Путь в неизвестность

1.

Хребты деревьев трескались в ледяных лапах мороза.

Когтистая длань истерично сжимала сосны и ели, уплотняя кольца жизни титанов, пока тяжесть прожитых веков не взрывала их изнутри. Треск, как выстрел. Жизнь тонкой струйкой покидает оболочку дерева, вверяя её серой бренности, превращая живое создание в сухой, уродливый скелет. Бал в самом разгаре — время для безраздельного царствования садистского холода.

Если присмотреться, сквозь тёмно-синюю чащу, в блеске и мерцании далёких звёзд, в контурах сугробов можно увидеть хищный оскал ненасытного мороза.

Круглая луна безмолвно взирает сверху. Бледный свет по-матерински укутывает снежные шапки гор, густой лес, животных, которым не суждено проснуться утром, — кровавая жертва морозу.

В глухой чаще, в окружении гирлянд веток с остеопорозом, волки жадно дробят замёрзшее мясо оленя. Тишина нарушается хрустом костей и щёлканьем челюстей. Их морды усеяны рубинами крови. В карих глазах блестит огонь и жизнь, глаза оленя отражают бледный диск луны и истекают смертью. Вожак стаи поднял морду и протяжно завыл на луну. Стая вторила ему. Симфония уныния и воли, обращённая к безучастной мачехе-Луне. Из века в век она бесстрастно наблюдает за схваткой не на жизнь, а на смерть. Кто-то съеден, кто-то — съел. Белоснежный саван готов для обоих, нужно просто подождать, в конце концов, всех ждёт один исход.

Тяжёлые тучи, как откормленное стадо бизонов, заполонили небосклон. Как по волшебству или мановению дирижёрской палочки с гор кубарем сбежал ветер.

Утробный свист протискивался между сугробами и деревьями.

Небеса, уставшие от колоссального объёма снега, начали сбрасывать его на землю. Начался густой снегопад. Играючи, ветер заправлял этим балом. Снежинки взмывали вверх, прижимались к земле, кружились в водовороте хтонического экстаза. Мороз осклабился ещё раз. Волки завыли снова.

2.

— Папа! Папа! А долго нам ещё ехать?

Минивэн пробирался через снег по едва различимой дороге, у самого края лесополосы. Бледная луна одним глазком следила за этой машиной, внутри которой ещё горело пламя жизни.

Маленькая девочка, лет семи, оторвалась от вида за окном и задала этот вопрос своему папе, мужчине за сорок, постоянно мёрзнущему в своей красно-серой фланелевой рубашке. Небольшой живот выдавал в нём человека, ведущего преимущественно сидящий образ жизни; аккуратно подстриженные ногти и очки в роговой оправе подсказывают нам, что с физической работой он был практически незнаком — вообще незнаком. Решение провести десять дней в горах, вдали от цивилизации и шума большого города, пришло в его голову как-то спонтанно. Возвращаясь с работы домой, идея с криком «Эврика» родилась в недрах его разума. Посоветовавшись с женой, они решили отбросить мирскую суету и уехать на лоно природы. Детям это будет полезно, а им поможет восстановить силы и расслабиться.

— Не знаю, милая, должны быть уже скоро.

Майк, отец девочки, ответил несколько рассеянно. Причиной тому был страх, что погода резко ухудшится, а застрять неизвестно где, неизвестно на какое время — перспектива, которая его совершенно не привлекала; второй причиной, истинной, было то, что он до сих пор не доехал до нужной им развилки. Он не мог её пропустить, он был внимателен — ехал медленно, рассматривал каждый изгиб, каждую излучину и уклон дороги. Нет, он просто не мог её пропустить, это невозможно! Но глубоко внутри что-то подсказывало ему, что развилку он всё-таки пропустил. Червь сомнения издевательски подтачивал эту уверенность.

Если развилку он пропустил, то куда он, собственно, едет? Куда он везёт свою семью? Навигатор работал, но толку от него было мало — он упорно отказывался показывать и подсказывать дорогу. Для этого «большого брата» они находились нигде, дорог он там не видел (не говоря уже о развилках или населённых пунктах). Оторванные от мира — последний маяк цивилизации они миновали 5 часов назад. Это была старенькая, ветхая заправка, как в дешёвых фильмах, которую обслуживал местный поселенец. Звали его Билли, или он так только представился подозрительным городским. Замкнутый и молчаливый, он наполнил бак («блестящий тазик», как он окрестил про себя машину) и, сказав, что им нужно ехать всегда прямо, ретировался в свою конуру листать комиксы и есть консервированные бобы.

— Папа, папа, а волки тут живут?

Девочке было явно скучно. Её понять можно — наблюдать однотипный вид из окна на протяжении бесконечно длинных часов — дело трудное даже для взрослого, как можно ожидать стоического превозмогания скуки от маленькой девочки?

Деревья сменяли деревья, другие деревья сменяли другие деревья и т. д. Лес обступил их плотным кольцом и играл ими, как огромный кот клубком ниток.

— Не знаю, милая. Волки? Возможно, и живут.

— А они страшные? Как в фильмах?

— Волки? Да, волки страшные.

— А ты что, испугалась, что тебя волк съест? — брат девочки, забиячный хитрец лет двенадцати, не упускавший ни единой возможности, чтобы не испугать свою маленькую сестру. Вытерев нос-картошку рукавом свитера и оставив на нём блестящую борозду соплёй, он подвинулся ближе к сестре и стал говорить вкрадчивым голосом:

— Волки ходят бесшумно, у них огромные зубы, как мой палец, во, — и, демонстративно сунув указательный палец к глазам сестры, продолжил театральным манером, — челюсти такие, что могут перекусить пополам велосипед, и ещё огромные, светящиеся глаза! Вот мы едем в машине, а волк, должно быть, преследует нас от самой заправки.

— Неправда! — запротестовала его сестра. — На заправке не было волков. Ты всё выдумал!

— Делать мне нечего, сказки всякие придумывать. Я о тебе забочусь, глупенькая. На заправке, пока ты рассматривала наклейки на колонке, я отошёл в сторону и нашёл огромные волчьи следы. Всё, твоё дело дрянь. Не хотел бы я оказаться на твоём месте.

— Почему? — в глазах девочки лужицей растекался страх. Брат говорил очень убедительно. И зачем ему врать? Волки — это опасно, он не станет шутить про это.

Наивное дитя.

— Почему? Ты точно хочешь, чтобы я тебе сказал?

— Да!

— Точно-точно?

— Да-да-да!

Страх и надежда выявляют в глазах непередаваемые узоры и оттенки человеческой души. Он заговорщически кивнул и подвинулся ещё ближе.

— Просто волки — дыхание щекотало ухо, но она не отодвинулась ни на миллиметр — обожают кушать маленьких девочек!

На последних словах его голос перешёл от гротескного баритона до писклявого фальцета, и он уколол её пальцем в бок.

Довольный своей удачной шуткой, он заливался смехом под испуганный писк сестры.

«Каждый раз она попадается», — думал он, пока лавровый венец великого юмориста и гаера спускался с купола шапито на его голову.

— Хватит пугать сестру! — писк девочки разбудил маму, сидевшую на переднем сиденье.

— Прости, мам, — давясь смехом, выдавил из себя шутник.

Девочка обиженно надула губки и твёрдо решила до конца поездки смотреть в окно. Через десять минут она, конечно же, уже забыла об этом твёрдом решении.

— Дорогой, мы скоро приедем? — спросила она Майка.

Паутина сна ещё оплетала её лицо, а на щеке красовался красный круг — след ладони, подпиравшей голову. Зевнув и выбив веками барабанную дробь, она сгоняла прилипшие крупицы сна. Проснувшись окончательно, он повернула голову и посмотрела на мужа. Майк тянул с ответом. Он так надеялся, что она проспит до конца пути.

Стоит упомянуть, что в последнее время в их взаимоотношениях стал появляться лёд.

Тонкий слой инея сменился наледью, а наледь настойчиво и успешно эволюционировала в слой хрустально чистого льда.

Это произошло незаметно. Как-то стали больше молчать, меньше общаться. Она говорила, а он был таким уставшим после рабочего дня, что сил слушать и вникать в её слова не было. Сил хватало только на просмотр футбольных матчей и вскрытие банки с пивом. Через какое-то время говорить она перестала. Бытовые обязанности выполнялись механически. Завтракали они порознь. Он сам, она — с детьми. Ужин был единственной надеждой, ultima speranza, хоть на какое-то сближение, но, увы, всё чаще и чаще то его, то её задерживали на работе. Спали они вместе, а одной кровати. Как восток и запад бесконечно далеки друг от друга, так и они спали в радикально-противоположных частях кровати, поближе к прикроватным тумбочкам, поближе к телефонам — ядовитым, токсичным устройствам, поглощающим душу и внимание тех, кто ставит их превыше всего.

Им казалось, что всё нормально. За глаза называли это кризисом среднего возраста. Дети были единственным теплом, которое хоть как-то растапливало толщу льда между ними. Но что может сделать спичка против айсберга?

— Да, должно быть уже скоро.

Майк совершенно не хотел высказывать вслух свои опасения и страхи. Не может он этого признать перед ней и детьми — но, самое главное, перед собой, что он пропустил поворот.

Жёлтый свет фар вылавливал из темноты сугробы и низко нависшие, отяжелевшие от снежных шапок ветки. Как окоченевшие пальцы мертвецов, они тянулись вниз.

Пошёл снег. Майк ещё немного сбросил скорость. Продвигаясь вперёд, он избегал смотреть на панель управления. Бак с бензином медленно, но уверенно пустел.

Глупо полагая, что раз он не смотрит на индикатор, то бензин заканчивается медленнее. Он ехал и смотрел на дорогу.

Дворники, как маятник метронома, очищали лобовое стекло от бесконечного потока крупных снежинок.

3.

Их минивэн медленно скользил по подобию дороги, оставляя длинные борозды позади. Задние габариты, как глаза мифического чудовища, горели окровавленными яхонтами.

— Мама.

— Да, солнышко?

— Мне надо в туалет.

— Сейчас?

— Да.

— Ты не можешь потерпеть? Мы почти приехали.

— Нет, не могу. Мне очень надо.

Девочка в самом деле больше не могла терпеть. Мама вздохнула.

— Майк, останови.

Майк ничего не ответил. Сожаление о том, что надо остановиться, пусть даже на несколько минут, казалось ему катастрофической тратой времени. «Не так уж много она и выпила, чтобы проситься в туалет», — промелькнуло у него в голове, но он тут же одёрнул себя и мысленно пристыдил. Машина плавно остановилась у обочины. Слегка опьяневшие от головокружительного спуска крупные снежинки маршировали к земле. Они виляли и кружились в потоках воздуха, соприкасаясь друг с другом, как случайные прохожие сталкиваются на катке.

Ремни безопасности щёлкнули, как затвор пистолета.

— Пошли, милая. Надень шапку. — Мама повернулась к дочке и одарила её тёплой улыбкой.

— Да, мама.

Девочка неуклюже натянула шапку. Сперва она сползла на глаза, она поправила её. Теперь шапка задралась вверх, оголив лоб, превратив её в воплощение идеальной красоты флорентийской моды эпохи Возрождения. Она, конечно же, не догадывалась, что ей удалось распахнуть на мгновение портал и отдать дань уважения модницам прошлого.

— Ха, головастик! — выбрав, по его мнению, самое смешное сравнение, её брат сдвинул шапку ей на нос.

— Да ты! Хватит! — маленькое возмущение от маленькой девочки. Третья попытка увенчалась успехом, и шапка легла на голову так, как надо.

Снег доходил ей до пояса. Ледяные песчинки жадно липли к штанам, куртке, шарфу и шапке. Пара снежинок спикировала и аккуратно села ей на ресницы.

— Сколько снега! — клубы пара маленьким облачком вырвались вместе со словами.

Мама вышла и обошла машину спереди. На несколько секунд она попала в свет фар — синяя куртка со светоотражающими полосками глянцево переливалась во время движения. Снежинки спешно стали возводить редут на её волнистых, каштановых волосах. Девочка стояла перед открытой дверью и вдыхала студёное дыхание зимы.

— Эй! Дверь закрой, холодно же, — возглас брата вернул её к реальности. — Закрой! — настойчиво повторил он свою просьбу.

Дверь захлопнулась. Сгустки снега спорадически сползли на землю. Пространство под окном стало походить на шкуру огромного далматина. Мама стояла перед девочкой и протягивала ей руку, облачённую в перчатку.

— Пошли, солнышко, пока мы не замёрзли.

Обойдя машину сзади и протиснувшись сквозь облако выхлопных газов, они зашли в лес.

4.

Снег скрипел под ботинками. Ветки учтиво склонились перед двумя людьми, пропуская их в царство мерзлоты и тьмы.

Мама крепко держала дочку за руку. Они углубились в чащу метров на десять. У ствола могучего дерева, чьи ветки куполом покрывали землю, снежный покров был значительно тоньше.

Свет от фар едва освещал этот клочок земли. Лучи пробивались сквозь запорошённые кусты, низкие ветки и стволы; лучи, такие драгоценные и нужные — как свет маяка для корабля в слепом волнении стихии, — всеми силами, всеми своими ваттами старались развеять колдовство леса и разогнать ночные страхи и ужасы, притаившиеся в каждой тени и изгибе ландшафта.

Мама девочки ощутила, как холод похабной сколопендрой пускается от затылка к пояснице. Она бы не смогла с уверенностью сказать, что было тому виной — низкие температуры ли или благоговейный трепет перед дикой природой и тёмным первобытным лесом.

— Давай остановимся тут, милая. Тебе будет удобно?

— Да, мама.

— Хорошо, тогда отойди немного за ствол, а я подожду тебя здесь.

— Но там темно, мама. Я боюсь.

— Детка, не переживай, мама будет стоять здесь. Ничего не бойся, там никого нет.

Девочка, ничего не ответив, медленно побрела, куда указала ей мать.

Ветер утих, шум мотора терялся и оседал на сугробах. Могильная тишина наклонилась и посмотрела в лицо человека. Секунды растянулись в часы. Казалось, время замедлило свой ход, земля остановила своё вращение, всё застыло и сосредоточилось под стволом могучего древа.

Беспочвенное и необъяснимое беспокойство когтями провело по изгибам скул и выразительной шее, заставив дыхание замереть. Мама дочки поёжилась то ли от холода, то ли от гнетущего, непередаваемого ощущения чьего-то невидимого присутствия, овладевавшего душой человека, стоит ему зайти в лес, в эту первобытную колыбель оголённых инстинктов.

— Милая, всё хорошо? — голос предательски дрогнул. Никто не отозвался. — Солнышко? Всё хорошо?

— Да, мама. Я иду.

Розовая курточка показалась из-за дерева. Девочка семенила, утопая ботинками в снегу. Мама села на корточки перед дочкой.

— Всё хорошо, милая? Было страшно?

— Чуть-чуть.

— Ты у меня самая смелая! — произнесла мама и поцеловала дочку в лоб. — Пошли назад в машину, там будет тепло.

Взяв девочку за руку, они побрели обратно к дороге, к машине, к теплу.

Девочка крепко держалась за маму. Церковную тишину ночного леса нарушил глухой треск, донёсшийся из утробы чащи, будто чей-то яростный порыв расколол толстый сук на мириады острых щепок.

— Что это, мама?

— Просто ветка, доченька.

— Так громко! А может, это медведь?

Дверь машины распахнулась, и девочка забралась на своё место. Её мама быстро обошла машину и, уже садясь, бросила быстрый взгляд в лес, туда, где они стояли, туда, откуда донёсся треск.

— Всё хорошо? — уставшие глаза Майка посмотрели на раскрасневшееся от мороза лицо дочки в зеркале заднего вида, потом они скользнули по лицу жены.

— Да, поехали.

Облепленные слоем снега жернова колёс медленно возобновили свой размеренный бег. Отъезжая от места короткой стоянки, жена Майка посмотрела в окно, и на одно короткое мгновение ей показалось, что она увидела, как от дерева отделился чёрный силуэт, растворившийся в чёрной пасти леса.

«Бред», — подумала она.

— Ну что, видела волков, снежная королева? — спросил брат девочки и ударил по помпону шапки. Снег сахарной пудрой посыпался на чёрные штаны и голубой свитер с котятами.

— Да ты! — девочка стала стряхивать снег на пол.

5.

Дети спали на задних сиденьях. Мальчик, облокотившись на руку, тихо сопел. Растрёпанные волосы, похожие на покинутое гнездо, с тщанием построенное заботливыми птицами, едва колыхались от тёплого воздуха, доносившегося из кондиционера. Девочка же, скрестив ручки и свесив голову набок, мирно наслаждалась идиллией сна — Морфей заботливо водил её по тропам весеннего сада, сквозь пение птиц и вальс разноцветных бабочек.

В закрытые окна настойчиво стучал снег. Лобовое стекло стало ареной для битвы между дворниками и стихией. Описывая изящную дугу, снежинки смачно разбивались о невидимую для них преграду. Скрип дворников превратился в лейтмотив поездки. Дети спят, взрослые молчат. Гравитация неумолимо тянула вниз стрелку индикатора бензобака, за каждый пройденный километр машина брала дань горючего.

