Путь варга: Хищные пастыри. Книга 2

«…и верно то, что они являются лишь в тёмные времена,

дабы творить справедливость и защищать невинных, и руки

их всегда чисты, а сердца полны лишь благородных устремлений,

и не всякий найдёт место тайного сбора Ордена, но кто отыщет его –

навеки станет одним из Тех, утратив память и лицо, затерявшись среди

безмолвных слуг Провидения, – ходящих сквозь изнанку бытия,

не имеющих имён, не ведающих жалости к слугам тьмы…»

Изорт Ахеттский. «Апология орденов, сообществ и сект»

ТУМАН-НАД-ПРОШЛЫМ

Тварь зашипела.

Сверкнула бледно-желтым чешуйчатым брюхом. Извернулась суставчатым телом. Ринулась — мечом, спущенной со стрелы тетивой, пламенем с длани Мастера.

Жвала щёлкнули у плеча — и я сделал первый шаг в серебро. Воззвал к живому, бьющемуся в крови — и тихий напев отозвался, и первый уровень обратил меня в лёгкую звенящую каплю. Пророс мягким, ожидаемым холодом в венах.

Крики за стенами подземелья отдалились. Предсмертный хрип, далёкий звук вспоротой по-живому плоти, гудящее пламя и мерные капли — смялись, скомкались, вычеркнулись.

Тварь промахнулась.

Мы вдвоём — в тонкой серебристой дымке. Я — и неестественные изломы суставчатого тулова. Игольчатые щупальца. Острые жвала.

Страх под бронёй.

Тварь не атакует больше. Перекручивалется, изгибается длинным туловом, — откуда придёт удар?

Отслеживает.

Не успевает.

Длинный вдох. Холодный туман сгущается в крови. Крепнет диковатый напев в ушах, под кожей, вокруг, и мир сужается, сдвигаются стены.

Обращаюсь клинком, чьё лезвие слегка замутилось от тумана.

Ухожу вперёд.

Броня сминается под ударом. Хрустит — скорлупой, чёрной, отравленной, хрупкой. Ломается сухая ветка суставчатой лапы — со слабым вскриком. Свист ладони-лезвия — и ещё удар по одному из жвал. Схватиться — и вспороть проломанный панцирь. Вскрыть, выпуская чёрное, стучащее страхом.

Хвост надвигается сверху. Скольжу в туманной дымке к стене тоннеля. Танцуя меж свисающих корней, окрошливых стен и похрустывающих костей.

Чёрная пасть открывается, разбрызгивая багровый яд. Распыляя в темноте сырого подземелья.

Шагаю в серебро вторично. Падаю в оглушительную метель, в кружение ажурных нитей — и кружусь с ними. Нити ткут изнанку мира, и изнутри стучит, оковываясь серебром тумана по имени мэйте, сердце, и преград не остаётся, можно схватиться и идти…

Сквозь яд. Сквозь острия вздыбленного хвоста.

К багряному сгустку внутри, под бронёй.

Брат-кинжал втекает в ладонь льдистым сгустком. Вспыхивают знаки на лезвии, вбирая серебряное марево из моей ладони… впитывая песнь Крови Земли, к которой я вечно причастен, я — недостойный брат, истаявший из мира живых, возродившийся в тумане…

Иссекающий опухоли на теле Её.

Алый сгусток дёрнулся. Замер, рассечённый на восемь частей.

Без колебаний.

Тварь вздыбилась в агонии, извернулась, обращаясь в сумятицу щупалец, лап, путаницу жвал и конечностей — и я отступил.

Мертва, говорило серебро в крови. Цель достигнута, — шептала серебристая дымка под веками.

Но ещё не пора уходить.

Дёрнулась одна из ажурных нитей. Годы назад вросших под кожу. Бессчётных. Напряглась, распустилась инеистыми цветками голоса внутри.

Имхлейн, — сказала кровь голосом Вожака. — Имхлейн-ош… Жду тебя, брат туман. Жду так скоро, как сможешь.

Тогда я шагнул из серебра — в мир.

Мир был полон стуком мелких звонких молоточков — в висках. Солью — во рту и на лбу. Темнотой и сыростью.

Судорогами твари — безымянного отродья под номером. Ублюдка из третьей найденной лаборатории. Болезни, сотворённой иными болезнями.

Братья заканчивали с залами и прочими выводками. Веретенщиков на этот раз не было. Зато были четыре твари в броне. Безымянные, гротексные — каждая на свой лад. Щупальца, присоски, жвала, иглы.

