и входя в её слепую зону. Мышцы пресса натягиваются до хруста.
Удар. Короткий, жёсткий. Куда попала — туда и попала.
Не я бью — бьёт та самая доля секунды, которую я уловила.

Она не падает, а резко складывается пополам, захватив живот руками. Глаза закатываются от шока. Лицо из багрового моментально становится серо-пепельным. Глухой, горловой звук вырывается из её горла. Она оседает на колени, медленно заваливается на бок, скрючившись калачиком.
Белый шум в ушах нарастает, и уже не я слышу — слышит это тело, выжатое до капли. Сердце готово выпрыгнуть. Рефери бросается между нами.
«Иппон! Ваза-ари авасэте иппон!» — голос главного судьи режет тишину. Чистая победа. Комбинация двух оценок.

Ноги поволокли по полу, будто вязли в смоле. Рёв зала остался за тяжёлой дверью — здесь, в бетонном коридоре, звук приглушился, превратившись в далёкий прибой. Свет софитов сменился мерцанием люминесцентных ламп, отбрасывающих на стены тень — сгорбленную, дрожащую. Руки сами нащупывают шершавую стену, оставляя на бетоне влажный след. Ещё десять шагов. Пять. Дверь в раздевалку приоткрыта — оттуда потянуло запахом антисептика и старого дерева. Я толкнула её плечом, и мир резко сузился до четырёх стен, зеркала и лавки, где валялись чьи-то забытые бинты.

Тело. Одно сплошное больное место. Кимоно сдираю — мокрое, холодное, противное. Вытираю пот с лица трясущимися руками.
Пальцы скользят по разбитым костяшкам левой руки — соль от пота смешалась с кровью, оставляя на коже липкий след. Каждый палец отзывается тупой болью. Защита с голени снята — под ней багровые следы, как клеймо.

Зеркало. В нём — не чемпион. Измождённое лицо. Пустые глаза. Синяки. Всепоглощающая усталость. Воздух всё тот же — липкий, едкий. Хочется перестать дышать.

Дверь открылась. Вошёл сэнсэй. Без улыбок, без поздравлений. Он поставил передо мной бутылку с ледяным напитком и два гелевых пакета.
— На шею и на предплечье. Пей. Медленно.
— Она была сильнее, — голос мой звучит чужим, как будто из колодца.
— Громче, — поправил он. — Её удары кричали. Твои — решали. Ты вела диалог, а она читала монолог. Искусство всегда тише силы.
Его руки обрабатывают мои ссадины — движения точны, как удары катаной.
— Церемония через пятнадцать. Сможешь встать?

Холод напитка возвращает в реальность. Глоток. Ещё. Лавка подо мной скрипит, когда я поднимаюсь. Ноги дрожат, но держат.
— Смогу. Я же победила.
— Именно, — в его голосе впервые твёрдость, как клинок в ножнах. — Поэтому улыбнись там. Ты заслужила не только золото, но и право на улыбку. Победа без радости — просто работа. А сегодня было искусство.

Он вышел. Свежее кимоно шуршит накрахмаленной тканью — звук чистый, как новый лист бумаги. Гул трибун за дверью нарастает.

Сейчас. Выпрямляю спину. Шагну — из этой тихой раздевалки, пахнущей болью и потом, под ослепительный свет и рёв толпы. но истинная победа остаётся здесь — вбитая в ссадины, впечатанная в дрожь пальцев, затаившаяся в тишине между ударами уставшего сердца.

Дверь арены распахнулась, и на меня обрушилась стена звука. Сотни вспышек камер замигали, словно рои светляков.

На подиуме уже стояли бронзовые призёры — девушка из Осаки с перевязанной рукой и рослая спортсменка из Хоккайдо. В их взглядах читалось усталость и тихое принятие.

Меня направили на высшую ступень. Справа поднялась Мика Хаяси. В её глазах — уважение, но не к победе, а к сопернику.

Золотая медаль оказалась холодной и тяжёлой. Я ждала триумфа, а ощутила пустоту.

Хрустальный кубок, массивный и гладкий, я прижала к груди. Над подиумом медленно поднялся один-единственный флаг — Хиномару, алый круг на белом полотнище. Зал замер, и первые аккорды гимна Японии наполнили пространство «Токио Додзё Заиграл гимн. Я приложила руку к сердцу и внезапно поймала себя на мысли, что смотрю не на свой флаг, а на лицо Мики. Она стояла с идеально прямая спиной, подбородок гордо поднят, но в уголках глаз читалось то же самое опустошение, что и у меня. Мы обе отдали всё, что могли. И теперь здесь стояли просто два пустых сосуда.

После поклонов всё слилось в гул. Я сошла с подиума, прижимая трофей локтем к рёбрам — пальцы уже немели от тяжести, но отпустить его было равносильно признанию, что победа давит.

Ко мне бросился организатор, протягивая визитку:
— Сато-сан! Вас ждёт приём у Ватанабэ-сан! Это честь — мероприятие организует «Кайроку», наши спонсоры!

Ладонь автоматически разжалась. Кубок качнулся, едва не выскользнув из-под руки, но я успела перехватить его левой — холодное стекло впилось в потную кожу. Визитка с логотипом компании затерялась в правой, смявшись от дрожи пальцев.

Адреналин отступил, тело налилось свинцовой усталостью.
— Прошу прощения… голова кружится, — голос сорвался на хрип. — Передайте мои извинения.

Он замялся, но кивнул:
— Конечно, Сато-сан! Ваша победа — лучший праздник!

Через пятнадцать минут чёрный лимузин с тонированными стёклами бесшумно подкатил к служебному выходу. Водитель в белых перчатках открыл дверь.
— Домой, мисс Сато?
— Да, Судзуки-сан. Спасибо.

Я погрузилась в прохладный полумрак салона, поставив кубок на соседнее сиденье. Он занял место, будто старый пассажир.

Победа. Золото. Триумф. Они остались там, в шумном, ярком, празднующем городе. А я ехала домой. На Окинаву. Где пахнет морем и солью, а не дорогим сакэ и лакированным деревом. Где тишину нарушает только крик цикад и шум прибоя, а не аплодисменты.

Лимузин вёз меня прочь от праздника. Но я чувствовала, что на самом деле я не убегаю. Я просто пересаживаюсь на другой маршрут.