Майк поправил съехавшие очки, переносица вспотела и стала трамплином для роговой оправы. Сжав губы, превратив их в тонкую нить, он прикладывал все силы, чтобы не дать назойливой мысли овладеть им, обрести окончательную форму, так как он знал — стоит формулировке вложить последний кирпич в этот бастион горькой правды, и он будет вынужден признать свою ошибку, сказать об этом жене и детям, терпеть их презирающие взгляды, прожигающие до самого нутра, разочарование детей, вязкую неловкость от собственного признания. Нет. Он едет правильно, он уверен в этом. По крайней мере, он очень хочет в это верить, главное — не думать, просто двигаться вперёд по изгибам дороги.

К чести Майка надо сказать, что его слепая, болезненная вера могла бы лечь в основу религиозных трудов и апокрифических текстов, как жизнеописание мученика, который хотел увидеть невидимое и не увидел ничего, так как это «ничего» и есть то самое невидимое.

— Как дела на работе, милый? — жена Майка обратила к нему своё лицо, переведя внимание с вида за окном на него.

Она окинула опытным взглядом его рубашку, кое-где уже помятую за целый день пути; горная оранжевая куртка придавала его подбородку рыжеватый оттенок, делая его схожим с мандарином. Лёгкий налёт седины проступал на висках и в щетине. А раньше он каждый день гладко брился. Как ей нравилось наблюдать за его утренним ритуалом, когда он приводил себя в порядок: тщательно брился, разделял волосы на аккуратный пробор, после чего выбирал парфюм. У него была целая полка, переполненная самыми разными парфюмами. Настоящая коллекция, которую он регулярно пополнял. Она получала огромное удовольствие, украдкой наблюдая за ним, за его сосредоточенным взглядом, покуда он подбирал аромат (потом он обязательно советовался с ней, прислушивался к ней, слышал её). Затем как-то незаметно что-то между ними сломалось. Щетина стала его постоянной спутницей, волосы просто громоздились на голове, а парфюмы были заменены на удушающие дезодоранты, которыми впору тараканов травить. Сперва она винила себя — где-то она не услышала его, где-то ошиблась, недоглядела, обидела. Как врач с дефибриллятором, понимающий, что время идёт на секунды, она стала предугадывать его желания, стала стараться готовить то, что он любит, ловила каждое его слово, каждый взгляд. В этой испепеляющей любви она совершенно забыла про себя, про свои желания. Тщетно. Чем больше она старалась, из кожи вон лезла, тем очевиднее он отдалялся от неё, превращаясь в огромную глыбу льда. В какие-то моменты ей казалось, что он избегает её и специально приходит домой позже обычного. Иногда ей казалось, что он завёл себе кого-то на стороне. Тупая боль бессилия и отчаяние душили её. Сколько раз она, до боли кусая губы, орошала подушку горькими слезами, пока на другой стороне кровати Майк храпел и спал сном блаженного.

— А? На работе? — Майк оторвался от своих мыслей и вернулся к реальности. — Нормально.

— Вы уже закончили тот проект?

— Нет, клиент захотел внести некоторые правки на заключительной стадии сделки. По возвращении надо будет подготовить все бумаги, внести корректировки, согласовать детали и всё такое прочее. Скукота.

— Капризный клиент вам попался в этот раз.

— Не то слово.

В наступившей тишине неловкого диалога снег, как искусный шаман, рисовал в жёлтом свете фар образы и причудливые силуэты. Жена Майка суетливо стала дёргать собачку куртки.

— Как хорошо, что мы выбрались на природу. Дети так давно не отдыхали в горах.

Майк слегка сжал челюсти и кивнул. Утвердительный ямб.

— Интересно, а радио тут ловит? — задав этот риторический вопрос, он тут же стал перебирать каналы. Увы, как он ни старался, как ни надеялся, единственное, что доносилось из динамиков автомобиля, — раздражающий серый шум.

Дорога стала взбираться вверх. Плотные линии деревьев, окаймляющие дорогу, казалось, призывали продолжить начатое путешествие. Минивэн, как атомный ледокол, стал плавно подниматься на взгорье, пока пушистые ели мерно покачивались в ледяных порывах ветра.

6.

Пустые глазницы ночи дико впивались в кисельную пустоту. Низкие облака стирали едва различимую черту между небом и земной твердью — условную линию, которую мы называем горизонтом. Всё перемешалось в приглушённых ртутных оттенках.

Метель отступила: плотный строй снега рассыпался на грациозное дефиле отдельных, обособленных снежинок.

Майк внимательно изучал обочину дороги, пытаясь отыскать хоть какое-то подобие знака или указателя. Они ехали целый день и часть ночи, и он понятия не имел, где они сейчас находятся — какая-то неведомая сила, невидимая, властная рука заставляла его упорно ехать вперёд, прямиком в неизвестность. Дальний свет ярко освещал всё пространство перед машиной — можно было наблюдать за вакхическими танцами теней и судорожными агониями верхушек деревьев, теряющихся где-то наверху, почти в облаках, куда свет не имел права проникать.

На заднем сиденье сын Майка не спал, он проснулся совсем недавно и, сбросив с себя патину сна, тихо сидел, переводя взгляд пытливых глаз с папы на маму, на сиденье, на освещённый фарами вид из лобового стекла и взирал с безмолвным трепетом на чёрный лес за своим окном. Изредка луне удавалось пробиться сквозь тучное стадо облаков и разить землю своим голубоватым светом. Когда мальчику случалось становиться свидетелем этой кратковременной победы света над тьмой, он зачарованно смотрел, как белоснежный снег под волшебными лучами луны превращался из белого в голубовато-синий. Палитра синих красок, зная, что им отведено мало времени, старалась показать все свои оттенки сразу. Каждый изгиб, выпуклость и углубление хранили в себе полутона голубого и синего. Картина, открывшаяся взору этого маленького человека, была достойна кисти лучших художников, которые, увидев эту квинтэссенцию величия и богатства природы, запечатлели и обессмертили бы её на холсте.

— Мам, я есть хочу! — мальчик отвернулся от окна, оставив природу наедине с самой собой.

Вытерев уже привычным жестом нос, он подвинулся вперёд и ухватился за подголовник переднего сиденья, где сидела мама. Повернув к нему голову, мальчик почувствовал остаточный шлейф духов; в последнее время мама редко пользовалась духами, и это ужасно его расстраивало. Ему нравилось, когда мама регулярно ходила в парикмахерскую, покупала себе новую одежду и обувь; по утрам, когда ему удавалось встать раньше обычного, он видел, как мама тщательно и обстоятельно, почти благоговейно наносит макияж: изящным жестом красила ресницы, втирала какой-то «порошок» в щёки, после которого её лицо становилось румяным и свежим, потом выбирала помаду. Она смотрела в распахнутый шкаф, где батарея нарядов всех цветов и оттенков, форм и кроя, ждала, чтобы мама выбрала, кого из них надеть сегодня. После этого почти магического ритуала мама всегда становилась самой красивой — она и так была самой красивой, но в те моменты, когда весь дом ещё спал, а в окно робко пробирались солнечные лучи, она была красивой по-особенному, она выглядела живой и счастливой. Слабый шлейф духов окунул мальчика в эти тёплые воспоминания, но в то же время и в дилемму без ответа — он не понимал, почему мама перестала так делать, лишь изредка она могла слегка подкраситься, волосы всё чаще стали собираться вместе на затылке, создавая «парламент», стянутый тугой резинкой. Но она всё равно была самой красивой.

— О, котёнок, ты уже проснулся?

— Ага, есть хочу.

— Будешь бутерброд с сыром и ветчиной или с арахисовой пастой?

— С арахисовой пастой, — он до жути любил арахисовую пасту, его мама это знала и ни секунды не сомневалась, что он выберет именно её.

Наклонившись к сумке-холодильнику, которая мирно покоилась у её ног, она расстегнула молнию и с виртуозной проворностью стала перебирать квадратные брикеты из фольги. Пройдясь аккуратными пальцами по всей гастрономической картотеке, она безошибочно достала ничем не отличающийся от других бутерброд, укутанный, как Лазарь, фольгой, и, повернувшись корпусом, протянула его своему сыну.

Протянув руку, он взял из маминых рук это сокровище. Лёгкая, хрупкая, как тончайшее стекло, и прекрасная, как витражи собора, улыбка мамы согрела его.

Шелест фольги перезвоном хрусталя раскатился симфонией по салону. Сладкий, насыщенный аромат арахисовой пасты растёкся сперва по задним сиденьям, а затем и по всему салону, напоминая о далеко оставленном позади доме.

7.

Хрупкие веки дрогнули и медленно поползли вверх. Красноватые белки глаз медленно катались в глазницах, а голубая, как летнее небо, радужка отражала вздымающийся вдалеке рассвет. Машина не двигалась. Девочка потёрла глаза тонкими пальчиками и перевела взгляд сперва на мирно посапывавшего брата, у которого чем-то был испачкан рот. Она пригляделась. Сосредоточенное выражение заспанного лица выдавало в ней метавшуюся энергию, пытавшуюся разгадать, что же приключилось с лицом её брата. Наклонившись слегка вперёд, она уловила едва ощутимый запах пасты. «Пока она спала, брат съел бутерброд, а может, и два и даже её не разбудил», — соединив все мысли и догадки воедино, она вывела для себя этот вывод. Лёгкая детская обида начала формироваться в маленьком сердечке, но, так как она была ребёнком добрым и чутким, то решила, что не стоит обижаться на брата. Даже родители постоянно говорят, что ему надо много есть, чтобы попасть в футбольную команду и стать самым сильным и быстрым. «Бутерброд был съеден справедливо и правильно», — решила она после этой короткой цепочки рассуждений. Она бы даже отдала ему свой, лишь бы её брат стал самым сильным футболистом.

Мама спала, облокотившись на подголовник, её куртка мерно вздымалась вверх и опускалась вниз. Мама крепко спала. Вглядываясь в её лицо, девочка рассматривала чёрные стрелки, аккуратным кантом окаймлявшие веки. Как красиво. Она представляла, как мама подзывает её к себе и раскрывает тайну этих прекрасных чёрточек; достаёт свою косметичку — волшебный сундук, — подмигивает и протягивает ей красивую коробку, обвязанную огромным красным бантом, и говорит, что теперь она может делать себе такие же. Находясь на седьмом небе, она бежит в свою комнату, прыгает на кровать и бережно развязывает бант. На мягком бархате лежит самый красивый и прекрасный карандаш в мире, которым можно рисовать стрелки. Мечтательно вздохнув, она переводит взгляд на папу. Он тоже спит, облокотившись на подголовник, и, хоть она не видит его спереди, она слышит его глубокое дыхание. Снег перестал идти, на горизонте разворачивается рождение нового дня — тёмные тона серого отступают и отдают законное место более светлым. У самого горизонта тяжёлые облака, покрытые ухабами и колдобинами, разливаются блестящей шерстью барса: светло-серый блеск с тёмными вкраплениями. Девочка смотрит на это завораживающее зрелище. Ей кажется, что небо двигается, она уверена, что небо заполонил огромный зверь с красивым мехом. Она сразу вспомнила о лесных чудищах. Папа иногда читал ей сказки о драконах, леших, феях и великанах, был ещё кто-то, она помнила, что это был очень страшный рассказ и чудовище, она даже не дослушала его до конца, а спрятала голову под одеялом. Как же его звали? Хмуря брови, она пыталась вспомнить. Память, как известно, — плохой советчик, она дала всплыть лишь смутному образу, силуэту, но имя этого чудища и остальные его приметы оставила в забвении, в каком-то тёмном уголке детского сознания.

Майк медленно открыл глаза. Пару часов назад он остановился у обочины. Веки неумолимо жгло, казалось, что, недоглядев, отвлёкшись, кто-то вынул его глаза и обильно панировал их в песке и так же незаметно вложил их ему обратно в глазницы. Больше не в силах выносить эту пытку заботливого организма, пытавшегося остановить Майка и умолявшего его отдохнуть, дабы избежать катастрофы, он остановил машину. Бастилия тупой упёртости пала перед банальной потребностью во сне. Медленно, будто опускаясь в ванну, он положил голову на подголовник. Руки медленно сползли ему на ноги. Заглушив мотор, он погрузился в оглушающую тишину. Сознание стремительно уводило его прочь от реальности. Вергилий стоял перед ним и ждал, чтобы стать его чичероне и провести по тёмным закоулкам души. В последний миг Майк бросил взгляд на панель управления и в упор посмотрел на индикатор топлива:

— «Завтра надо обязательно заправиться», — пронеслось в уже затуманенном сознании. Тьма чёрным хитоном укутала его. Глаза Вергилия горели.

Свинцовая тяжесть затаилась в складках кожи на затылке. Поводив языком по нёбу и зубам, он почувствовал неприятное, смрадное послевкусие от дешёвых закусок, остатки которых затаились между дёсен. Брезгливо сморщившись, он причмокнул и протяжно вздохнул. Свернув шею ключу в замке зажигания, мотор тихо заурчал, позади машины в небо взвилось белое облачко выхлопных газов. Почесав глаза, Майк взялся за руль. Жена спала, дети тоже, по крайней мере сын, дочку он не видел, она сидела прямо за ним.

— Привет, папа, — тонкий голосок донёсся за его спиной. Улыбнувшись себе под нос, он, как сонный медведь, по крайней мере так показалось девочке, пробурчал:

— Доброе утро, доча.

Машина начала разгоняться по заснеженной дороге. С тонкой ветки соскользнул комок пушистого снега. Он глухо шмякнулся на землю, оставив на мягкой перине размазанную воронку с рваными краями. Освободившись от гнёта, тонкий сучок радостно взмыл вверх и стал покачиваться вверх и вниз. Тонкая ветка махала вслед уезжающей семье.

8.

Подгоняемые ветром облака, как серая кошка, лениво подтягивались и тянулись. Истома перешла и на Майка — ночь ушла, забрав с собой толику его беспокойства, а может, он просто отдохнул и немного пришёл в себя. Ему уже не казался катастрофическим тот факт, что он не проехал к развилке. Хотя никаких изменений на дороге не было, внутреннее чутьё подсказывало, легонько шептало ему, что он едет правильно: дорожные знаки не попадались, а навигатор по-прежнему не ловил. Жена Майка проснулась и поводила затёкшими плечами. Куртка приятно зашуршала.

— Привет, дорогой, — сказала она.

В её глазах бурлила и томилась нежность к мужу. Каждое утро в них ещё зажигалось это пламя. Стоило Майку заметить его, обратить на это внимание, расшифровать этот невербальный сигнал от своей жены, и у него бы перехватило дыхание, он бы захлебнулся в её бездонных чувствах. Если бы он знал, как мало надо, чтобы из этой тлеющей искры раздулось фениксово пламя, тогда пожар в Александрийской библиотеке показался бы просто огоньком спички. В её томном взгляде из-под густых бровей сочилась страсть, исповедь и любовь. Как много тайн хранит в себе мир и человек, но самая великая из них — это сила, с которой может любить женщина. Не сыскать вещи более крепкой и хрупкой одновременно. Может, поэтому женщины тяготеют к алмазам? Они сами прекраснейшие из них — ослепляющие своей красотой и внушающие трепет своей силой и твёрдостью. Но Майк был слеп, он разучился видеть душой, став рабом того, чего хотят глаза. О, ненасытные! Он хватался за яркие шоу, громкие спортивные матчи, блестящие машины, пивные банки, пока прекраснейший из бриллиантов медленно покрывался патиной. Приземлённо, низко, пусто. «Имеющий глаза да видит», — заповедало нам Писание. Майк, увы, не любил читать.

— Доброе утро. — он бросил на неё быстрый взгляд, задержавшись на её сонном лице на несколько мгновений, и тем же путём вернулся обратно к дороге. Майк ощущал внутри себя странный прилив энтузиазма; у уходящих в отпуск людей этот приступ наступает после двух-трёх дней. Он чувствовал, что все страхи беспочвенны, опасения — глупы, а беспокойство — праздно. Он был уверен в выбранном направлении. В своём стремлении увериться, убедить свою порядком расшатанную нервную систему, что всё хорошо, он стал «узнавать» окружающий ландшафт.

Покружив тёмным пятном на сером небе, сойка мягко приземлилась на ветку дерева. Переливаясь на свету, бирюзовые перья искрились голубыми вспышками. Сидя на ветке, птица внимательно следила за машиной, продвигавшейся по заснеженной дороге. Не чувствуя для себя угрозы, машина вскоре ей наскучила, и она, проскакав по ветке, оставляя за собой следы лапок с маленькими когтями, вспорхнула и растворилась в зимнем пейзаже.

— Пап! Давай слепим снеговика! — мальчик устал быть пленником путешествия и, придумав, как можно было бы скоротать время и немного повеселиться, решил предложить такую забаву. Лепить снеговиков он любил. Он их лепил каждую зиму. Его завораживал сам процесс — маленький снежок путём обваливания и обкатывания в снегу, слой за слоем, становился больше и больше, пока не доходил до таких размеров, когда он был уже не в состоянии самостоятельно перекатывать снежный шар. Сверху он громоздил шар поменьше и сверху ещё один — самый маленький. С видом умелого мастера он тщательно подбирал палки для рук, доставал из кармана морковку и, в довершение всего, развязывал свой шарф и благоговейно передавал его снеговику. Стоило ли тратить силы на этот сизифов труд? Ведь каждый раз, уходя домой уставшим и взмокшим от пота, он знал, что сейчас придут ребята постарше и разнесут вдребезги его творение, его Джоконду, его банку супа Campbell. Стоило ли оно того? Да, определённо да. Он был счастлив, а счастье стоит любых усилий и жертв.