Тоннели или залы, полные костей бестий и магов.

Тела отработанных образцов. Мёртвых уродцев — сожжённых или не уничтоженных до конца. Клетки для бестий. Пустые и полные — в отдельном зале.

Бывшая база контрабандистов в Тильвии была обширной. И тварей оказалось немало. Больше, чем во второй лаборатории, той, что в Дамате.

Брат Свирс из соседнего зала махнул рукой — сюда. Молча указал на клетку, возле которой простёрся человек в халате. Драккайна в клетке была мертва. Чешуйчатая, длинная — похожая на игольчатника, но с более длинными ногами и зачатками крыльев. Но вот ноги стали ещё длиннее, передние лапы укоротились, крылья обозначились явственнее…

Облик драккайны искажался, плыл: от молодого виверния — к гарпии.

Свирс присвистнул тихо, выразительно (за эту привычку новички так и звали его — «дядюшка Свист»). Другим свистом, пониже, указал на горку пыли на недалёком столе.

Сжигающий артефакт или огненный Дар. Они всегда первым делом жгут бумаги. И стараются убрать образцы. Не заботясь о собственных жизнях.

И всегда мёртвые уродцы. Тела или кости жертв — купленных или похищенных. Наёмники в охране. Мощные защитные артефакты, из-за которых даже Туманному Братству не проникнуть в лаборатории, не подняв шума.

Тела фанатиков с распахнутыми глазами.

Окостеневшие от мгновенного яда.

Братья были здесь, я чувствовал. Нити серебра давно породнили нас. И не требовалось шагать в пение мэйте, чтобы слышать безмолвные отчёты.

«Яссх, с тварью закончил».

«Мьесх, среди пленников живых нет».

«Фехстоу, живых нет».

Живых. Нет. Живых… нет. Среди пленных. Среди наёмников. Среди подопытных тварей. Среди опухолей.

— Имхлейн, Имхлейн-ош! Этот жив!

Голос не в ушах — внутри, в венах. Закрываю глаза. Дважды шагаю в серебро — сходу окунаясь в победительный напев серебряных нитей. Ухожу — сквозь стены, туда, куда ведёт голос, где новенький Мхоар, стоит над подрагивающим телом, закусив губы.

— Я… не успел, Имхлейн-ош, — он так и зовёт всех в Ордене официально. — Я… хотел остановить… потом пока позвал…

— Тихо.

Тот, в затасканном сером халате, стекленеет взглядом, на глазах утрачивая имя, обращаясь в вещь, и идти в него опасно и глупо, однако нам нужны сведения, хоть что-то, крупицы…

Падаю на колени рядом с умирающим. Нависаю, прихватывая за виски пальцами. И втекаю в глаза, в смертный туман… туман… силясь отдёрнуть завесу, роднясь с нею тем что у меня под веками и в венах — серебристым вечным туманом по имени мэйте. Кровью Земли, что даёт нам так много, а взамен хочет одного…

Без колебаний.

Холодная дымка подступающей смерти отдёргивается — и за покровом живёт кто-то, облечённый в пламя… голодный, меняющий облики… жертва, говорят они, ему нужно — жертву… пламя, где набраться, но он так хочет, выдающийся эксперимент… кровь и без того позволила продвинуться… медленный тягучий голос, набухают капли, кровь… странная, словно бы меняет цвет… откроет путь новому проекту, гибриды…

Лезвие, ледяное, острое, отсекающее меня от того, что было мыслями. Плотный белый саван на живом, ставшем мёртвым. Горький крик серебра в венах: в ушах шумит и плещется море, холод из мёртвого безымянного тянется следом, влезает холодными ростками под кожу, пускает корни, острые, игольчатые, и издалека — голос Мхоара…

— Брат туман, брат туман, что с вами? Позвать… кого-то позвать? Имхлейн-ош?

Всё-таки слишком юн. Закрываю глаза, чтобы не смотреть в смерть. Глядящую из глаз того — безымянного.

— Не нужно. Вопрошать умирающих нелегко.

Брат Стыхн сделал бы это много легче, но я не настолько опытен. Или искусен. Или неколеблем. Оттого расплачиваюсь ледяной бурей в венах. Её просто нужно обождать, как любые бури. Она просто боль.

Много страшнее бурь, которые несут последнее имя. Запретное имя. Неподвластное Туману-над-Прошлым.

— Вы… узнали у него что хотели?

— Мало. И не что хотел.

Отголоски последних мыслей. Искушающие, вводящие в сомнение.