Майку очень не хотелось останавливаться, неведомая сила влекла его вперёд, как собаку ведёт на поводке твёрдая рука хозяина, но и отказывать сыну было бы как-то неправильно. Несколько длинных мгновений в его голове шла борьба выбора, как вдруг решение родилось само собой.

— Снеговика? Это отличная идея, сынок. — при этих словах глаза мальчика загорелись, как бенгальские огни. — Давай только доедем до плато, видишь? — оранжевый рукав куртки простёрся над панелью управления и указал куда-то вперёд. — Там впереди. Остановимся и сможем слепить снеговика. Что скажешь, чемпион?

— Да! Супер! — мальчик откинулся на кресло и довольно потёр ладошки. Его взгляд теперь был прикован к дальней точке, которую указал папа. Ему казалось, что, если он будет внимательно следить за ней, то машина быстрее туда доберётся. Надежда — это удивительная сила.

— Ты слышала, снежная королева, будем снеговика лепить! — мальчик был в приподнятом настроении, и его экзальтация передалась девочке, как электричество по проводам. Девочка энергично закивала.

— Большого? — в глазах сестры он был сейчас самым искусным зодчим.

— Конечно, большого. — он слегка прищурился, глядя на сестру, и оценивающим тоном произнёс: — И будет он точно побольше тебя.

— Огроменного! — девочка сжала ручки в замок и потрясла ими в воздухе. Она уже представляла этого белоснежного снеговика, гордо возвышающегося над деревьями. Гигантского, как гора. Рядом стоит её брат, распираемый от гордости.

— Дети, — мама повернулась к ним с переднего сиденья, её густые волосы отливали медью и водопадом стекали по плечам и спине. — Чтобы построить большого снеговика, вам нужны силы, много сил, — она согнула руку, как это обычно делают мускулистые люди перед зеркалом, синий пуховик собрался в небольшую горку на бицепсе; мама шутливо нахмурила брови.

— Да!! — её сын сразу же последовал её примеру и согнул сразу две руки. — Я самый сильный!

— Я тоже! — девочка не хотела отставать от всеобщего настроя и тоже согнула обе руки, показывая бицепсы.

— Ты же девчонка, откуда у тебя силы? Тебе в куклы играть надо.

— Неправда, — сразу же возмутилась девочка, — я тоже могу снеговика слепить!

— Да, но малюсенького.

— Огромного! Больше, чем твой! Спорим?

— Спорим. Если я выиграю, ты поцелуешь лягушку, идёт? — и протянул ей руку, чтобы скрепить спор печатью.

Девочке очень не хотелось целовать лягушку, но и отказываться от пари, где было задето её архитектурное дарование, она была не готова. Тяжесть выбора стучала в голове набатом. В глазах брата плясал хитрый огонёк. Девочка уже была готова протянуть свою руку, но тут вмешалась мама.

— Никаких споров, вы же знаете правило?

— Прости, мам. Я просто хотел замотивировать её. — он был доволен, что так вовремя вспомнил это длинное слово, и доволен вдвойне, что создал себе такое благородное алиби.

— А чтобы было много сил, что надо делать?

— Делать зарядку! — девочка выстрелила ответом.

— Совершенно верно, солнышко. А что ещё? — она бросила таинственный взгляд на детей. Оба ребёнка замерли в ожидании откровения, раскрытия секрета и тайны. Выдержав драматическую паузу, мама подняла обе руки, в которых были бутерброды, и сказала: — Чтобы быть сильными, надо много есть!

— Мне с арахисовой пастой! — быстро сказал мальчик и потянулся к серебряным свёрткам.

— Мне тоже, мне тоже! — девочка, вторя своему брату, начала тянуться вперёд.

Мама засмеялась, и её смех, как переливание хрусталя или звон колокольчиков, наполнил машину.

— Конечно, мои золотые. Держите.

Дети сразу же погрузились в поедание вкуснейших бутербродов. «Мама делает их лучше всех», — подумал мальчик, пока арахисовая паста наполняла весь его рот.

— Дорогой, ты тоже будешь?

Майк на секунду отвлёкся от дороги и посмотрел на жену. В этом коротком взгляде промелькнуло что-то. Какая-то короткая вспышка, огонёк. Или просто показалось? Внутри неё всё затрепетало, в груди стало горячо. Она боялась верить и надеяться, так много времени прошло с тех пор, когда он смотрел на неё так. Но было это или нет? Показалось ли ей? Сонмы мыслей, как рой разгневанных пчёл, заполонили её разум.

— Да, спасибо. Только можно мне с ветчиной?

Она безошибочно достала из сумки бутерброд и открыла для него. Беря бутерброд, их руки соприкоснулись и замерли на короткое мгновение.

— Спасибо. — Майк чувствовал себя превосходно, видимо, сон сотворил с ним какое-то чудо. Бутерброд был божественно вкусным.

Машина, как сизифов камень, поднималась в гору. Снаружи деревья мирно несли снежную ношу, лишь редкие бунтари сбрасывали с себя толстые сугробы снега, поднимая вверх оголённые ветви. Среди деревьев тоже имеются гедонисты. С величия своей высоты заснеженная гора, как древний патриарх, безмолвно взирала вниз на машину, которая медленно поднималась к вершине.

9.

Ровная площадка мирно дремала под снежным настом. Густой хвойный лес слегка отступил перед крутым подъемом горного массива. Лишь самые упорные умудрялись впиться кровеносной системой корней в горную породу. Суровые ветра тщетно старались надломить их, снег, возмущенный тем, что кто-то так гордо задирает свой нос и тщится коснуться небес, всеми силами наваливался на тонкие ветки с одной лишь целью — сбросить наглецов с Олимпа к остальным деревьям. Машина, как блестящий жук-скарабей, заползла на площадку. Слева гора вертикально поднималась и давлела над всем лесом своим величием и архаичностью; окруженная своими братьями, разбросанными по долине горными вершинами, их острые пики уже тысячи лет разрывают небеса и вопиют ко вселенной, чтобы она обратила внимание на землю и вызволила титанов из полона на свободу. Бережно окружая долину, они сотворили ландшафт удивительной красоты. Густой ковер хвойного леса заботливо укрывал все видимое пространство. За площадкой дорога, петляя под низкой аркой спорадически переплетенных ветвей, уходила под откос и терялась в чаще, истончаясь, как тонкий луч света. Ветер колыхал иголки, мастерски лавируя между ними. Лес дышал. Лес наблюдал.

Дверь с грохотом захлопнулась. Позвонки снега задорно захрустели под сапожками сына Майка.

— Эхо! — крикнул первым делом мальчик, освободившись от автомобильного заточения. Слегка приоткрыв рот, откуда струились облака горячего пара, он прислушивался, чтобы услышать ответ на свой крик. Застыв в одной позе, он весь обратился в слух, что сделало его похожим на бдительного хорька, выглядывающего из-за сугроба. Могучие горные исполины благоволили к ребенку и вернули ему его возглас. Мальчик услышал, как потухает в расселинах и горных вершинах повторяющийся крик: «эхо! эхо! эхо!». Поражённый волшебством, скрывающимся в акустическом феномене, он крикнул еще раз. Горы снова благосклонно вторили ему. Лесная птица взметнулась вверх, всколыхнув балаган нагроможденных между собой веток, устремившись к тальвегу долины, видимо желая ухватить отголоски эха.

— Не кричи, лавину разбудишь, — Майк вышел из машины и улыбнулся своему сыну.

— Лавину? Круто! Настоящая лавина! — азарт пламенем спички вспыхнул в нем. Он повернул голову, в больших глазах отражался горный пик, укутанный снежным настом. И чем дольше он смотрел, тем сильнее в нем просыпалась страсть к разрушению, как у всех маленьких мальчиков, чувствующих в своих руках хоть какую-то власть над чем-то, что можно сломать, поджечь, утопить или разбить.

— Золото, не увлекайся. — Мама обходила машину и на ходу надевала ярко-синюю шапку. Волосы скатывались по куртке айвазовским валом.

Снег, как безе, хрустел под ногами. Если представить на секунду, позволить фантазии унести себя к девятому небу, к непредсказуемым излучинам мысли, то вся белизна снега — бесконечный некрополь снежинок — как по мановению волшебной палочки оборачивается хрустящим, глянцевым массивом безе. Переведи взгляд на многочисленные сугробы, и фантазия-выдумщица, не признающая ни чины, ни авторитеты, превратит их в источающее тонкий, сладкий аромат миндаля марципановое пралине.

Майк сквозь запотевшие линзы видел, как к нему подошло ярко-синее пятно. Его жена улыбнулась. Ее муж походил на разбуженного, взлохмаченного кота. Шапка возвышалась колокольней на его голове, шарф, прекрасный кашемировый шарф, подвергся поруганию от рук своего хозяина. Возомнив, видимо, что он — бывалый морской волк, — Майк попытался соединить воедино техники завязывания морских узлов, известные пяти океанам и шестидесяти трем морям. Улыбка раскрывала ту особенность, особенно привлекающую Майка, — милые ямочки на щеках. Студеный ветерок колыхал ее волосы. Подойдя к Майку, она уверенными движениями и умелыми пальцами распутала гордиев узел. Пара манипуляций — и шею мужа обрамлял простой, но изящный парижский узел. Застегнув молнию на куртке и поправив ему шапку, она пару раз погладила его ладонью по груди.

— Ну вот, так намного лучше.

— Спасибо большое. — Подобие улыбки появилось на его лице. Несмотря на низкие температуры и мороз, иголками впивавшийся в щеки, внутри него разлилось сладостное тепло.

— Ну, готова увидеть самый крутой снеговик в своей жизни? — мальчик шмыгнул носом, вгоняя драгоценную слизь обратно в ноздри. Нельзя было допустить, чтобы момент триумфа омрачился такой мелочью, как сопли. Глаза девочки горели, как две кометы в ночном небе. Все зодчие мировой истории блекли на фоне ее брата.

— Да! Огроменного! — и, сопроводив возглас широким размахом маленьких ручек, она стала прыгать на месте (энергия искрила в ней, как оголенный провод).

Самодовольно ухмыльнувшись, довольный, что его гордость мурлычет в нем, как объевшийся сметаной кот, он нагнулся. Перчатки аккуратно вспороли девственную простыню снега. Как израильтяне трепетно собирали манну в пустыне, так и он — с благоговейным трепетом — набрал полную пригоршню снега и стал сжимать мириады снежинок, создавая единое целое. Скрип снежинок — что это было? Ликование или возмущение? Одним снежинкам известно. Из-под пресса мальчуганских ладошек родился снежок. Невесомость и легкость сменили твердость и плотность. Он посмотрел на сестру. Хитрый взгляд предварил его замысел. Размах, бросок — и снежок, описав дугу в воздухе, звонко разбился о лицо девочки. Гомерический хохот наполнил площадку и лес. Мальчик, радуясь, что попал прямо в лицо своей сестры, смеялся от души. Если смех продлевает жизнь, то он должен дожить минимум до 150 лет.

Снег имеет одно интересное свойство. Он не любит приставать к обуви и ногам. В силу обстоятельств, когда кто-то по неосторожности вторгается в ряды снежинок, некоторые из них дезертируют и прилепляются к подошве, шнуркам, штанинам. Но стоит топнуть или ударить ботинками — и снег покорно, даже с некоторой брезгливостью, отстанет от насиженного места и благополучно осядет на земле. Однако стоит снегу почувствовать под собой мягкую, теплую, пульсирующую жизнью кожу лица или шеи — о, загадки вселенной! — он мгновенно эволюционирует до вязкого, клейкого порошка. С удивительным проворством он забивается во все складки одежды, уши, рот и нос. Самое поразительное из свойств — казалось бы, на тебя попал незначительный объем, ну меньше унции, снега, а вытряхиваешь ты целый пуд. Может, это и есть пресловутое зимнее волшебство?

Пытаясь избавиться от назойливого снега, девочка кашляла и плевалась.

— Да ты! Зачем ты это сделал? Холодно же! — девочка наклонилась вперед, капюшон склонился в поклоне земле, шапка съехала на лоб. От снега волосы слиплись и потемнели. Лицо пылало, снег таял и неприятно, докучливо щекотал шею и спину. Неловкими движениями она стряхивала одну половину на землю, а другую загоняла еще глубже в одежду. Лицо раскраснелось, а снежинки кололи и щекотали одновременно. Мальчик заливался смехом и показывал пальцем на лицо сестры. Освободившись от снежной пелены, девочка с обидой посмотрела на брата. В маленьком сердечке вспыхнул огонек обиды. Нахмурив брови, она наклонилась и стала лепить снежок. Старалась слепить огромный, громадный снежный ком, чтобы брату тоже досталось. Соорудив снежную глыбу, невероятно богатую на углы, диагонали и плоскости, она подняла этот массив над головой и резко выбросила руки вперед. Предательски хрупкая конструкция не устремилась к обидчику, не угодила в смеющегося брата; наоборот — застыв на мгновение над девочкой, глыба рухнула ей на голову. Новая волна смеха пронзила воздух. Майк с женой, глядя на детские забавы, тоже улыбнулись. Дети — такие дети.

10.

Опустошив запасы смеха, мальчик подошел к девочке — он красный от смеха, она — от снега. Стряхнув с шапки сестры снег, он, довольный своей выходкой, крякнул. Остатки смеха вырывались наружу. Девочка стояла насупившись, обиженно надув губки. Пара снежинок уютно расположилась на ее ресницах.

— Ты бы видела себя — настоящая снежная королева!

— Я на тебя обиделась! — девочка, как всякая оскорбленная девушка, хоть еще очень маленькая, не глядя на брата, уверенно пошла в сторону машины. Почуяв, что шутка вышла не такой смешной, как задумывалось (хотя он посмеялся от души), он побежал за сестрой, чтобы исправить сложившуюся ситуацию.

— Да подожди ты! Я же пошутил! Эй! — Догнав сестру, он остановил ее за рукав куртки. — Подожди!

— Это было не смешно. — девочка вырвала руку.

— Ну извини. Мне жаль, честно.

Девочка была непреклонной. Крепость женской души, какие тайны ты скрываешь, и кто будет тем счастливцем, что сможет проникнуть в лабиринты вашей души и объять всю сложность и красоту ваших мысленных арабесков?

— Ну хочешь вместе снеговика слепим?

Предложение прозвучало заманчиво. Поучаствовать в строительстве огромного снеговика, помогать брату в этом нелёгком и кропотливом деле — весьма весомая причина, чтобы отбросить тенета обиды и разорвать мораторий. Она посмотрела на брата.

— Что скажешь, снежная королева?

Расплывшись в улыбке, девочка радостно закивала.

— Ура! Очень хочу!

В детском сердце обиды исчезают, как следы на песке — быстро и навсегда. Куда девается эта прекрасная черта с возрастом? Неизвестно.

Майк, приобняв жену за талию, стоял и смотрел на детей. Его взгляд блуждал, как стрелка компаса в магнитной коробке.

Два его ребенка катали в снегу снежные шары — растущие составные части будущего снеговика. Их упорный, сосредоточенный труд навёл на мысли о скарабеях, толкающих перед собой солнце. «Увидь древние египтяне снег и снеговика — возвели бы они его в максиму религиозного культа? Единственное, что Ра пришлось бы приодеться: в такую стужу в одной набедренной повязке не походишь». Взгляд скользнул дальше. Пушистые ели шатались, как призраки на чердаке. Безмолвные исполины. Редкий скрип, как глухой стон умирающего титана, вырывался из ствола, веток или корней. Не имея глаз, они видели всё. Лес внимательно следит. Обратился бы к ним в первом веке человек с призывом: «имеющий глаза да увидит»? Филины притаились среди иголок. Огненные глаза под мефистофельскими бровями судили карающим огнем. В безумной погоне за существование поток ветра ворвался на площадку. Поземка проснулась и устремилась вслед за ветром. Ели, гневно шелестя ветвями, вздрагивая иглами, выказывали свое негодование за столь наглое вторжение.

Зрачки описали дугу по муаровому небу — свинцово-ртутная магма перемешивалась, как волшебное зелье в ступе у алхимика. «Бог не играет в кости», — пронеслось почему-то у него в голове. «Зачем Богу играть в кости? Ему и незачем». Выбрав одну из падающих снежинок, он следил за ее неотвратимым падением. Почувствовав, что за ней наблюдают, что у нее появился зритель, она стала выводить на сцене размером с целый мир demi-plié, pirouette и plié. Снежинка легонько приземлилась на шапку жены. Потеряв всякий интерес к дебюту крошечной льдинки, он посмотрел на свою супругу. Блестящие волосы уютно примостились на плечах, одна прядь-бунтарка выглянула у виска и виноградной лозой повисла в пространстве. Большие глаза, обрамленные кантом густых, длинных ресниц, смотрели на детей и улыбались. Греческий нос (сводивший Майка с ума) покраснел от мороза, отчего стал еще выразительнее, а алые, как дольки граната, губы растеклись в добрую, наполненную материнской любовью улыбку. Она шмыгнула носом.

Как Савл, пораженный слепотой, но позднее прозревший, Майк будто проснулся после вязкого, глубокого сна. «Какая она все-таки красивая, и она — моя». Осознание, что прекрасное создание, стоящее рядом с ним, не просто его знакомая, подруга или девушка, а жена — мать двоих его детей, заставило его затрепетать и запустило в живот рой бабочек, щекотавших его всего изнутри. Подушечки пальцев приятно закололи. Он сильнее обнял жену и вздохнул.

Первый снежный ком айсбергом возвышался на площадке. Дети подкатывали второй и третий шары. Мальчик, как более сильный и опытный на этом поприще зодчий, сосредоточенно прикидывал правильную окружность. Подняв с земли будущие туловище и голову снеговика, мальчик удостоверился в прочности конструкции и с величайшей осторожностью воздвиг их на свои места. Отойдя на пару шагов, он расплылся в гордой улыбке, сияя ярче любой лампочки. Снеговик получился прекрасным, ему недоставало лишь пары дизайнерских штрихов.

— Ему нужны руки и нос! — девочка, вся красная от физической потуги, щурилась, склонив голову набок, как это делают ценители искусства в музеях и выставочных залах (она видела это по телевизору, мама любит смотреть передачи про искусство).

— Да, нужно найти ветки.

Мальчик, как хищный зверёк, стал всматриваться в землю в надежде найти те самые «правильные» запчасти, ставшие бы лавровым венком (в его случае — руками) на снеговике. Вдохновленный своим успехом, он отбрасывал ветку за веткой — эта слишком тонкая, эта слишком толстая, эта грязная, эта кривая. Лес, видимо, сговорился и спрятал все самые красивые ветки, убрав их подальше от цепкого взгляда маленького отрока. Они незаметно подошли вплотную к опушке леса. Пара хрустящих шагов — и лес поглотил их. Синее марево, как сигаретный дым, нежно укутало двух детей. Оглушающая тишина делала острее каждый шорох. Дети, увлеченные поиском, практически не обращали на это внимания.

— Смотри!! — девочка, вытянув руку, радостно держала свой трофей — ровную ветку с тремя маленькими ответвлениями, совсем как в мультиках. Мальчик скривил лицо и сухо отметил:

— Хм… — в глазах загорелся и потух огонек. — Да, такая подойдёт.

За внешним спокойствием в нем рокотал океан — бушующий и неистовый. Уязвленный тем, что это его сестра, а не он нашел такую «подходящую» ветку, он стал жалеть, что вообще затеял и заварил всю эту кашу со строительством снежного болвана.

Хрустнула ветка. Дети сразу же забыли про ветки, обиды и поиски. Разорвавший тишину хруст сродни выстрелу в пустой квартире. Лес не любит, когда его игнорируют. Страх стал медленно карабкаться по ботинкам.

— Какой… страшный лес.

Девочка произнесла это с религиозным шёпотом и языческим благоговением перед неизвестным существом, злым началом, безликим фатумом или, наоборот, сущностью с сотнями лиц. Сжимая ладошки и теребя пальчики, она сделала шаг, приблизившись к брату.

— Ты леса испугалась? Трусиха. Это просто кучка деревьев с белками и птицами.

— Я не видела белок…

Реабилитировавшись после позора с веткой, он почувствовал, как бальзам обволакивает его уязвленную гордость. Он-то леса не боится. Кажется. Было в нем что-то жуткое. Но это жуткое было столь неумолимо и аморфно, настолько вездесуще и сильно, что обозначить его словами, дать определение или характеристику не представлялось возможным.

Пока страх, словно тень, проникал внутрь, мальчик сделал шаг назад. Что-то твёрдое и острое уперлось ему в спину. Вскрикнув, он резко обернулся, дабы встретить врага лицом. Он уже представлял лесного монстра или страшного медведя, готовый дать ему самый решительный отпор (даром он что ли чемпион в Mortal Kombat?), но тут же раскаялся в своей жалкой трусости. Страшным монстром оказалась ветка.

— О, гляди!

Ветка была точной копией той, которую они уже подобрали. В этот раз он, а не его сестра, нашел ее. Гордость перечеркнула все опасения и страхи. Девочка радовалась, что снеговик получится таким красивым. Взявшись за торчащий сук, мальчик стал пыхтеть и тужиться. Упрямая ветка никак не хотела ломаться. После долгой, болезненной и утомительной гимнастики она поддалась, хищно хрустнула и осталась в руках у своего нового владельца.

— Пошли обратно?

Девочке очень хотелось поскорее выйти из этого леса. Он ей не нравился.

— Ага, пошли.

Сделав несколько шагов, мальчик споткнулся. Из земли что-то торчало.

— Ай! Что это?

Энергичными движениями мальчик стряхнул снег с неизвестной препоны. Нахмурившись, мальчик стал всматриваться в торчащий из земли предмет. Он не знал, что это. Металлическая деталь. Слепое любопытство толкало его вперед, к разгадке.

— А ну-ка помоги, тут что-то есть.

Девочка ничего не ответила, но стала энергично помогать брату расчищать землю от снега вокруг торчащей из земли железяки. Копаясь, как кроты, они перемещали мириады снежинок.

— Что это?

Девочка на секунду забыла свои страхи, поглощенная сделанным открытием — в земле была вбита длинная… что?

— Кажется, это рельсы.

— Тут раньше ходили поезда?

— Нет, какие поезда. Может…

Мальчик погрузился в глубокие раздумья. Выпятив нижнюю губу, он вонзился взглядом в металл, надеясь вырвать у него признание телепатически.

— Расскажем родителям, — пролепетала девочка. Ее брат, моргнув, стряхнул с себя секундное оцепенение.

— Пошли.

Он шел вперед широкими шагами. Девочка практически бежала, еле поспевая за братом. Часто оборачиваясь, она чувствовала, как страх, клацая зубастой челюстью у затылка, подгоняет ее вперед. Один раз ей даже показалось, что за деревьями кто-то притаился и сверлит их синими огнями глаз. Низкие ветки царапали куртки и цеплялись за шапки. Лес не хотел их отпускать.

Ослепительный белый свет заставил их остановиться. Выйдя из леса, они сразу ощутили легкость и пружинистость в движениях. Что-то огромное и тяжелое свалилось с их плеч, и огромный простор, брошенный ими ради леса, вернул им их беззаботность.

Дети ушли под своды вечнозелёных гигантов. Солнечный диск растягивал плотную опухоль серого небосклона, тщетно стараясь её разорвать. Любой другой человек уже давно бы оставил эту пустую затею, но солнцу были незнакомы эти постулаты. Что такое несколько дней упорных попыток, когда в твоём распоряжении миллиарды лет? Цейтнот порождает тенденцию сдаваться после нескольких попыток, оставляя начатое и уходя пытать удачу на ином поприще, где сопротивления будет меньше.

Звенящая тишина витала в воздухе. Она стояла, прижавшись к Майку. Чувствуя, как его рука крепко её обнимает, она боялась лишний раз двинуться или переступить ногами: вдруг он уберёт руку. В это мгновение она являла собой самое удивительное сочетание несовместимых понятий — подлинный оксюморон. Снаружи щеки, изрядно покусанные морозом, по кончикам пальцев перекатывался шарик из иголок, а ноги сжимали ледяные жгуты. Внутри же цвели сады Вавилона, а жаркое солнце души накалило её до того, что тронь её — и она расколется, растечётся, как сотовый мёд. В её глазах бурлило янтарное пламя ожившей надежды и воскресших воспоминаний. Вот же она стоит рядом со своим мужем. Вдвоём. Он обнимает её за талию, в какое-то мгновение сильнее прижимает к себе. Оправданное ожидание, сладостный миг, который хочется растягивать и растягивать. Повернув голову, он посмотрел на неё, и она краем глаза словила этот взгляд. Как не выдать своего волнения? Неужели он снова увидел её? Ах, дал бы кто второе сердце — для одного слишком много ударов накопилось за такой короткий промежуток времени. Не веря до конца в происходящее — мечты имеют свойство становиться жестокими химерами, — она старалась унять и обуздать внезапный порыв чувств. В конце концов, это просто объятие, просто взгляд.

Кстати, знает ли кто-то: удалось ли кому-то за длинную историю человечества успокоить необузданный прорыв человеческих чувств? Смог ли кто-то воткнуть пробку в жерло этого Везувия? Неоправданные надежды режут глубоко, как скальпель. Намного спокойнее, если ничего не ждать и держать этот ланцет в футляре где-то в чулане. У бабушки. В другой стране.

Повернув к нему голову, она увидела своё отражение в линзах очков. Карие глаза Майка притаились за отражением окружающего мира.

— Как хорошо, что мы вырвались на природу. Тут так тихо и спокойно. — Поездка начинала ей нравиться. — Дети так рады, горный воздух пойдёт им на пользу. Может, в следующем году меньше болеть будут.

Майк глубоко вздохнул, облако прозрачно-белого пара вытекло изо рта.

— Да, ты права. Тут тишина особенная, как в сказке. Помнишь, мы ходили в театр на «Щелкунчика» в прошлом году?

— Да, конечно. Это было замечательно. — На секунду она отвела взгляд и посмотрела на лесную чащу. На спектакль они ходили не год, а три года назад.

Маленькая деталь, как сорняк, стала портить впечатление от сближения душ. Муж и жена постоянно проводят время друг с другом, постоянно соприкасаются, решают вопросы, обсуждают планы. Физически они вместе. А как сохранить близость душ? Где записан универсальный рецепт душевной близости, телесной и эмоциональной синхронизации? Тёмные лабиринты души хранят много секретов и тупиков.

«Глупости. Майк просто устал, перепутал, он так занят на работе. К тому же это просто поход в театр, я, между прочим, тоже частенько забываю». Когда мы разбивали себе локоть или коленку в детстве, мы сразу прикладывали к ране лист подорожника, свято веря, что это целебное растение, дар Асклепия роду людскому, способный излечить любую рану. Жена Майка пошла по схожей аналогии.

— Дети ушли в лес, видимо, отправились на поиски идеальных веток для снеговика. — Не ведая о буре, которая развернулась в голове жены, он просто передал потоку мыслей бразды власти над голосовыми связками.

— Ой, подожди. — Встав на цыпочки, она аккуратно стряхнула жирную снежинку, неудачно приземлившуюся на очки, оставив после себя влажную борозду. — Так-то лучше.

— Спасибо. Только теперь всё расплылось. Стой, я достану тряпочку.

Крепкое объятие закончилось. Талия была предоставлена самой себе, четырём ветрам, солнечному свету. Лес и горы могли не стесняясь рассматривать её со всех сторон.

Щурясь кротом, Майк рьяно протирал линзы. После ряда нехитрых манипуляций он водрузил свой лорнет на переносицу.

— Вот теперь я тебя вижу отчётливо. Знаешь, мороз начинает пробирать. Лютый морозец.

Похлопав руками и потопав на месте, он вжал голову и слегка ею потряс. Хорошее настроение навалилось на него. Оклик детей вырвал их из этого эфира неловкой супружеской нежности. Сосредоточенный и напряжённый мальчик и еле поспевающая за своим братом девочка кричали и звали родителей.

— Мама! Папа! — колокольчик голосов становился громче и отчётливее по мере их приближения. — Там... там в лесу, под ёлками, в земле есть что-то! Какая-то железяка. Рельсы! — мальчик дополнял экфрасис активной жестикуляцией. — Пошли! Посмотрите!

Майк не помнил, чтобы в этих горах было какое-то промышленное предприятие. По крайней мере, в последние лет двадцать точно. Видимо, маленькое частное производство или просто отголоски истории.

— Просто железка торчит из земли? — Да, пап! Я нашёл её. — Такая находка, и он нашёл её, гордость душила его. Сестра не дала насладиться этим триумфом, вставив небольшую ремарку: — Он шёл и споткнулся об неё.

— Подойдите сюда, вы не ушиблись? Дайте посмотреть. — Мама всегда волновалась и боялась, чтобы с детьми ничего не случилось.

— Где ты ударился? Болит? Покажи.

— Да, мам. Слушай её, я просто споткнулся, когда шёл. Она была вся под снегом, поэтому я не сразу заметил её.

Присев на одно колено, мама всматривалась в лица своих детей, пытаясь, как детектор лжи, установить, правду ли говорит её сын, большой охотник до синяков, ушибов и порезов, и её дочка, маленькое, хрупкое солнышко, преданная своему брату, когда дело касается авантюр, гарантирующих увечья.

— Пошли посмотрим! — Мальчик был заведён как пружина.

Делать было нечего. Тайна леса зажгла в детях пламя, заразившее и их родителей. Почему бы не посмотреть мельком? Когда ещё представится случай раскрыть новую тайну, погребённую вдали от цивилизации, бережно оберегаемую лесом? Процессия из четырёх человек — двух больших и двух маленьких — приближалась к лесополосе. Мама держала девочку за руку. Брат её, нахохлившись, как мокрый воробей, шёл, широко размахивая руками, ясно давая понять младшей сестре, что она — маленькая и её нужно постоянно держать за руку, а он — не только взрослый и самостоятельный, но и возглавляет эту таинственную вылазку в лес.

— А может, тут и хижина есть? Заброшенная! — мальчик куражился. Страх сменился бравадой.

— И там никто не живёт? — Девочка не могла понять, как это дом может быть, существовать, если там никто не живёт? В домах всегда кто-то живёт.

— Живёт, конечно же.

— Кто? — Шапка начала съезжать на лоб. Влажной варежкой девочка поправила её, образовав катет на лбу.

— Призраки!!

— Мааам, это правда? Тут живут призраки? — испуганные глаза девочки обратились к непоколебимому авторитету.

— Нет, конечно, солнышко. Твой брат шутит. — Мама машинально поправила шапку.

— Хватит пугать сестру.

— Ладно. — Раздосадованный, что его шутку не оценили, он слегка убавил пыл. Юношеский задор был реабилитирован вопросом Майка:

— Так где эти рельсы, чемпион?

С самого детства Майка притягивали загадки самого разного калибра и степени тяжести. Его логика была предельно проста, кристально чиста и дерзка, как и всё великое: если кто-то придумал эти загадки, значит найти отгадку не должно составлять особенного труда.

— Тут! Совсем рядом. — Вытянув шею, точно страус, мальчик стал впитывать всю окружающую среду, выискивая вехи, подсказавшие бы сразу, где находится искомый объект. Он хотел заработать баллов в глазах отца, отчего бросал молниеносные взгляды на лесной натюрморт. Есть! Вон торчит из земли металлический штырь.

— Вон! Видишь, папа? Видишь? Там, дальше.

Утвердительный ямб от отца. Короткий кивок и какое-то бормотание под нос. Ветер колыхал верхушки деревьев. Тихий гул симфонии природы наполнял всё пространство. Где-то дятел забился головой о ствол. Маленькая птица, серая с оранжевой грудкой, села на сучок и стала внимательно разглядывать странную стаю прямоходящих. Брезгливо отвернувшись от них, она стала брать «ля».

Штырь был окружён небывалым вниманием. Четыре человека сгрудились вокруг него, рассматривая и ощупывая. Со стороны это таинство напоминало подготовку к ритуалу.

Майк с видом знатока ощупал металл. Не найдя ничего особенного, отметив про себя лишь то, что металл был обжигающе холодным, он перевёл взгляд на землю, где, втиснутые в узкую колею, покоились рельсы.

— Что это, папа?

— Рельсы, доченька.

Удовлетворённая этим ответом, девочка стала пытливо рассматривать землю, надеясь, что тайна сама собой раскроется. Мальчик усмехнулся.

— Пап! Давай посмотрим, куда они ведут?

Майк оторвал взгляд от земли, посмотрел вперёд, куда-то в пустоту, через пару секунд повернул голову к сыну. Его мысли спутывались и распутывались, связывались и развязывались. Пожевав губами, он сказал:

— Да-да, к этому делу стоит отнестись cum grano salis.

— Кого? Чего? — Мальчик был далёк от понимания вымерших языков.

— Что? А... Надо отнестись к этому с умом.

— Аааа.

Мальчик выглядел растерянным. Почесав затылок, шмыгнув носом, он упёр руки в бока куртки и стал ждать, что же решит делать дальше отец.

— Мама?

— Да, золотце?

Мама присела на одно колено, став одного роста с девочкой.

— Давай я поправлю тебе шапку, смотри — она снова съехала.

Сняв перчатки, она аккуратно поправила шапку, заправив волосы под обшлаг головного убора. Убедившись, что остальная одежда у дочки в порядке, она одарила её мягкой улыбкой и поцеловала в лоб.

— Ты самая красивая, моя принцесса!

— Спасибо. Мама?

— Что, рыбка?

— Надо отойти от рельс.

— Почему?

— А если поезд проедет?

В глазах мамы разлились тепло и нежность к дочке.

— Золото моё, тут уже очень давно не ходят ни поезда, ни трамваи. Эти рельсы очень-очень старые. Видишь — папа думает, он хочет отгадать, что они тут делают.

Девочка видела, как папа думает, очень сосредоточенно думает. Дома она часто заставала его в состоянии глубокой рефлексии — взгляд, устремлённый куда-то за обычное понимание бытия и восприятие пространства, нахмуренные брови и губы, живущие собственной жизнью, произносившие отдельные, не связанные между собой тезисы. Говорить с ним в такие моменты было бессмысленно. Поэтому девочка научилась ждать, пока папа не возвращался в мир живых и к третьему измерению, и уже тогда подходила к нему со своими вопросами и просьбами.

— Пап? — мальчик хотел перейти от наблюдения к действиям. Эмпирический опыт звал и манил нетерпеливое сердце, в котором тлели жажда приключений, опасностей и острых ощущений. Сегодня этот час пробил. Мальчик алкал действий, решительных мер, будоражащих кровь открытий. Его отец был погружён в теоретические аспекты поставленной задачи.