Но лучше, чем ничего. И я уже стою. А брат Мхоар слишком юн для нашей работы в его двадцать два. Юн и наивен. И необучен.

Капюшон — и тот сидит криво, открывая большую часть лица. Слишком бледного. И взволнованного.

Сквозь серебристую дымку в глазах слишком явственно светит голубизна.

— Имхлейн-ош. Я… приношу извинения.

— Принимаю.

— Мне нужно было… быстрее.

— Ты усомнился?

— Ни на миг. Хотел задержать живым…

— Это хорошо.

Он опускает подбородок. И звучит слишком неуверенно для Тающего.

— Там… был зов. Вожака. Нас позвали?

Спрашивает, потому что получит ответы. Плохая черта для того, кто должен чувствовать ответы сам. Улавливать кожей.

Плохая черта и для меня. Никак не отучусь отвечать. Даже когда нужно помолчать и дать шанс преодолеть крошечное испытание. Самому прийти к пониманию.

— Не позвали. Призвали.

* * *

В языке Туманной Долины сто восемнадцать видов туманов.

Те-что-ушли… странные люди, что обжили Долину и строили здесь после Огненного Мора… те — создали свой язык. Вобравший в себя шорохи и шелесты, умение мгновенно пропасть и явиться в новом месте. Услышать неслышимое иным. Народ туманов — они жили в них и в них канули, но не раньше, чем передали нашедшему их страннику свои тайны и умения и свой шуршащий язык. И имена туманов.

Молочно-рассветный туман, Промозглая мгла, Туман-перед-Дождём, Туман-над-могильниками. Сиреневый туман сумерек. Розовый и ядовитый Туман Тварей. Тяжкий зимний туман. Низинный туман. Лёгкая дымка полудня. Морозный туман. Бурый болотный туман. Завеса смерти…

Сто восемнадцать названий — по одному для каждого, кто придёт в Долину, чтобы истаять навеки в глазах людей. И возродиться в тумане мэйте как острие справедливости. Серебристое лезвие, иссекающее опухоли на теле Кайетты.

Когда-то Тающих было столько же, сколько имён тумана.

Нынче меньше почти в три раза. Сорок два человека — достаточно, чтобы держать подальше от людей Кайетты угрозы. Те, о которых просвещённые в Аканторе, в Академиях и при дворцах королей знают столь мало.

Сорок два — достаточно для тварей-из-расселин. Кровожадных гостей с Перекрестий Межмирья. Демонов, призванных безумными жрецами для служения. Некромантов. Магических экспериментов. Тайных практик. Заговоров Мастеров.

Сорок два — мало для нынешних времён. Нити мэйте звучат всё громче, натягиваются всё туже. Оттого Шиаз посылает на вызовы юных. Нет времени обучать, говорит он. Они должны закалиться в боях. Всё уже слишком близко.

Мхоар кашляет и взмахивает руками, цепляясь за моё плечо. Не удержал равновесие при перемещении. Капюшон падает с его плеч, лицо искажает боль: таять, проходя сквозь ажурное кружение нитей второго уровня и возникая в ином месте Кайетты, для новичка ещё непросто. Пепельные волосы укрывают лицо вторым капюшоном — пока бормочет извинения, убирая пальцы.

Мы укрыты благословенной Завесой Долины — плотным, густым серо-белым покрывалом, особенно густым возле Святилища. Однако глаза Тающих полны иным туманом — серебристым туманом мэйте. И оттого различают скрытое в любой тьме и дымке.

Потому так легко ступаем по узкой тропке над пропастью. Тропа играет: выступает из дымки и погружается в неё, словно сама Долина не хочет, чтобы ты прошёл. Но Тающих учат находить путь. Потому мы идём — в сотый, в тысячный раз изменчивой тропой, окружённой тенями и шепотками. И недоумение брата Мхоара разливается у меня за спиной: ему не поясняли…

— Мы можем переместиться прямо к Сердцу Туманов. Но это отнимает силы. И может быть опасно, когда призывают сразу многих.

Тропа под ногами перестаёт соскальзывать в пропасть — и опускается в трясину. Шагни — утопнешь по колени, по грудь. Станешь добычей тех, кто безмолвно скользит среди туманной дымки: тени чуть плотнее тумана, но стоит захотеть — ощутишь их присутствие, печальное любопытство, горькие шепотки. Болотная Стража здесь с давних пор — залог того, что не всякий смелый доберётся до Обители, чтобы пополнить наши ряды. Однако они лишь пугают, но не причиняют вреда — тени тех, что были здесь до нас. Туманного народа или прежних поколений Тающих, окончательно ушедших в серебристую дымку, кто знает.