— Пап!

— А? Да?

— Что будем делать?

— Я как раз думал об этом.

— Давай пойдём по рельсам и узнаем, куда они ведут.

— Да!! — Девочке импонировала эта идея. Собственными глазами увидеть, как тайна разворачивается и отдаёт свои секреты. Детское любопытство надо удовлетворять. Хотя и самому Майку было интересно узнать, что делают и куда ведут эти рудименты цивилизации в такой глуши.

— Ну, вы готовы узнать, куда ведут эти пути, дети?

Хоровое «да!» приятно завибрировало в ушах родителей.

— Детка, дай мне руку, ты можешь споткнуться.

Мамина забота никогда не дремлет, и даже такое волнующее предприятие не могло снизить планку маминой бдительности. Девочка покорно протянула свою руку маме. Её брат стал пинать снег и всяческими манипуляциями ног расчищать пути от снежного наста.

Разноцветные куртки внесли значительные коррективы в спокойную палитру леса. Делая вид, что ему не интересно, он всячески игнорировал пришельцев, лишь краем невидимых глаз лес неотступно следил за людьми. Где-то в чаще хрустнула ветка, петардой разорвав простыню тишины. Дятел упорно бился головой о ствол дерева. Лес жил. Майк шёл, погружённый в воспоминания, попадавшиеся отчёты и просто рассказы про эти места. В этих горах они не часто проводят время, но раньше, когда он был маленький, — другое дело. Запорошенный временем случай стал плавно проступать в памяти. Воспоминание, которое Майк старался загнать как можно дальше, в самые тёмные уголки сознания. Взгляд помутнел, ноги шли вперёд сами по себе. Сознание выпросталось, размяло затёкшие мышцы, как зверь после долгой спячки, и вытащило на свет эпизод из детства Майка. Голосом актёра дубляжа оно пронзало каждое сухожилие и нерв.

«Год, когда это произошло, — абсолютно не важен. Зима, заботливая бабушка-зима, особенно щедро разбросала сугробы в том году. Маленький городок у подножия горы оказался отрезанным от внешнего мира по крайней мере на пару недель, пока национальная гвардия пробивалась к ним. Школы были закрыты. Днём улицы разрывались от детских криков и визгов счастья. Кто-то лепил снеговиков, кто-то играл в снежки, кто-то возводил целую крепость из снежных глыб. Санки, коньки, хоккей и все остальные забавы, на которые способен ребёнок, были тут. Взрослые снисходительно внимали детскому счастью, наблюдая за ними из окон домов под симфоническую трескотню дров в камине и запах ароматного кофе в турке. Радио не работало — сигнал, фыркнув, оставил на время город. Единственной отрадой для взрослых было: днём — наблюдение за детским счастьем, воспоминания о собственном беззаботном детстве, общение со второй половинкой и мелкие бытовые дела, а вечером, когда уставшие, мокрые, красные от холода и снега дети расходились по домам, — слушать захватывающие истории и удивительные приключения своих любимых чад.

Небо, затянутое тонкой периной серых туч, медленно дрейфовало над горами. Хищные пики едва касались мягкой ткани неба.

Мальчик лет 8 или 9, облачённый в болоньевый комбинезон в мадрасскую клетку, стоял на крыльце и ловил снежинки языком. На толстые линзы очков хищно сбежались снежинки. Ориентируясь только на внутреннее чутьё и наитие, Майк вслепую охотился за льдинками. Погружённый в этот увлекательный процесс, он не заметил, как к крыльцу подошёл другой мальчик. Опустив голову набок, он стал внимательно разглядывать Майка. Сделав какие-то свои выводы, он наклонился к земле, слепил снежок и запустил его прямо в Майка. Описав в воздухе крутую дугу, он ударил прямо по шапке, отчего она слетела с головы и благополучно приземлилась на землю. Испуганное и удивлённое лицо со съехавшими очками выглядело настолько карикатурно, что мальчик разразился кудахтающим смехом.

— Стив! Ты же мог очки разбить. Потом бы мне влетело от родителей. — Майк бережно поправил оправу. Ему бы очень не хотелось, чтобы его новые очки поломались. Янтарно-чёрная оправа была его тайной гордостью. Вечерами в своей комнате он мог подолгу рассматривать их, соединять узоры, видеть спрятанные в переливах лица, птиц, автомобили и т. д.

— Не попал же. — Мальчик осклабился и спрятал руки в карманы дублёнки. — Ты идёшь?

— Иду.

Майк спустился по лестнице и, получив дружескую тычку кулаком в плечо, снова всмотрелся в лицо Стива. Густые русые волосы, крупные передние зубы, «как у бобра» — думал Майк, но никогда не произносил этого вслух, чтобы не обидеть Стива. Орлиный нос и большие выразительные глаза. Но не эти черты приковывали внимание к его лицу, нет. Его глаза. Один глаз карий, как карамель, другой — голубой, как ясное летнее небо. Эта особенность, как магнит, притягивала внимание всякого, кто, пусть даже мельком, увидит его.

— Ну, готов к походу, Майки?

— Да.

Он повернулся спиной, на которой красовался коричневый мешок. Стив приподнял его и бросил.

— Лёгкий он какой-то. Ты всё взял?

— Да. Мы же только туда и обратно. У костра посидим, поедим и вечером дома будем.

— Эх ты, турист! А как же приключения? Охота? Восход в горы по скалам? Разве ты не чувствуешь, как кровь бурлит и душа просится наружу, стоит ветру спуститься с гор? А?

— Ты опять перечитал приключенческих романов.

— Ну да, и что? Я будто сам становлюсь на место главного героя — сражаюсь с пиратами, охочусь на бизонов, ловлю тигров.

Стив сопровождал свои слова размашистыми жестами и интонационными каденциями.

— Где ты тут тигров найдёшь?

— А если не тигров, то тут есть другие звери. Вот спорим, я смогу затравить волка?

— Зачем травить? Где ты яд-то возьмёшь?

— Эх ты, ходишь в очках, как профессор, а не знаешь таких элементарных вещей.

Майк почувствовал себя уязвлённым. Сколько он себя помнил, он всегда носил очки. И какая связь между профессорством и очками? Глупости какие-то.

— Можно подумать, что ты знаешь.

— Конечно знаю!

Придав лицу серьёзное выражение (как делают взрослые, когда разговоры заходят о политике или поломках в машинах), он поднял указательный палец вверх и назидательно изрёк:

— Затравить зверя — значит извести его преследованием и нападками. Он устанет, ослабнет, и тут ты его... — он провёл пальцем по горлу, опустил голову и высунул язык.

— Фу.

Майк не любил охоту. Если дикие звери обходили его стороной и обделяли своим вниманием — он был только рад.

— Ладно, пошли уже, пока снег не пошёл.

— Снега сегодня не будет, можем идти спокойно.

Два мальчика медленно пошли по длинной прямой улице, ведущей прямо к подножию горы. По двум краям дороги возвышались дома. Окружённые просторными садами, пустые глазницы окон наблюдали за детьми. Под толстым слоем снежного наста весь окружающий пейзаж стал походить на огромную груду белого пластилина, брошенную наигравшимся ребёнком и оставленную на произвол судьбы. Прошедшей ночью небо стошнило снегопадом. Стив и Майк были первопроходцами, их следы были единственными на этом девственно-белом полотне. Небольшую конкуренцию им составили коты и птицы, станцевавшие чечётку в предрассветные часы, оставив после себя нагромождение всевозможных твистов и пассажей.

— Почему снега не будет сегодня? Откуда ты знаешь?

Майку была непонятна уверенность и апломб Стива.

— Очень просто: перед снегопадами у моего деда всегда болит правое колено. Сегодня утром я у него спросил, и он сказал, что ничего не болит, значит можно идти спокойно.

— А если он ошибся?

— Мой дед никогда не ошибается. Все соседи ходят к нему, чтобы узнать погоду на ближайшее время. Охотники, рыболовы, дровосеки — все без исключения приходят к моему деду. Я обязательно стану таким же, как он.

— Тоже хочешь предсказывать погоду?

— Да пусть даже это. Все будут приходить ко мне, спрашивать: «Стив, сегодня можно идти в горы? Бураны не предвидятся?» или «Стив, скажи, когда закончится эта вьюга?», а я буду сидеть в кресле, курить трубку и прислушиваться к ломоте в колене — что оно мне нашепчет.

— Твой дед же стал чувствовать погоду после того случая, когда капкан захлопнулся у него на ноге. Ты тоже сунешь ногу в капкан?

— А может, и суну.

Стив не думал об этой стороне вопроса и очень не любил, когда кто-то указывал на изъяны в его планах. Вот и сейчас раздражение зарябило в его душе. Мальчики шли молча какое-то время. Майк смотрел под ноги, чтобы не упасть, Стив — кипел, как чайник. Миновав последние дома, они стали медленно подниматься по горному скату. Ели, стоящие обособленно от основного лесного массива, сбивались в небольшие группы по три, пять или восемь единиц, образовывали мини-чащи, которые так любили птицы и мелкие зверьки. Какая-то птица вспорхнула из ближайшей рощи и улетела вверх к серым облакам.

— Гляди! Это сокол! — Стив быстро забывал обиды. Появление птицы ознаменовало окончательное примирение с Майком (хотя сам Майк и не подозревал об этой обиде).

Майк поднял голову, в линзах отражалось свинцовое небо.

— Где?

— Да вон же, вон! Видишь?

— Нет, ничего не вижу. Это точно сокол был?

— Ещё бы! Здоровенный. Мы с папой видели такого на прошлой неделе, когда ходили проверять капканы.

Стив покрутил головой, потом указал в не очень определённом направлении на взгорье, где громоздились другие рощицы:

— Вон там. Мы переходили от капкана к капкану, как вдруг ветки захрустели и задёргались. Сперва я вообще подумал, что это росомаха забралась на дерево и хочет напасть на нас, потом мы увидели этого улетающего гиганта.

— Ух ты! Может, мы увидим его снова на обратной дороге, было бы здорово.

Мальчики, две точки на огромном белом полотне, медленно отдалялись от города. Майк, взмокший и раскрасневшийся в тёплом комбинезоне, обернулся и посмотрел на крошечные домики, походящие на погост скворечников, в спешке брошенные чьей-то невидимой рукой. Тонкие струйки чёрного дыма лениво ползли вверх из труб. Сейчас в домах тепло и уютно. В каминах трещат дрова, и эти щелчки добавляют особую магию в дом — любое, даже самое обыденное действие обретает налёт таинственности; вид из окна становится глубже, отчётливее; во взаимоотношениях появляется доброта и теплота. Их семьи заканчивают завтракать и готовятся отправиться каждый по своим делам. Майк со Стивом с упорством полярников продолжают своё восхождение.

— Далеко нам ещё?

Майк перевёл дыхание и посмотрел на Стива. Было около полудня. Голод тихо, но настойчиво начинал давать о себе знать в глубине желудка.

— Нет, мы почти пришли. А ты что, уже устал?

— Нет, — глубокий вдох и выдох, — не устал. Есть просто уже хочется, с утра ничего не ели. Давай перекусим?

Нехотя Стив согласился. Пока их челюсти перемалывали крекеры и печенье, Майк посмотрел на небо. Тёмно-синие облака ползли по небу. Стало как-то холодно. «Наверное, после еды», — подумал он и поёжился.

— Ну, турист, готов идти дальше?

— Всегда готов!

Майк встал и вытянулся по стойке смирно, как солдат. Оба мальчика рассмеялись.

Не имея при себе часов, они не знали, сколько времени прошло с того момента, как они покинули уютную обитель их городка. Крупные хлопья снега лениво падали с неба, чтобы найти вечный приют на холодной земле. Каждые несколько минут Майк снимал очки и протирал линзы о куртку — маленький вынужденный ритуал, навязанный метеорологическими условиями. Глядя себе под ноги, Майк не заметил, как они приблизились к лесополосе. Сосредоточенно всматриваясь в носки своих ботинок, мерно взрыхляющих белёсую пудру, он ударился о спину Стива. Очки съехали на кончик носа.

— Эй! Ты чего встал?

Ловким движением он водрузил очки на насиженное место.

— Пришли!

Майк отвлёкся от созерцания воротника куртки Стива и посмотрел вперёд. Вековые ели громоздились в неуловимой для взгляда борьбе за место под солнцем. Могучие корни душили друг друга под землёй, то тут, то там вздыбливая почву; чудовищной толщины ветви сражались за каждый дюйм свободного пространства. Безмолвная война титанов.

— Пошли?

— Угу.

Шаги, казалось, замедлились. Зачарованные величием природы, они вошли в лес.

— А тут темно.

Майк часто заморгал, пытаясь адаптироваться к приглушённому свету, мраку и темноте.

— Даа.

Стив растянул гласную. Погружённый в царство теней, он ответил практически машинально. Огибая шершавые, жилистые стволы, они углублялись в чащу. Ветер, должно быть, стал усиливаться, гул в кронах напоминал рёв океана. Лес дышал и не обращал внимания на двух странных «зверьков», копошащихся у самой земли. Минут через десять они вышли на крохотную опушку. Неровное кольцо осталось нетронутым деревьями — по каким-то неведомым причинам они побрезговали этим клочком почвы. Стив и Майк вышли на середину опушки. Оба посмотрели вверх. Острые, рваные кроны содрогались в вакхическом экстазе под порывами ледяного ветра.

— Какой там ветрище!!

Стив был в восторге от неистового буйства сил природы.

— Ага. Разведём костёр?

Майк любил смотреть на вещи с практической стороны. Он устал. Самым большим его желанием было поесть чего-то горячего и отдохнуть.

— А? Костёр? Да, идём за хворостом.

Вскоре тонкая струйка дыма лениво поползла к небу. Жёлто-оранжевое пламя разгоралось и росло. Ветки хрустели суставами пальцев. Дым щекотал глаза и ноздри. Как приятно было сидеть у огня, греться и слушать треск веток. Волшебная, чарующая атмосфера из средневековых сказок и романов разворачивалась у них на глазах. Из открытых рюкзаков прямо на снег посыпалась еда: пара бутербродов, зефир, крекеры, банка с молоком и несколько шоколадок. Мальчики принялись энергично уничтожать запасы. Поход протекал наилучшим образом. Последним пунктом этого пира был зефир на палочке — мечта каждого, кто отправлялся в поход. Грея ноги у костра, Майк и Стив держали палки с нанизанным зефиром над огнём. Языки пламени лизали сахарные бока; от жарких поцелуев зефир начинал обугливаться и таять. Подловив идеальный момент — пока зефир не сгорел полностью, но и не остался недожаренным, — ребята доставали его из горнила и, пару раз подув, отправляли бурляющую сладость прямиком в рот. Обжигающий сгусток сахара обволакивал рот.

Зверем выл ветер, ветки скрипели плачем младенца, мать которого никак не понимала, чего же хочет её любимое чадо.

— Как хорошо!

Стив потянулся, как сытый кот, и рухнул в снег.

— Вот сейчас отдохнём, Майки, и пойдём на охоту! У меня рогатка есть, может, подстрелим пару белок или куницу! Представляешь? Возвращаемся домой, все нас встречают. А я стою и показываю этот трофей. Попрошу папу, чтобы он шкурку прикрепил к воротнику куртки. В школе все умрут от зависти.

Замечтавшись, он стал гладить воротник своей дублёнки. Майк сидел, погружённый в упитанное ощущение блаженства. При свете костра его губы блестели от липкого сахара.

— Даа, было бы классно. Вся школа бы о тебе говорила.

— А то!

Стив закудахтал от довольства и воздушных мечтаний. Резкий, хлёсткий порыв ветра разом прижал все кроны, заставив их протяжно ныть и скрипеть. Резко сгустилась темнота. Плотоядная темень подступала невидимыми рывками. Погода ухудшалась с каждой минутой.

— Стив? Давай пойдём домой. Ну её, эту охоту.

Вырванный из воздушных замков и выброшенный в реальность, Стив с удивлением посмотрел на Майка.

— Домой? Ты с ума сошёл?

Он искренне не понимал, как можно было вот так просто предать поход. Они зря, что ли, шли в такую даль, чтобы спасовать перед каким-то снегопадом?

— Ты посмотри, как погода испортилась. Надо возвращаться, Стив.

— Да это просто облако снежное, через пару минут опять настанет штиль, вот увидишь.

Но штиль не наступил. Наоборот. Тёмно-синий мрак набросился барсом на горы, долину и двух маленьких людей, осмелившихся бросить вызов небесам. Снег ослеплял и лезвием хлестал по щекам.

— Стив!! Возвращаемся!

Сквозь толстые линзы проглядывались глаза, налитые твёрдостью принятого решения и страхом.

Стиву очень не хотелось возвращаться сейчас. Он хотел охотиться, хотел новый воротник, и, вернись они сейчас, это означало бы, что его дед ошибся. А этого он бы не выдержал. Согласившись вернуться, он надеялся, что погода нормализуется и можно будет вернуться обратно. Лес задышал — исполинские меха прогоняли через себя стихию, пропуская её вниз, в долину.

Согнувшись пополам, мальчики бегом (насколько это было возможно) мчались в сторону дома. Скрип, гул и шелест иголок насмехались над детьми, над их жалкой беспомощностью. Они шли вперёд, ноги наливались свинцовой тяжестью. Наконец-то свет тонкой полосой возвестил об окончании елового лабиринта. Буря ждала их. Окружённые титанами, они не ведали о размахе стихии, о той ярости, с которой она набросилась на эту местность. Не видя далее чем на метр, ослеплённые, оглушённые вьюгой, они еле держались на ногах. Гнев богов обычно выглядит именно так.

— СТИИИВ!!

Майк орал во всё горло, пытаясь перекричать бурю.

— МАААЙК!

Стив вторил своему напарнику.

— ДЕРЖИМСЯ РЯДОМ! ИДЁМ МЕДЛЕННО. МАЙК, ИДИ ЗА МНОЙ ШАГ В ШАГ, ПОНЯЛ? ТЫ ПОНЯЛ?

— ДАА! ПОШЛИ!

Танго смерти. Смертельное танго. Стив ничего не видел. Майк видел ещё меньше. Вездесущий снег проникал везде. Складки шарфа, углубление капюшона, глаза и нос. Очень скоро они превратились в суррогаты соляных столбов. Ветер, играючи, бросал их то в одну, то в другую сторону, точно кот, увлечённый клубком шерстяных ниток. Майк шёл за Стивом, практически уткнувшись в его спину. Сложив руки козырьком, он держал их над лбом, пытаясь отыскать тот угол, то сечение Фибоначчи, которое бы защитило его линзы от назойливых кристаллов снега. Он хотел видеть. Он боялся потерять Стива. Он хотел домой. Как он ненавидел себя за то, что согласился на эту авантюру. Он вообще не хотел идти. Он пошёл только потому, что хотел поддержать Стива. С какой радостью он сидел бы сейчас дома у тёплого камина с кружкой горячего шоколада. В белёсом мареве мельтешащих крупинок нельзя было ручаться наверняка — идут ли они в правильном направлении или упрямо отдаляются от своих родных пенатов.

— СТИИИВ!

Майк кричал в землю; поднять голову он не мог — снежинки только и ждали подобной беспечности, чтобы всем скопом обрушиться на тёплую кожу.

— СТИИИИВ!!

Порыв ветра подхватывал крик и уносил его куда-то в сторону. Толчок в спину заставил Стива обернуться. Буран эксцентричным художником расписал куртку, шарф, шапку и лицо причудливыми белоснежными узорами. Два разноцветных глаза застыли на Майке.

— ЧТО?

— НАДО СПРЯТАТЬСЯ И ПЕРЕЖДАТЬ.

— НЕТ! МЫ ПОЧТИ ПРИШЛИ! ИДЁМ!

Стив повернулся и пошёл навстречу стихии. На самом деле он не знал, где они и как далеко до дома. Стив вообще не знал, в какой стороне дом. Его дед говорил, что настоящий охотник чувствует правильное направление особым, шестым чувством. Ни один компас или карта не сравнятся с этим. Стив верил, что это таинственное наитие вело их домой.

Сколько они шли? Час? Двадцать минут? Понятие времени, ещё не окрепшее в юных умах, совершенно вышло из строя под напором ненастья.

Майк просто шёл вперёд, переставляя ватные ноги. Шаг. Ещё шаг. Спина Стива стала для него маяком, просто точкой, за которой нужно было идти и не отставать.

Истошный крик пронзил всё пространство вокруг, вернув Майка к реальности. Стив лежал в сугробе и истошно кричал.

— Стив! Что случилось? СТИВ! Всё хорошо? Что случилось?

— НОГА!

— ЧТО НОГА?

— НОГА БОЛИТ!

— ГДЕ БОЛИТ? СТИВ? ПОКАЖИ, ГДЕ БОЛИТ?

Майк нагнулся к месту, где лежал Стив. Крови не было, ран тоже не было видно. Сперва он решил, что тот просто потянул ногу или это судорога, но что-то всё равно смущало. Пока он не понял, что нога как-то странно изогнута набок.

— СТИВ! У ТЕБЯ С НОГОЙ, КАЖЕТСЯ... НУ... ТЫ МОЖЕШЬ ВСТАТЬ?

— Я, я попробую. Да, наверное, смогу.

Он приподнялся на локте и попробовал подтянуть ногу под себя. Вопль боли вырвался из его горла.

— ЧЁРТ! ЧЁРТ! ЧЁРТ! Я НЕ МОГУ. БОЛЬНО. БУДТО НОЖОМ РЕЖУТ.

— НЕ ДВИГАЙ! СТИВ, НЕ ШЕВЕЛИСЬ.

— НЕТ! НЕТ, ЭТО НЕВОЗМОЖНО! ПРОСТО ВЫВИХ. СЕЙЧАС, НУЖНО НЕМНОГО ПОДОЖДАТЬ. ВСЁ ПРОЙДЁТ. Я, Я СЕЙЧАС.

Он попробовал ещё раз сдвинуть ногу, но упрямая острая боль карала за такое упрямство. Стив завыл от боли. Слёзы обожгли красные от холода щёки. От бессилия он стал колотить снег и проклинать плохую погоду. Беспомощность плотным кольцом обвилась на шее Майка. Надо было позвать на помощь, привести взрослых, врача, папу, но как же Стив? Его нельзя было оставлять тут, на этой бескрайней поляне, на поле боя стихии, где он будет предоставлен сам себе и отдан в лапы природы. Стив сидел в снегу, держась за ногу. Как маятник, он качался назад и вперёд и, как нашкодивший пёс, тихо скулил. Майк нагнулся, сердце стучало отбойным молотком, казалось, оно рвалось наружу, прочь из этого тела.

— Стив! Я пойду за помощью.

Разноцветные глаза сфокусировались на белёсых линзах — где-то за ними были глаза его друга.

— Я очень скоро вернусь, я приведу папу и охотника Билла, они в два счёта донесут тебя до дома. Ты слышишь, Стив?

Синие губы задрожали, выпустив вперёд струйку белоснежного пара, как локомотивы на перроне.

— Майки, — Стив говорил тихо, почти шёпотом, — не бросай меня. Мне страшно. Прошу, Майк.

Вьюга выла, как бешеный зверь. Майк едва видел, как двигаются губы, но ничего не слышал.

— Что? Громче!

— Не бросай меня, Майк.

— Да, я скоро приду! Обещаю!

— Прошу тебя...

Предательские слёзы потекли по щекам. Едва разбирая абрис Стива, Майк не видел оголённого ужаса на лице друга. Похлопав Стива по плечу, он посмотрел вокруг, пытаясь отыскать хоть какой-то ориентир, чтобы сразу опознать это место по возвращении. Выбрав, как он думал, верное направление, он стал уверенно пробираться вперёд. Фигура Стива постепенно теряла очертания, становясь всё меньше и меньше, пока чёрная точка не пропала из виду. Сколько он плутал, сколько раз он сбивался с пути, сколько раз находил верную дорогу? Отданный самим собой на волю судьбы и вдетый в пасть мачехи-природы, Майк шёл вперёд. Потеряв ощущение пространства и ход времени, он был похож на утлый ялик на картине Айвазовского. Сколько времени прошло с момента расставания со Стивом? Час? Два? Три? Ответы на эти вопросы были погребены под вечными пластами времени. Ноги болели от холода и усталости. Не чувствуя лица, он просто шёл вперёд, словно заговорённый. Наконец-то показались огни. Или это галлюцинация? Майк тряхнул головой, но огни не исчезли. Выдох облегчения вырвался из груди. Он прижал окоченевшие ладони к глазам и заплакал. Он не помнил, как дошёл. Помнил лишь лай собаки во дворе и жёлтый свет в проёме двери. Мама плакала, обнимая его, отец отнёс его в гостиную и усадил перед камином. Всё тело налилось свинцом, всё тело ломило и кололо.

— Стив...

— Что? — мама гладила его по голове, в её карих, заплаканных глазах отражались огненные блики огня в камине. — Что ты сказал, дорогой?

— Там... Стив...

Родители переглянулись. Отец наклонился к Майку.

— Где — там, сынок?

— В горах... Он шёл, потом... потом упал и сломал ногу, кажется. Я обещал, что позову на помощь, что приведу... что... я обещал!

Горячие детские слёзы потекли ручьём по щекам. Отец, возвышаясь, как колосс, нахмурил брови. Оглушённый горем, Майк не видел, как переглянулись родители, как стали о чём-то шёпотом переговариваться. Что-то внутри надломилось и стучало колоколом в горле. Пространство вокруг окуталось туманом. Он сам не заметил, как медленно провалился в глубокий сон, больше похожий на забытьё. Всхлипывая сквозь сон, он не видел, как его отец собрался и ушёл. Направился он прямиком в дом Стива. Следующие пару дней память воспротивилась запечатлеть, оставив события обтекать его лишь по касательной. Погребённый под одеялами, мечась в лихорадке, с высокой температурой и болью в горле, Майк не мог знать, что его отец, отец Стива и другие жители города сразу после прихода Майка отправились в горы на поиски Стива. Ненастье с остервенением рвало этих храбрых мужчин. Собаки лаяли и искали след, порывы ветра перебивали хор мужских голосов, а жёлтые круги света фонарей плясали в сумасшедшем танце на сугробах. Два дня они не возвращались. Вернувшись домой, отец Майка опустился на табурет в коридоре и тяжело вздохнул. Жена бесшумно подошла к нему и положила ладонь ему на плечо. Не говоря ни слова, он посмотрел на неё и просто покачал головой. Прикусив губу, она сразу посмотрела на потолок, на то место, где находилась комната Майка. Через пару недель они переехали. Больше в этот город они не возвращались.»

Майк смотрел, как старается его сын расчищать дорогу от снега, чтобы были видны рельсы. Взлетая, как блёстки на карнавале, снежинки создавали ещё больший покров таинственности. Минуя деревья и валуны, рельсы вели их вперёд. Ветер приятно щекотал лица и, невоспитанным гаером, пробирался за шиворот, леденя тело. Зима любит напоминать о себе. Мальчик, заядлым авангардистом, возглавлял процессию. Майк держал свою жену за руку, а она, в свою очередь, крепко держала за руку дочку, которая вдыхала атмосферу леса и рассматривала его, совершенно не глядя себе под ноги. Сугробы стали появляться чаще, то тут, то там, как грибы после дождя.

— Глядите!!

В голосе мальчика читался явный восторг и возбуждение. Как Колумб, ступивший на американский материк, так и он чувствовал, что стоит на пороге грандиозного открытия! Край покрывала, скрывающего таинственный предмет, был у него в руках, и больше всего он хотел сорвать, сдёрнуть его, обнажив перед всем миром свою находку. На белоснежном подножии горы зияла дыра, огромный прямоугольный проём, отороченный почерневшими от времени деревянными брусками. Рельсы вели прямо внутрь и исчезали в непроглядной тьме. Мальчик рвался вперёд, как пёс, учуявший кролика.

— Вы видите? Это же фантастика! Идём! Идём!

Подпрыгивая на месте, не зная, куда деть руки, он рвался в объятия приключений.

— Не торопись, чемпион. — Майк понимал мальчишеский задор, но надо было сохранять осторожность: внутри вполне могли поселиться звери, которые будут ожесточённо охранять свои владения, или, тоже вполне вероятно, это место мог облюбовать медведь. А будить медведя — последнее, чего бы ему хотелось. — Подойдём ближе, но надо идти тихо.

— Я тихо! Прямо как ниндзя буду!

Мальчик слегка присел и стал быстро красться вперёд. Майк последовал за сыном.

— Пошли, солнце?

Жена Майка посмотрела на дочку, которая стояла и смотрела прямо на дыру в скале.

— Солнышко? Ты меня слышишь?

Она встала на одно колено перед дочкой и взяла её ладони в свои. Жемчужная улыбка и ясные, как солнце, глаза мамы перевели на себя внимание девочки.

— Всё хорошо, золотце?

— Да, просто очень холодно.

Глаза мамы сразу стали серьёзными. Она дотронулась до носа девочки, сняла варежки и стала греть её ладони в своих.

— Рукам холодно? Они у тебя тёплые. Тебе не плохо?

— Нет, мама. Кажется, уже прошло. Внутри стало холодно, как от снежка, но потом прошло.

— Точно? Может, пойдём в машину?

— Нет. Я хочу посмотреть.

Мама понимала, что детское любопытство невозможно остановить.

— Хорошо, но если тебе станет холодно — сразу скажи мне. Тебе не надо болеть. Хорошо, золотце?

— Да, мама.

Поцеловав её в лоб, она встала, взяла девочку за руку и повела её по следам Майка прямо к горе и чернеющему разлому.

— Это шахта. Заброшенная много лет назад шахта.

Майк говорил тихо. Повернувшись к подошедшим жене и дочке, он указал на рельсы, ведущие внутрь.

— По этим рельсам катали вагонетки и дрезины.

— Как тут всё... опустело. Это место навевает какую-то грусть.

Жена Майка поёжилась и отвела взгляд от проёма. Их сын, как ищейка, осматривал проход, всматривался вглубь шахты, искал хоть какую-то зацепку, чтобы установить название шахты и годы эксплуатации.

— Мама, тут холодно.

Девочка крепко сжимала мамину руку. Её била мелкая дрожь.

— Тебе плохо, золото моё?

— Холодно.

Мама сняла свой шарф, укутала в него дочку и взяла её на руки.

— Сейчас ты согреешься. Майк?

— Да?

Майк стоял и изучал вход в шахту, пытаясь разгадать её секреты.

— Надо возвращаться в машину, она вся продрогла.

Взяв дочку из рук жены, он кивнул и бросил последний взгляд на шахту.

— Возвращаемся, чемпион.

— Что? Так быстро?

— Да, твоя сестра замёрзла, ей нужно согреться.

— Да она сейчас согреется. Вот как она укутана!

— Нам надо уходить.

— Ааааа, блин! — тихо сказал мальчик и пнул маленький сугроб. Что-то тяжёлое вывалилось. Облепленная снегом, заледеневшая деталь вагонетки глухо упала на землю.

— Что ты сказал?

— Ничего, мам.

— Ты слышал отца? Мы возвращаемся.

— Слышал, иду, — буркнул он.

Постояв ещё пару секунд, мальчик смотрел на спины родителей и на лицо сестры, внимательно вглядывавшееся внутрь шахты. Мальчик показал ей язык и, от досады, что такое приключение так быстро закончилось, пнул металлическую деталь вглубь шахты. Деталь описала в воздухе дугу и упала, звонко ударившись о каменный пол.

— Зачем ты это сделал?

Глаза девочки расширились. Родители повернулись к мальчику.

— Что ты сделал?

— Ничего. Вас догоняю.

— Идём.

Показав снова язык сестре, мальчик встал впереди родителей. Девочка продолжала смотреть на шахту. От шагов папы шахта, казалось, прыгает вверх-вниз. Металлический лязг донёсся из глубины шахты.

— Вы слышали? Папа! Мама! Вы слышали?

— Что, золотце?

Майк остановился и посмотрел на дочку.

— Там, внутри, какой-то звук, что-то упало только что.

— Ага. Наверное, медведь решил прокатиться в вагонетке или кабан киркой руду добывает.

— Не паясничай, чемпион. Так что ты услышала, доченька?

— Говорю же, там был звук... будто железка упала.

Поправив съехавший шарф, мама погладила её по голове.

— Тебе показалось, радость моя. Мы в лесу, тут постоянно слышишь какие-то звуки. Не бойся.

— Да, мама права. Ты замёрзла, тебе нужно отдохнуть и согреться. Пошли?

Она ничего не ответила, лишь кивнула. Успокоив девочку, вся семья продолжила свой путь. Возвращаясь, тишина отступала: опять дятел застучал клювом, ветер, взбодрившись, стал докучать кронам деревьев, казалось, что даже снег стал хрустеть громче под ногами. Снеговик встретил их многозначительным затылком.

— Мы забыли ветки для снеговика, он же теперь без рук.

Мальчик сокрушался, как могут сокрушаться дети, которые хотят, чтобы их снова отпустили на улицу играть в мяч, когда дома поджидает целая кипа уроков, или, желая остаться дома и пропустить контрольную, лёгкое побаливание в голове оборачивается расколом черепно-мозговых плит, шмыгание носом — гайморитом, а вчерашний ушиб, безусловно, станет ломотой, как при инфлуэнце. Так и он: не было такой вещи, которую он хотел бы сильнее, чем снова войти в этот лес и пробраться к старой шахте.

— Давай сделаем ему руки из снега. А, чемпион?

Майк не хотел отпускать своего сына одного в лес, но и расстраивать его тоже не хотелось. Предложение отца было воспринято покорной тишиной — что-то внутри подсказывало этому маленькому искателю приключений, что родители будут непреклонны. Ну, он попытался. Камни глаз зорко следили за семьёй, пока они медленно, по широкой дуге, обходили снеговика. Габариты блеснули оранжевой вспышкой, и раздался щелчок разблокированных дверей. Майк не знал, зачем он закрыл машину, видимо, привычка, навязанная городской жизнью. Внутри салона истлевало последнее тепло, успевшее накопиться за время их путешествия.

— Готовы ехать дальше?

— Что скажете, дети?

Жена Майка наклонилась к ним и с улыбкой стала заглядывать в их лица: озорное и слегка расстроенное — сына и спокойное, уставшее — дочки.

— Да, — хором ответили дети. Родители улыбнулись.

— Ну, тогда поехали.

Четыре двери хлопнули. Поёжившись, его жена включила обогрев сидений и увеличила поток горячего воздуха в ноги.