Тем, чья решимость тверда, а желание исчезнуть из мира велико, они помогают временами. Протягивают призрачные пальцы.

Указывают путь, как мне однажды.

На подходе к зиккурату, в самой низине туман сгущается ещё, и в нём плывёшь, словно в мутной белесой воде. Лоб и щёки становятся влажными, плащ ложится на плечи тяжко, как панцирь. Глухой звук падающих капель, смутный шёпот, покачивание ветвей деревьев, — безлистных, зато поросших длинными седыми лишайниками. Смутная серая громада наплывает, словно призрачный корабль из тумана. Или обросший холм, навеки укутанный в простыню влажной дымки. Трещины и мхи, серый песчаник давно устал и принялся осыпаться, сдаваясь влажности.Пальцы времени жадно ползут по стенам, обращая бывшее святилище Народа Туманов — в руины.

Можно войти в них, подняться по осыпающимся лестницам — и заблудиться средь древних ловушек, окунуться в комнаты безумия, сгинуть в лабиринтах переходов. Тупики и ложные надписи, иероглифы и нежный свист змей, облюбовавших второй этаж, нетопыри-душильщики, что напускают мрак своими крыльями, кривые зубы сталактитов и сталагмитов, неведомые сокровища в свитках на придуманных языках. И поры-отдушины, сквозь которые густо струятся вечные туманы.

Но нам нужен не тот зиккурат, что над землёй. Тот, что под ней.

Белесая пелена отползает с каждым нашим шагом вниз. Туманы струятся из Низины, называемой Сердцем, просачиваются из трещин в земле, расползаются от болот, рождаются от ручьёв. Однако под землёй, в Обители их нет. Лишь лёгкая дымка, прихотливая, серебристая — и вечный напев под кожей откликается ей.

Первый этаж — рабочий. Переплетение коридоров. Тренировочные залы, в которых сейчас проходят испытания те, кто ещё не принял мэйте — или те, кто принял и переживает переход. Хранилища, которые приходится подновлять — чтобы не осыпались. Тупики и переходы, наполненные странными сущностями, оставшимися от прошлых обитателей. Ловушки на случай осады. Несколько лестниц вниз — и торопливые шаги по ступеням отдаются с разных сторон. Мы идём не последними.

Второй этаж — жилой. Коридоры здесь ниже и суше. Здесь устроены наши непритязательные ложа. Есть кухня и книги. Хранилище артефактов. Места для омовений — через первый и второй этажи протекает подземный ручей. Уносящий потом воды дальше, в толщу земли.

Третий этаж — ритуальный. Он уже остальных. В нём лишь два зала: широкое Преддверие и само Святилище.

Вожак Шиаз дожидается нас в первом.

— Сперва Ритуал, — говорит он.

Лицо Шиаза-ошо — камень, иссечённый жестокими ветрами. Недвижимые изломы скул. Взрезы морщин и четырёх шрамов на правой щеке. Седые лишайники волос и короткой бороды. Чувства его — навек за серебристой завесой мэйте, где он потонул, когда я ещё не родился. Оттого мы не можем их ощутить.

И всё же кажется — он спешит. Значит — важные вести. Серьёзный бой. Настолько, что Ритуал нужно провести сейчас.

Для всех, кого звали и кто смог явиться.

Двадцать три человека — чуть больше половины. Остальные либо не приняли в мэйте в себе в достаточной мере, — новобранцы. Либо призваны быть клинками, и их нельзя отозвать от иссечения опухолей на теле Кайетты.

Приветствуем друг друга молча, откидывая капюшоны по пути в Святилище. Сшитые серебристыми нитями в единое Братство. Чующие друг друга лучше, чем волки в стае. Безмолвный обмен мыслями и памятью, которую мы хотим открыть.

Свист рассказывает о лаборатории. Молодой Хшесс спрашивает, что удалось узнать у выжившего фанатика. Вести из Акантора — в крови Щейзоха, и ещё что-то о смерти дрессировщика в цирке Эрнсау. Ещё один разведчик из Слушающих Туманы — Фошес — нашёптывает о какой-то лечебнице… лечебница с псигидрой, и за ней — имя, которое…

«Они нашли одного».

Насмешливый голос брата Стыхна вскребается внутрь — как его пронзительный, всевидящий взгляд.

«Они… нашли одного из тех. Из Жалящих».

Брат Стыхн умеет слышать слишком хорошо. Туман. И их. И нас.

Похожий на древнюю сову, глядит немигающими глазами, приоткрывает клювастый рот, будто слышит, как бьётся внутри, рядом с навеки, навсегда впечатанным в кровь мэйте — имя, запретное, но тоже навеки впечатанное, влитое, нестираемое…

— Имхлейн-ош. Будь рядом, брат туман.

Это зовёт меня Вожак Шиаз — и я тороплюсь подойти. Прикрыв единство с остальными торопливым серебристым покровом, непрочной тканью. Сквозь полупрозрачный искристый туман, укрывающий пол Святилища. Место Вожака на возвышении, едва заметном, — и я опускаюсь рядом с ним на колени, по его правую руку.

Не на каменные плиты. На влажную, чуть тёплую здесь землю.

Земля в Святилище Раны кажется живой, подрагивающей. Здесь она не скована камнем, и мы ступаем по ней с благоговением — босыми ногами. Тающие никогда не надевают обуви, дар наш хранит ноги от ран и от холода, но чувствительность ты теряешь через пару лет. Только не здесь.

Не там, где под твоими ступнями — так близко, обнажённая, беззащитная Плоть. Не закрытая каменным щитом или одеждой земляного покрова. Лишь чуть-чуть стыдливо подёрнутая поблёскивающим флёром тумана — в глубине расселины посреди небольшого зала с колоннами, и если приглядеться, то видно…

Плоть Земли вздрагивает — выходя на поверхность. Сияет чистым серебром. Воды родника, что стекают в Рану, полнятся светом — и становятся живыми, говорящими, поющими, обращаясь уже не в воды, но — в Кровь Её…

В великий мэйте — подарок Земли. Тем, кто её очищает. Тем, что принесли в обмен — свою преданность, свои жизни, свой Дар.

И обрели большее.

Двадцать три Тающих вокруг расселины в земле — серые хламиды тонут в посверкивающем тумане. Колени припали к груди Величайшей Кормилицы, капюшоны откинуты: не перед нашим предназначением нам скрывать лица. Вожак Шиаз возносит серебряную чашу в виде корабля. Черпая из расселины Той-что-Вскармливает-Кровью, сияющее молоко — часть её сути.

Часть нашей клятвы.

Тихий напев в его устах становится напевом в крови. Обновлением договора.

Ныне я мёртв для людей. Ныне мёртв для страстей. Ныне мёртв для магии. Ты вскармливаешь меня своею кровью, Мать, и я — кровь от крови твоей и тень от тени твоей. Я — туман, что течёт сквозь тебя. Очищающий тебя клинок. Возьми же мою жизнь, и чувства, и магию. И всё, что связывает меня с живыми, и с чувствами, и с Камнем. А взамен дай то, что пожелаешь дать для твоей защиты.

Я исчезаю ради тебя — и возникаю ради тебя. Ради тебя я заставлю исчезнуть. Ради тебя исчезну однажды, не возникая.

Без колебаний.

Без колебаний — в сердце, крови, в ладони, с которой давно стёрт теперь уже неважный отпечаток меча, руки мои тонут в тумане, и сам я туман, Имхлейн-ош, Туман-над-Прошлым, не носивший иного имени, не видевший иного прошлого, не живший иначе. Не имевший матери, кроме той, что насытила серебристой кровью из чаши — блестящей и холодной, что передаёт из своих рук сделавший глоток Шиаз-ошо. Никогда не проходивший Посвящения, не имевший сословия, не знавший вражды, любви, горя — лишь густой, серебристый туман, что касается губ ответом на вся и всё — и проливается внутрь, разрастается в диковатый, радостный напев в венах. Напев, имя которому — мэйте-единство, и ты отдаёшь всего себя, становясь единым со всеми, присоединяя туманное имя к сонму других:

— Имхлейн-ош…

Туман-над-Прошлым.

Туман течёт сквозь вены, пронизывает всего меня-тебя-нас, растворяешься в искрах, в кружении бледных нитей, и имена братьев звучат в тебе и вне тебя, навсегда и со всеми един, и ничего никогда не было и ничего нет, кроме клятвы, служения и дымки тумана…

И запретного имени, которое — страшнее крика и бури.

С которым я научился бороться годы назад. Даже когда оно подходит так близко, как теперь.

Не вздрагиваю. Лишь опускаю лицо ниже, роднясь с живым серебром тумана. И густеющая пелена укрывает меня — покрывалом кающегося.

Когда распрямляюсь — Ритуал окончен. Брат Шиаз садится на своём возвышении удобнее — перекрещивая ноги на восточный манер. Брат Стыхн по левую его руку остался на коленях.