— Так холодно! — сказала она и, сложив руки, казалось, она обратится к высшим силам в горячей мольбе, стала дышать на красные от холода пальцы.

Машина тронулась в путь: как атомный ледокол, она стала пробивать себе путь, оставляя позади смятую колею.

Слегка приподняв подбородок, Майк вылавливал очертания дороги. Его жена, засунув руки в карманы куртки, рассматривала джинсы, потемневшие от снега, куртку, носы ботинок. Мальчик сидел — красный румянец пока не успел сойти с его лица — и перебрасывал из одной руки в другую маленькую шишку, которую он успел подобрать у шахты. Девочка сидела и смотрела в окно. Провожая взглядом опушку, она всматривалась в чащу. Снеговик смотрел им вслед, не в состоянии даже махнуть веткообразной рукой, — он просто стоял и смотрел.

На задних сиденьях тихо спали дети. Дворники двигались туда-сюда по лобовому стеклу, разметая надоедливые соринки зимнего ландшафта.

— А все-таки не каждый день натыкаешься на такую находку.

Жена Майка повернулась к нему и поправила освежитель воздуха — маленький, наполовину пустой флакон, который, по клятвенным заверениям производителя, перенесёт вас из салона автомобиля в райские кущи горячих булочек с корицей и ванилью. Производитель, конечно, врал.

— А? Ты про что?

— Про шахту.

— А, да. Давненько я таких не видел.

— Ты бывал в других шахтах?

— Да, но очень давно. В детстве. Дядя водил меня пару раз, он сам был шахтёром. Как сейчас помню, когда он возвращался после смены, то походил просто на чёрную тень. Было видно только зубы, когда он говорил или смеялся.

— Надо же. И как там внутри?

— Пыльно, темно и опасно. В той шахте, где дядя работал, добывали уголь. В памяти до сих пор стоят эти бесконечные ряды вагонеток, забитые чёрными камнями, скрип колёс, ругань рабочих и пыль, проникающая везде.

— Интересно, что же стало с этой, которую мы нашли.

— Ну, может, жила истощилась, или случился обвал, утечка газа или, на худой конец, владелец просто разорился и забросил это предприятие.

Кивнув, она посмотрела в окно. Могучие стволы деревьев непоколебимо возвышались над пространством и насмехались над временем.

— Дорогой, нам ещё долго ехать?

Сморщившись, как от болезненного укола, Майк мгновенно взял себя в руки.

— Нет, совсем нет. Через пару часов мы будем на месте.

— Хорошо бы, спина болит, да и дети устали. Когда приедем, я первым делом приму ванну. Наберу полную ванну горячей воды и пролежу там несколько часов. Буду оттаивать, а то скоро превращусь в Снегурочку или льдышку.

Майк улыбнулся. Он был рад, что она не стала расспрашивать его про дорогу, потому что он ещё сам не знал, куда они приедут через пару часов. Он очень надеялся, что по пути ему попадётся гостиница, мотель, курортная деревня — что угодно, где можно было бы остановиться, заправиться и купить карту.

— Майк!! Тормози!!

Жена вцепилась ему в руку. Что-то большое, какой-то серый зверь, перебежал дорогу прямо перед их машиной. Майк вдавил педаль тормоза. Проскользив пару метров, машина остановилась.

— Что, что это было, дорогой? Ты видел?

Жена Майка сидела и вглядывалась в лесную чащу, куда умчалось это существо.

— Не знаю, я не разглядел. Очень уж быстро оно пронеслось.

— Может, это был волк? Или олень?

— Волк? Да, может быть. Они частенько встречаются в этих краях.

Слова вырвались сами собой, не успев до конца оформиться в мозгу.

— Волк... такой здоровый.

Ремень безопасности щёлкнул, как затвор пистолета. С тихим жужжанием ремень вернулся в своё скрытое в машине лоно. Майк открыл дверь.

— Ты куда?

— Хочу следы посмотреть.

Мороз приветливо укусил за лицо и облизнул иголками по щекам. Обойдя машину, Майк подошёл к месту, где пробежал зверь. Глубокие, продолговатые следы, расширяющиеся к пальцам лап, чем-то похожие на следы медведя? Большое расстояние между ними и их глубина подсказывали, что зверь был очень крупным. Хмыкнув, он вернулся в машину, где его ждала жена. Её глаза пылали бенгальскими огнями, любопытство, перемешанное со страхом, съедало её всю изнутри.

— Ну что? Ты видел следы? Большие?

— Да, — Майк крякнул, пока застёгивал ремень, — и, судя по всему, это был очень большой волк. Лучше не оставаться здесь, поедем дальше, уберёмся подальше из его владений.

Его жена кивнула и посмотрела назад. В глубине, в тихом коконе приглушённого света задних сидений, мирно спали дети. Прикусив губу, она решила, что будет лучше оставить этот инцидент в тайне, незачем рассказывать об этом детям: дочь разволнуется и начнёт бояться собственной тени, а сын, вообразив себя Арнольдом, начнёт охоту на зверя. Машина снова тронулась в путь по белоснежному насту. Дорога петляла, убегая то вправо, то влево. Видимо, создатель, когда создавал земной шар, решил расписать ручку сотворения об этот ландшафт, оставив после себя зигзагообразные волнения на земле и извилистые борозды в дремучем бору. Руль вращался юлой. Поднимаясь слегка в гору, дорога вела машину, как маленький мальчик, тянущий за собой любимую игрушку на верёвочке.

Понемногу усталость оседала, как пепел от взрыва, на дымящиеся останки города, сдавливая виски, облепляя глаза. Всё шло как-то неправильно с самого начала. Почему он, дурак, не купил карту на заправке? Почему он, дважды дурак, не заправил канистру, которая благополучно перевозит в себе воздух в нижнем отделении багажника? Почему он, трижды дурак, не может переступить через себя и признаться жене, что он имеет очень смутное представление о том, где они находятся в данный момент? Гнусная желчь досады и злости на себя подступила к самому горлу. На приборной панели вспыхнула красная точка. Как зев дракона, как взрыв сверхновой, как жерло вулкана, загоревшийся индикатор не сулил ничего доброго. Бензина в бензобаке оставалось совсем немного. Веко дрогнуло, как утлая щеколда на двери амбара, которая являет собой лишь видимость надёжности и безопасности перед надвигающимся ураганом, так и дрожь мембраны на глазном яблоке не могла дать выход всей накопившейся раздражённости и нервозности. Не может всё закончиться вот так. Это как-то бессмысленно. Глупо. Примитивно. Сжигая себя праведным огнём инквизиции, Майк правил машину вперёд. Как он устал уже от этих деревьев, от снега, от этой бесконечной колеи, которая ведёт на какую-то аттеступу.

— Мама! Папа!

Раскрасневшаяся от сна девочка расстегнула куртку и убрала волосы с лица.

— Золотце моё! Ты выспалась?

Шурша курткой, мама повернулась и одарила свою дочку той улыбкой, от которой тают даже самые толстые льды.

— Да.

Девочка зевнула и посмотрела вперёд на лобовое стекло.

— Папа! Папа! А что это?

Майк отвлёкся от психологического аутодафе и вернулся к реальности, где дочка о чём-то спрашивала его.

— Что, доча?

Указывая куда-то в пространство маленьким пальчиком, девочка упорно фокусировалась на каком-то объекте, пробудившем её детский, пылкий интерес.

— Что это?

Майк повертел головой в поисках того, на что могла указывать его дочь. Машина сбавила скорость, стальные кони, заключённые в поршнях мотора, выдохнули и перешли на лёгкий аллюр. Сжав губы, Майк очень надеялся, чтобы этим «чем-то» не оказался волк или медведь или ещё кто-то, кто мог бы напугать дочку.

— Я ничего не вижу, может, тебе показалось?

— Я тоже ничего не вижу, солнце.

— Да вон же! Там! — девочка подалась вперёд и, держась одной рукой за переднее сиденье, другой упорно тыкала вперёд, куда-то за лобовое стекло, стволы, ветки и снежное марево. — За деревьями что-то синее! Видите?

Переглянувшись с женой, Майк подвинулся вправо. Палец дочки установился прямо у его затылка. Заняв позицию, с траектории которой дочка видела это «что-то», он начал водить глазами по белоснежным сугробам и коричневым стволам, с тщанием ювелира и вниманием снайпера вглядываясь в каждый миллиметр ландшафта. Неужели вселенная склонила своё гордое чело и решила посодействовать ему juste un petit peu после такой взбучки, слёзной исповеди, которую он себе устроил?

Действительно, за нагромождением естественного частокола — добрая матушка-природа, руководствуясь неизвестными людям правилами, сконструировала скорее Кносский лабиринт, чем Засечную черту, — виднелось что-то синее. Если бы не замечание дочки, он бы проехал вперёд, оставив этот маяк цивилизации в фарватере калейдоскопическо-монохромной картинки. Что-то неправильной формы дразнило своей неизвестностью, будто Дали вкрапил в ландшафт мазок своего гения. Из салона автомобиля на синюю кляксу взирал змей-горыныч — Майк, его жена и дочь. Энергичные движения и фигуры, которые они выписывали своими шеями, очень напоминали былинного зверя.

— Ты видишь? — спросил Майк у жены, которая вторила гипнотическим движениям шеи мужа и дочки.

— Да, но не могу понять, что это. Чей-то лагерь?

— В таком месте? Может, просто мусор, ветер принёс его, и вот, — он ладонью описал в воздухе лемнискаты, которые должны были обозначать неистовость и непредсказуемый характер сил природы, — и вот оно и застряло на дереве.

Дочке не хотелось верить, что это был просто мусор. Это было бы слишком скучно, она решила предложить свой вариант.

— А может, это чей-то дом?

— Дом, солнце?

Мама перевела внимание на дочку.

— Да. В лесу же должны жить эти, как они называются? Кто следит за порядком в лесу.

— Ты имеешь в виду лесника?

— Да! Лесника! Пап, мы пойдём посмотреть?

Майк и сам бы хотел разгадать эту головоломку. Если это действительно дом лесника (на что он очень надеялся), то у него можно будет спросить дорогу, взять бензина и просто расслабиться. А если они по какой-то причине его не застанут, что же, они подождут, пока он не вернётся. Оставалось понять главное — как туда пробраться? На машине не проехать, а пешком? Пешком будет метров сто. В конце концов, они просто посмотрят и получат исчерпывающий ответ на эту загадку. Почесав ногтем кожу руля, вверх-вниз, вверх-вниз, Майк решил, что можно совершить эту вылазку и дать искрящему любопытству повод успокоиться.

— Да, я думаю, мы могли бы сходить и проверить. Что ты скажешь?

Девочка не верила своему счастью, и пока мама раскрывала рот для ответа, она, вцепившись в её куртку, стала повторять:

— Да! Да! Да! Пойдём, мам! Посмотрим!

— Что вы тут шумите? Тут, между прочим, люди спят.

Поднятый гвалт разбудил мальчика. Передёрнув плечами и не раскрывая глаз, он подпер лицо ладонью, позволяя телу вновь погрузиться в сладкие дали сновидений.

— Думаю, что мы могли бы сходить. Вдруг это действительно хижина лесника, и детям интересно будет.

— Да!

Возглас девочки наполнил машину восторженным сопрано. Переполненная счастьем, она стала трясти брата, при первых толчках его голова, как шарик мороженого, свалилась с ладони и сразу же была отдёрнута вверх рефлекторным движением ещё сонного тела.

— С ума сошла? Я сплю.

— Просыпайся! Там, мы нашли дом лесника! Просыпайся! Папа сказал, что мы идём туда. Ну, давай.

Мальчик перевёл заспанные глаза с девочки на вид за окном.

— Я не вижу никакого лесника.

— Да не лесника, а его дом! Вот там, видишь? Синее за деревьями.

Мальчик скорректировал азимут направления, сфокусировал взгляд и стал сканировать указанный квадрат.

— Видишь?

— Синее? Ну, кажется, вижу.

— Пошли, пошли, пошли! Посмотрим. Идём? Мам? Пап?

Родители переглянулись и кивнули.

— Идём-идём, золото. Сынок, надень шапку.

Пробурчав под нос неразборчивое послание создателям головных уборов, он распахнул дверь.

Гул в кронах деревьев приветствовал четырёх человек, решивших покинуть стальную оболочку своего передвижного пристанища. Скрип и хруст снега вносил некий диссонанс в гармоничную симфонию тишины, древняя, как мир, симфония, ещё до Кейджа, была оборвана праздным любопытством человека. Позёмка змеилась по земле. Четыре маячка блеснули оранжевым цветом, машина издала приглушённый щелчок. Крепость на колёсах была заперта магией эфира, импульсами, волнами из ключа, который Майк сжимал в ладони.

— Ну? Пошли?

Майк убрал ключ в карман и вместе с сыном, который возглавил авангард экспедиции, пошёл вперёд. Жена Майка, держа дочку за руку, пошла следом.

— Идём, рыбка. Тебе не холодно?

— Нет, мама. Идём! Сейчас папа уйдёт вперёд, пошли.

Мама рассмеялась звонким, бархатным смехом.

— Ты права, идём, догоним их.

Они стояли и смотрели. Муаровые небеса решили просеять снег через сито, который ложился на землю крошечными, нежными снежинками. Синий бак, очевидно для воды, стоящий на четырёх крепко вбитых в землю балках, казал свой синий бок аккурат в прогал, который выходил на дорогу, где сейчас красовался автомобиль Майка.

Это был дом. Точнее, это была хижина.

Массивная дверь и маленькое окно составляли фасад сруба. Дровник гостеприимно приютил у себя колоду брёвен. Покатая крыша, став крошечным елбаном с снежным пиком, мастерски затерялась в белоснежном фоне леса. Майк подошёл к двери.

— Замка нет.

Майк повернулся к своей семье и изложил этот факт таким, каким он был на самом деле: коротким и сухим.

— Может, лесник ушёл? Они же делают разные обходы там, не знаю...

Мальчик первым озвучил эту догадку.

— Не знаю, возможно, — Майк думал. — Вторгаться вот так запросто на чужую частную территорию было не очень цивилизованно и даже несколько аморально. Следов никаких нет, весь снег не тронут.

— Дорогой, может попробовать открыть дверь? Может, он оставил записку? Или там есть рация?

Дав себе секунду на размышление, Майк завис. Кивнув себе, он повернулся к двери. Пальцы сомкнулись на поддетой ржавчиной ручке. Рывок. Ничего. Дверь не сдвинулась ни на миллиметр. Брови, от удивления, взметнулись вверх, как испуганные птицы с ветки. Помотав плечом, Майк крепче взялся за ручку и, уперев другую руку о косяк, стал тянуть дверь на себя. Не выдержав такого напора, дверь, нехотя, поддалась, сдвинулась на пару миллиметров. Окрылённый успехом, Майк стал тянуть ещё сильнее, пока дверь, скрипя, как и должна скрипеть такая дверь — протяжно, жалко, как души в аду, — стала медленно открывать свой чёрный зев.

Тяжёлый, влажный запах заплесневелой древесины, старой мебели и чего-то ещё — мускуса? — вырвался наружу из заточения.

— Здесь кто-нибудь есть?

Тишина. Рассеянный свет проникал через пыльное окно, придавая очертания внутреннему убранству хижины. Печка, обложенная камнями, массивный стол, пара стульев, две кровати, пара свёртков на них — возможно, постельное бельё и матрасы — и полки с металлическими банками, свёртками и парой книг являли собой цельную картину убранства этого лесничьего скита. Оценив обстановку, Майк повернулся; семья ждала новостей.

— Тут никого нет и, по всей видимости, уже давно.

— Ты уверен, дорогой?

— Да, почти на сто процентов. Думаю, что тут никто не объявлялся несколько недель, может, месяцев.

— Давайте зайдём! Вдруг там ружьё осталось! Или капканы на медведя. Вот бы поставить один.

Энтузиазм мальчика передался остальным. Первым зашёл Майк, следом его сын, а замыкали шествие дочка с женой.

— Как тут пахнет, фу.

Девочка скривилась и прикрыла ладонью нос.

— Эх ты! Это запах настоящих охотников!

Мальчик вдохнул полной грудью и сразу же зашелся звонким кашлем. Девочка засмеялась, забыв о стойком запахе.

— Значит, ты не охотник.

— Чего ржёшь? Я просто подавился.

— Дети! Не ругаться.

Мама отпустила ручку дочери и подошла к Майку, который осматривал полки и кровати.

— Нашёл что-то, дорогой?

Майк повернулся; в его глазах сияли огни, а на губах играла довольная улыбка.

— Да, смотри.

Наклонившись, он запустил руку в пустоту между кроватью и стеной. Секунда спустя, с металлическим визгом и таинственным бултыханием, Майк достал зелёную канистру. На боку красовалась красная надпись: «генератор». Отвинтив крышку, которая повисла на чёрной верёвочке, словно жирный паук на паутине, он поднёс нос к отверстию и вобрал в себя чарующий, волшебный аромат бензина.

— Почти полная! Теперь у нас есть бензин.

— Это замечательно. Какой ты молодец, Майк.

Она погладила его по плечу и, заметив щепку на обшлаге шапки, указательным и большим пальцами аккуратно скинула её на пол. Счастье распирало его. Бензин! Шесть букв, но сколько в них сейчас было оправданных, сбывшихся надежд, облегчения, счастья и умиротворения. Майк чувствовал, что жизнь начала налаживаться. Найти бы ещё карту или рацию — и можно считать, что все проблемы решены, и ему не остаётся ничего, кроме как наслаждаться отпуском. Встав с кровати, он обнял жену за талию и поцеловал её в губы.