Следит, посвёркивая желтоватыми скрожьими глазами.

Время обмена новостями. В другой раз Шиаз выслушал бы мой отчёт о лаборатории, затем расспросил тех, кто уходил путями мэйте — по другим вызовам, затем пришло бы время для докладов одиночек. И лишь после этого Вожак заговорил бы сам.

Сегодня говорит первым.

— Удалось найти одного из тех. Одного из Жалящих. Фошес-ош!

Разведчик склоняет бритую голову — даже макушка его кажется заострённой. Отчёт проливается внутрь бестелесным, вкрадчивым шёпотом: мэйте указал путь с утра, дал сигнал, лечебница Тройоло, всё равно нужно было послушать, был большой скандал… псигидра при лечебнице, пострадали важные люди из разных стран Кайетты, вмешался Хромец, и Пустоши тоже замешаны, но не это важно…

Важен страж директора лечебницы — молодой, бледный, неподвижный. Его задержали, но не могут привести в себя… распустили слухи о том, что он умер в ту же ночь, но на самом деле перевезли, охраняют… с трудом удалось узнать где, Хромая Лисица Айлора хорошо заметает следы.

«Откуда мы можем знать, что это Жалящий?»

Вопрос кого-то из молодых. Зрелые знают Фошеса. Ледяной Туман смыкает челюсти намертво на горле вопросов. Раздёргивает до мелких ответов. Находит всех возможных свидетелей.

Охранников лечебницы; законников; тех, кто видел, как выносили тела; лекарей, которые сперва осматривали… Говорили, был бой, двое против одного, и девчонка пострадала… одна из группы, с Даром Огня получила серьёзные удары по болевым точкам, нойя что-то кричала об этом, ругалась… И ещё был второй, тот не пострадал, он-то и уложил того директорского охранника.

Тот, второй. Устранитель из группы Арделл.

Сквозь закрытые веки чувствую, как впивается взгляд брата Стыхна. Крючковатым клювом раздирает лицо. Влезть, добраться: что там, у тебя во взгляде?

Туман да, может быть, лёгкое изумление. Устранитель уложил Жалящего? Редкое везение. Или…

— Жалящему не менее двадцати, — говорит Вожак. Ни единая черта лица не движется. Но под веками густеет туман. — По свидетельствам. Так ли, брат Лёд?

Бритый череп разведчика поблёскивает, когда тот склоняет голову. И ещё минута проходит в молчании. Немая расправа с вопросами для всех и каждого.

Не менее двадцати — значит, был обучен полностью. Значит, может знать — где гнездо. Привести к остальным.

К потерянному. К похищенному. К тому, что Тающие ищут десятилетиями.

Вожак Шиаз медленно проводит взглядом по лицам.

— Восемь из вас были в прошлый раз. Остальные не готовы. Мы рассказывали вам. Поясняли. Но вы не видели.

Туман под его веками ещё сгущается, и лицо кажется древним утёсом, укутанным седой пеленой. Из пелены глухо доносится голос:

— Теперь я прошу тех, кто был со мной тогда, поделиться. Чтобы остальные смогли увидеть. И понять.

Туман истекает из его глаз. Ему откликается туман вокруг — укутывает ещё семь фигур. Брат Стыхн, брат Яссх, и брат Хмглейт, и другие — облекаются в густую дымку, и потом она плывёт к остальным. Клубы всё гуще, и скоро нельзя различить: они? Мы? Звуки пропадают, плотная дымка сгущается в завесу.

У завесы моё имя. Протяни руку, отдёрни, шагни — и…

Туман-над-Прошлым, Имхлейн, Имхлейн…

Имя дробится, рассыпается мелкими звонкими монетками, и рядом дробятся другие имена. Вместе с именами рассыпается я, и теперь я — Стыхн, и я Шиаз, и Хмглейн, и другие имена, всего числом девять. И рядом есть ещё другие я, ушедшие в вечность.

Четырнадцать лет назад.

Я часть — и целое. Властная память хватает за горло, кружится в крови туманным маревом. Складывается в разрозненные картины.

Иду по мёрзлой земле, где не откликается магия. По зимнему лесу Заброшья, испятнанному ягодами кровяницы. Алое на белом — и лютый ощер древесных стволов. Скрывающих лезвия в тайниках.

Запах солёного и горького в воздухе — смрад магии кровавых артефактов. Пальцы одного я ткут лёгкую серебристую паутину. Другое я развешивает между деревьями сигналки.

Ни одна тварь не уйдёт.

Все мои я знают это. Когда мы шагаем сквозь оглушительный напев мэйте в венах. Сквозь скалы. Сквозь камни. Разрывая собой щиты.

Без предупреждений. Без требований сдаться.

Без колебаний.

Разные я идём в одно время — по пещерам, поросшим кристаллами. Прозрачными, зеркальными, нестерпимо сверкающими. В тёмные залы с почти живой порослью сталактитов. В обжигающий пар горячих источников. Осыпающиеся ходы-лабиринты, где на каждый шаг — ловушка…

И везде они. Тьма светлеет от их белого смеха. Когда бросаются из углов. Соскальзывают с потолков. Жалят ядовитыми дротиками. Короткими и длинными клинками. Обжигают касаниями. Изворачиваются, скользят прочь в убежища — чтобы вновь вывернуться из тайных ходов. Бесшумно.

И умирают они бесшумно, оскаливаясь в лица смехом смерти. Глаза — прозрачные льдинки.

Одежды белы.

Чистый клинок моего я испачкан кровью. Мэйте вскипает в венах другого я — и вязь земли и артефактов глушит вечный напев. Тело брата простёрлось под ногами. Откинутый капюшон, рана на горле истекает каплями тумана. Тело светлеет, растворяется — сейчас обратится в дымку. Последнюю дымку Таящего.

Уклоняюсь от шелестящей тени. Удар — в такт напеву в венах. Тень размывается, распластывается по стене. Мелькают в оскале белые зубы…

Одного не хватает: недавно выпал молочный.

Вспышка огненного артефакта. Холод лезвия на щеке. Нужно перемещаться. У них хорошие артефакты. И они знают местность. И их больше.

И они молчат, и не думают отступать, и бесшумно торжествующе смеются.

Брызгая кровью моим я в лицо.

Алый туман падает на меня… на нас. И нужно идти сквозь стены. Через туман в который обращаются те, с которыми недавно проходил Ритуал, пригубляя Кровь Земли из единой чаши. И через других. Больших. Меньших. Дерущихся одинаково свирепо. Это истребление, просто истребление — и колебаний нет, те, кто колебался или промедлил, уже у нас под ногами, истаивают, не оставляя даже плащей на земле.

Под разными именами. По разным коридорам. Уклоняясь. Шагая в серебро. Вновь и вновь становясь чистым клинком — иссекая опухоли повсюду.

Я — иду.

У кристальных пещер, где по кристаллам-зеркалам текут багряные струйки. В тёмных залах, где в кружеве сталагмитов падают белые фигуры. Среди обжигающего пара горячих источников. Замутившихся алым. В узких переходах, где стынут тела, многие из которых — малы.

Ножи в тонких пальцах. Щербатые оскалы. Змеиный шип — если им слишком больно за миг до смерти. Тварь отползает с переломанным хребтом, норовя ужалить напоследок ядовитой стрелкой.

У твари русые волосы, и на вид ей пятнадцать.

Все мои я добивают раненых. В венах наших — спокойное знание: они все уже отравлены, не просят и не дают пощады. И за нами — туманные призраки братьев, и немой вопль Матери-Кормилицы в венах, и ещё один крик — кричит девочка, закрываясь руками, алые капли рассыпаются по белому снегу, будто крупные бусины, и мы отпускаем их в белый смех смерти — молча и спокойно, одного за другим.

Раз — короткая схватка с мастером, которому за двадцать, сухие губы поднимаются, обнажая зубы, карие глаза кажутся белыми, и белеет шрам на щеке.

Два — попытался ударить из зеркального лабиринта, плотный крепыш, весь в веснушках, держится за грудь, колет ледяным презрением взгляда…

Три — резкий выдох, тихий звук падения тела, я бил со спины, не видел лица, но этому, должно быть, около четырнадцати.

Четы…

— Не на… не надо!

Четыре. Перекошенное лицо, русые пряди, и не больше десяти лет. Должно быть, новичок, тянусь — коснуться, закрыть ему глаза…

Но рушится наотмашь память.

И я — иду.

Смерч. Ураган белого смеха. Укрывает, словно метелью, то, что под ним. Окровавленный алтарь. Груды артефактов. И зал, в котором — последний бой. Трое на одного. Мгновенные, жалящие движения. Змеиная ухмылка человека с пепельной бородой и шалыми белыми глазами. Человек дразнится, танцует, обращается в белый вихрь, отражая удары. Пока в вихрь не ударяет серебристая молния — обрывая танец.