— Фууу, это не гигиенично! — видя проявление чувств, дети сразу напомнили о себе.

Майк отпустил жену и улыбнулся ей. Она осталась стоять, опешившая от такого проявления чувств и внимания (когда он последний раз вот так целовал её?). Огниво чувств стало выбивать искры в дрова любви.

— Ну, дети, хотите развести огонь в печи?

— Даа!! — хор белых голосов едино и громогласно наполнил комнату.

Как выяснилось, в дровнике было достаточное количество дров, которые Майк успешно перенёс внутрь хижины.

Сизый дым от едва зажжённой спички устремился к потолку тонкой спиралью, чья волнистая рябь прошла сквозь призму восприятия Шиле. Характерный хруст, сперва едва уловимый, затем всё более явный, разлил по комнате ту волшебную атмосферу, которую каждый представлял себе хоть раз в жизни — трескающийся в камине дрова, хижина посреди леса, пушистая зима за маленьким окном. Грубо сколоченная мебель напоминает человеку, как же мало ему нужно для счастья. Лишь бы костёр горел и близкие были рядом. Чёрный дым вился тонкой струйкой из трубы на крыше. Постепенно температура в хижине стала подниматься, и первое отталкивающее впечатление стало пропадать. Решение остаться на ночь под этим гостеприимным сводом было принято всеми и как-то само собой — провести ещё одну ночь в позе эмбриона-гимнаста — не хотелось никому. Дети спросили разрешения поиграть в снежки перед домом. Майк перенёс сумки из багажника автомобиля в дом. Пока он был занят этими последними штрихами вторжения на новое место, его жена, как истинная хозяйка, заботливая мать и любящий спутник, навела кое-какой порядок — пол был выметен, стол убран, было проверено содержимое всех банок, коробочек и ёмкостей: сплошные гвозди, саморезы, нитки, пуговицы и множество всякого хлама.

— Все, последние!

Сумки глухо стукнулись об пол, рядом с другими сумками.

— Теперь мы можем расположиться тут на ночь со всеми удобствами.

Майк снял очки и протёр потный лоб ладонью. Водрузив очки обратно на нос, он выверенным движением переносицы расположил оправу самым удобным манером.

— Как продвигается генеральная уборка, моя золушка?

— Очень смешно. Между прочим, нам сегодня тут ужинать и спать. Внесла скромную лепту в облагораживание этого гостеприимного приюта для уставших путешественников.

Майк уже и забыл, что у его жены такое хорошее чувство юмора. Улыбнувшись остроумию жены и собственной слепоте — нет, он всё-таки дурак, что не замечал её столько времени. Сняв куртку, он положил её на кровать — куда уже дотянулась заботливая, хозяйская рука женщины — на кроватях были аккуратно разложены их спальные мешки, а коренные жители дома — выцвевшие свёртки матрасов и одеял — были убраны куда подальше.

— Будешь чай?

Майк достал термос из своего рюкзака и стал откручивать крышку. Жерло стальной банки, усеянное тысячами бисеринок конденсата, выпустило на волю белесый пар.

— Ты смотри, ещё горячий! Так что, изволите ли вы так радушно составить мне компанию и испить чашечку душистого чая?

Приподняв руку с термосом, он, в лучших традициях реклам, предлагающих самые лучшие моющие средства или другие химикалии, слегка потряс им в воздухе и улыбнулся. От манипуляций подобного рода немного чая выплеснулось, окатив лицо и очки Майка ароматным букетом трав. На её лице играла тёплая улыбка. Она подошла к нему, сняла очки, протерла об край своего свитера и аккуратно вернула их на место.

— Конечно. Как я могу отказаться от горячего чая?

Присев на край кровати, Майк налил две чашки. Он помнил, что ей нравится, когда чай доходит практически до краёв, поэтому постарался максимально наполнить её чашку. Аккуратно вручив её ей в руки, чтобы не расплескать, он положил свою на пол и ловким, размашистым движением накинул на её плечи спальный мешок. После чего поднял свою чашку и укрыл свои плечи второй половиной спальника. Треск поленьев, источавших нежный, едва уловимый аромат смолы, дополнял чарующую атмосферу.

Держа кружку двумя руками, жена Майка облокотила голову на его плечо.

— Как тут хорошо, милый.

— Да, здесь удивительно прекрасно, дорогая.

Обняв её одной рукой, держа кружку в другой, они так сидели и смотрели на блики от огня, которые безумствовали в дикой пляске на полу, стенах и потолке.

— Огонь!!

Увесистый снежок неправильной формы описал в воздухе длинную дугу, оставляя, словно комета, после себя шлейф не успевших прикрепиться к шару снежинок. Снаряд, брошенный мальчиком, угодил в стену дома, смачно разлетевшись во все стороны. Голова девочки выглянула из-за ствола и посмотрела на потерпевшую стену.

— Ха-ха! Не попал! Мазила, мазила.

Без предупреждения второй, вдогонку к первому, снежок сбил шапку и злорадство с головы девочки.

— Ну и кто мазила?

— Ты не предупредил! Это нечестно.

Девочка нахлобучила шапку обратно на голову и спряталась за ствол. Она старалась сделать невозможное — маленькими ручками слепить огромный снежок. Наконец-то она смогла соединить между собой мириады кристаллов льда в некоторое подобие шара или, будет лучше сказать, геометрическую фигуру, напоминающую сферу. Её брат, как конвейер, лепил снаряды и аккуратно складывал у своего укрытия. Таясь и скользя между деревьев, словно тень, девочка приближалась к брату.

— Ага!

Снежок обрушился на его спину.

— Эй! Ах, вот ты как? Ну ладно!

Взяв по снежку в каждую руку, он начал забрасывать её снежками. Девочка завизжала и стала перебегать от одного дерева к другому. Брат побежал за ней следом, имитируя боевой клич рыцарей, идущих в лоб на врага. Вдруг девочка застыла на месте. Не переставая рычать, брат подбежал к ней впритык и поднял руку со снежком. Девочка стояла и не шевелилась.

— Ты чего? У нас битва снежков в самом разгаре.

— Ты слышал?

— Что?

— Какой-то звук.

— Звук? Какой звук?

— Будто дерево сломалось. Треск такой громкий.

— Нет, я не слышал. Мы так орём, тебе просто показалось. Давай играть дальше.

Девочка простояла в нерешительности ещё несколько секунд и, решив, что брат прав, продолжила игру. Снежки возобновили свой полёт. Огненный зрачок солнца медленно стекал к горизонту. Небеса окрасились нежным сольферино. Удлинённые пепельные тени на оранжево-фиолетовом снегу походили на пальцы когтистой лапы. Дым валил из трубы хижины. Маленькое окно отбрасывало на землю разделённую на четыре части трапецию жёлтого света. Аккуратные квадраты фольги расположились на каменном канте вокруг печи. Упакованные бутерброды нагревались, источая предательски чарующий аромат, наполняя им комнату. Майк снял последние с печи и поставил на стол.

— Есть голодные?

— Даа!

За пару часов, проведённых на улице, они успели изрядно проголодаться и, со слов мальчика, были готовы съесть целого оленя. Хрустальные симфонии распакованной фольги прокатились над столом.

— Хорошо поиграли, дети?

Едва заметные гусиные лапки показались в уголках глаз мамы. Улыбаясь, она взирала на своих детей и наслаждалась их хорошим настроением, большим аппетитом и блеском их забиячих глаз. Активно пережёвывая бутерброды, дети закивали.

— Да! — ответ вырвался из уст мальчика вместе с лавиной крошек. — У нас была настоящая война. Мой шквальный огонь уничтожил врага!

На последнем слоге, вместе с ампирными нотками опьянения победой, из его рта вылетел большой кусок ветчины, приземлившийся на середину стола.

— Не говори с набитым ртом, подавишься.

Майк вставил свою блеклую сентенцию в пестрый рассказ сына. Пока мальчик, автоматной очередью, возносил себя на олимп военного гения (Арес уже склонил своё чело к скороговорке юного воина), его сестра, не переставая жевать, активно мотала головой в знак протеста. Чем больше её брат говорил, тем активнее она выражала своё несогласие. Наконец-то, закончив бороться со слишком большим куском бутерброда, она решила рассказать, как всё было на самом деле:

— Ты не давал мне слепить снежок!

— Это война, подружка, тут надо действовать быстро!

— Но мы же играли!

— Какие игры! Война!! — и грозно потряс в воздухе кулаком.

— Ты говорил, что будем кидать по очереди друг в друга.

— Это всё тактика — отвлечь врага, усыпить бдительность и нанести удар.

Девочка показала ему язык и скрестила руки на груди.

— Всё равно нечестно.

— Кто-то хочет какао?

Мама знала самый верный способ закопать топор войны. Девочка забыла обиду, мальчик забыл свой триумф, Арес ушёл по своим делам, что было встречено единогласным восторгом.

Дети сидели у печки на полу, укутавшись в пледы, и играли в настольную игру. Мама предусмотрительно взяла с собой несколько. Рядом стояли пустые кружки, ещё хранившие в себе тепло какао. Белоснежные стенки обрамляла паутина шоколадных подтёков. Майк, укутанный в плед, сидел, прислонившись к стене, обняв одной рукой жену, которая, облокотившись на него и положив голову ему на плечо, сидела рядом.

— Какой прекрасный день, дорогой. Давно мы так не проводили время вместе.

— Уже и забыли, каково это — проводить его вместе.

— Хорошо, что мы выбрались на горы. Чувствую себя счастливой. Особенно потому, что мы все вместе. Дети рады, ты рядом.

Он покрепче обнял её и поцеловал в лоб.

— Спасибо тебе.

— За что?

— Ты меня терпишь все эти годы, такого дурака.

— О, милый! Ты не дурак. Ты самый лучший муж и отец на свете. Я тебя люблю.

— Я тебя тоже.

Дым, гибким гимнастом, вился из трубы. Через рваные облака было видно чёрное небо, на котором горели мерцающие бриллианты далёких звёзд. В хижине было тихо. В печи тлели дрова. Майк с женой спали на одной кровати, а дети — на другой. Мерное дыхание лишь изредка нарушалось глухим, одиноким треском головешки. Мальчик, пробормотав что-то сквозь сон, повернулся с одного бока на другой.

Луна медленно скользила по небу. Где-то вдалеке выли волки.

— Майк? Майк?

— Ммм, да? Что?

— Мне холодно, можешь подбросить дров в печь?

— Да, сейчас.

— Спасибо, милый.

Глубоко вздохнув, он приподнял голову и посмотрел на печь. Угли погасли. Меньше всего ему хотелось покидать тёплую постель и разжигать огонь, но ещё меньше ему хотелось замёрзнуть. Сев на кровать, он стал надевать свитер. Он уже хотел встать, когда в его нос ударил мерзкий запах. Болотная тина, плесень и сера переплелись воедино и стали заполнять лёгкие Майка. Прикрыв локтем нос, он стал искать источник этого смрада. Запах стал сильнее. Шаги. Майк автоматически выпрямился. Вдоль позвоночника пробежали мурашки. Снаружи, совсем рядом с хижиной, кто-то ходил. Тяжёлые, повторяющиеся как удары метронома, шаги. Майк потряс жену за плечо.

— Дорогой, ты…

— Тише! — своей ладонью он закрыл ей рот — там кто-то ходит. Слышишь?

Ещё с ладонью за лицом, она стала прислушиваться. Её глаза расширились, и она закивала.

— Может, это лесник вернулся? Увидел, что тут кто-то есть, и решил осмотреться сперва?

— Может… — уклончиво ответил Майк.

— А чем там пахнет? Это ужасно.

Шаги замерли. Вязкая тишина, казалось, остановила время, поместив вселенную в стазис. Шаг. Шаг. Шаг. Кто-то вплотную подошёл к хижине. Майк с женой переглянулись. Тихий скрежет пробежал по срубу. Шаги стали медленнее. Сквозь стену доносилось глубокое дыхание, будто кто-то раздавал кузнечные меха.

— А может, это медведь? — шёпотом, почти беззвучно, спросила она у Майка.

Он пожал плечами. Футболка пропиталась потом. Возможно, это был медведь — они любят поискать что-то вкусное в хижинах и палатках.

«Вот только сейчас зима, и все медведи должны быть в спячке», — мысль промелькнула в голове Майка. Шаги замерли перед входной дверью. Тишина. Ручка двери стала медленно поворачиваться. Волосы зашевелились на голове у Майка. Его жена вцепилась ему в руку, практически проткнув кожу ногтями, но он не замечал этого — всё его внимание было сосредоточено на двери. Медленно, как мама, открывающая дверь в комнату спящего младенца, так и дверь хижины стала медленно открывать свои объятия. Скрип петель гипнотизировал, как взгляд кобры гипнотизирует кролика. На полу вырисовывался прямоугольник лунного света, посередине которого вырисовывался силуэт. Человек. Ничего не понимая, Майк медленно встал с кровати. Тень шевельнулась. На косяк двери заползли пальцы. Узловатые, жилистые пальцы с длинными чёрными когтями. Вслед за пальцами в дверь вошло всё существо. Темнота не позволяла разглядеть его целиком, был лишь виден силуэт. Огромный силуэт человека с неестественно длинными руками. Он стоял и медленно покачивался из стороны в сторону. Майк с женой не могли шевелиться — первобытный ужас, древний как сам мир, приковал их к месту. Детский вопль пронзил ночь. Дочь Майка проснулась и увидела существо. В одно мгновение Майк бросился вперёд, готовый защитить свою семью даже ценой собственной жизни, но был отброшен в сторону жилистой конечностью незванного гостя, завершив свой полёт сильным ударом головой. Его жена бросилась к детям. Старший сын проснулся. Он был бледен, нижняя губа дрожала. Мама обняла дочь и сына.

— ЧТО ТЕБЕ НУЖНО? УБИРАЙСЯ ПРОЧЬ!

Существо сделало шаг вперёд. Из пасти донёсся булькающий гортанный клекот, будто кто-то включил кассету с повреждённой записью:

— Ну-нужно… Уб-Уби… прочь.

— НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ!

И она бросила в него пустой термос, который угодил точно в голову. Мотнув головой, существо рыкнуло, переступило с одной ноги на другую и прыгнуло вперёд.

Майк, отошедший от удара, поднял голову. В голове звенело. Он видел, как его жена обняла детей, слышал, как она кричала и бросила в эту тварь термос. Потом оно пригнуло. Схватив мальчика, оно подняло его с ноги и дьявольской силой ударило его об пол. Мальчик не издал ни звука. Наступив ему на спину, существо раздробило его грудную клетку и позвоночник. Отбросив в сторону мать, оно взяло девочку, которая, истошно вопя, повторила участь своего брата. Не зная себя от ужаса, боли и отчаяния, мать бросилась к двум трупам. Крича, она ломала себе руки от невосполнимой утраты. Весь мир обрушился за пару секунд. В страшном гневе она бросилась на убийцу. Пара ударов в твёрдое и холодное как камень тело, после чего существо полоснуло её по животу своими острыми как лезвие когтями. Одежда обагрилась кровью. Отступив на пару шагов, она облокотилась о стену и медленно съехала на пол. В её животе зияла огромная рана, через которую органы стали рваться наружу. Существо сделало шаг вперёд. Она подняла голову и окинула ненавистный силуэт взглядом. Взмах руки — и отсечённая голова покатилась по полу, оставляя за собой красную спираль крови. Майк онемел от ужаса. Перед его лицом остановилась голова жены. Шатаясь, Майк встал. Существо повернулось к нему и наклонило голову в бок. С его когтей капала кровь. Кровь его жены. Закричав от боли и отчаяния, Майк бросился вперёд. Он наносил удары вслепую, слёзы, обжигающие, застилали глаза. Существо вновь отбросило его, выбросив из хижины на залитую лунным светом веранду. Перевернувшись со спины на бок, Майк увидел, как из дома вышло оно. Огромное, безобразное чудовище, напоминающее человека. Жилистое, узловатое и худое. Рот — рваная рана с кривыми клыками, голова обтянутая серой кожей, покрытое шрамами тело и дикие, безумные глаза — ни человека, ни зверя. Смотря в упор, оно подошло к Майку. Пальцы, как стальные пруты, сомкнулись на горле. Существо подняло его над землёй и пристально в него вглядывалось. Тщетно пытаясь ослабить хватку, он посмотрел в лицо чудовища. На Майка в упор смотрело два глаза — один карий, другой синий. Почти потеряв сознание от нехватки кислорода, с синими лицом, Майк прошипел:

— Ттты…

Хруст. Шея Майка хрустнула, как стебель сельдерея. Обмякшее тело упало на снег.

Где-то совсем рядом завыли волки.

Солнце поднималось из-за гор, разбрасывая длинные лучи по всей долине. Птицы перелетали с ветки на ветку. Небо наконец-то избавилось от туч и явило миру свою глубинную синеву. Ветер поднимал позёмку, перекатывая её по земле. Распахнутая дверь хижины стала игрушкой сквозняка, который то открывал, то закрывал её. В лучах утреннего солнца кровавые лалы переливались всеми оттенками красного — драгоценные камни в платиновой диадеме зимы. Ветер гулял в верхушках деревьев. Лес дышал.