Но не хохот.

Хохот клокочет, в нём — знание, от которого по коже скребутся пауки с игольчатыми лапами. От которого горечь во рту — сквозь время.

— Вам его не достать! Не достать! И покуда жив последний…

Он издыхает, пришпиленный к стене льдистым лезвием. Багряные ручьи бегут в бороде — торят путь багряной реке. Но в белых глазах — наслаждение смехом, и хрип его — насмешка над тем я, что держит кинжал.

— Пока жив последний из нас… последний…

Лезвие поворачивается. Багряная река на белых одеждах. Окровавленные губы разжимаются с торжеством: «Пока… посл…ед…ний…» — остальное заглушается кровью.

Тело брата распластано по снегу недалеко от тайного хода — «Кому-то удалось уйти!»

Алые капли падают с моего лезвия на снег. Кровавое приношение.

Кровавый дар.

Давняя потеря, за которой я…

Которой нет.

При окостеневшем в ухмылке теле. И в комнате, утопленной в крови, возле жертвенника. В сокровищнице, полной золота, драгоценностей, и артефактов. Отдано. Отослано.

Не иду больше. Разные мои я стоят: у жертвенника, и в пещерах, заполненных кристаллами.

Вовне пещер, где прорваны в одном месте серебристые путы магии.

У ног моих я — тела. Большие и малые.

Опухоли, иссечённые нашим клинком.

В ушах моих я — клокочущий смех пополам с хрипом: «Покуда жив последний… последний…»

В глазах — туман.

Белый, с оттенками багрянца. Багрянец расползается каплями, разъедает тёплым невинную белизну, но её всё больше. В белизне слышен привычный звон серебра: завеса близка.

Имхлейн, Имхлейн, Туман-над-прошлым…

Снова одно имя. И единственное я. Насколько бы оно ни было слитно с теми, кто был в Заброшье, у Скорпионьих гор четырнадцать лет назад.

Чужая память кипит в крови. Не желает успокаиваться. Молодые братья согнулись и держатся за виски. Тех, кто проводил погружение, тоже пошатывает. Впустить в себя, да ещё на столько лет назад, непросто. Здесь же ещё и память несколько братьев.

Она успокоится. Через час или два сложится в цельную картину. Тогда смогу вспомнить — что захочу. Теперь же перед глазами стоит — неподвижная ухмылка на лице мальчика лет восьми. И тот, завербованный недавно, который попытался попросить пощады.

Был ли он единственным? И просил ли искренне? Или притворялся, чтобы ударить исподтишка?

Я слышал о манере Жалящих. Даже тех, кто коснулся этого учения недавно. Раньше я слышал об этом не раз. И теперь знаю, что видел. Помню.

И не сомневаюсь.

— Теперь вы видели и знаете, — говорит Шиаз-ошо, выравнивая дыхание. — За четырнадцать лет те ячейки, что мы истребили, были малыми. Но если найдём их храм…

Без колебаний, — выстукивают молоточки в висках. Пусть вас не обманывает их вид. Они не просят пощады. Они не те, кому её стоит давать.

Опухоли, о которых Кормящая Мать вопит нам вот уже который год. Которые могут сделать что-то, что пошатнёт Великие Весы.

И у одного из них есть средство для этого.

Шиаз-ошо оставляет других осваиваться с новой памяти. И готовиться к битве. Встаёт, жестом подзывая к себе разведчика Фошеса. Едва заметным кивком сообщает брату Стыхну — «Сейчас». И делает то, чего я жду. С того момента, как меня призвали.

Дарит короткий кивок со словами:

— Пойдёшь с нами, брат туман.

* * *

Древние праведники ходили в пламени.

Тающие ходят в тумане.

Третий шаг в серебро — в безумный вихрь изнанки мира. Бешеный танец ажурных нитей обращается в метель. Воющую. Смеющуюся.

Родную.

Сколько раз ходил сквозь неё, омывая себя в холоде тайных путей?

Старики говорят — худо. Растворение, или таяние, — особый Дар Кормящей Матери. Приходя, кладёшь на алтарь прошлую жизнь, магию Камня, свою Печать. И получаешь, кроме многого иного, способность ходить без виров.

Шагать, растворяясь в одном месте, возникая в другом, — требует почтения. Сосредоточенности в диком вихре третьего уровня. Умения соответствовать. Показать, что достоин.

Уходить в растворение легко и празднично — удел недостойных. Я — недостойный брат Имхлейн, шагаю в радостный хохот и кружение тонких нитей серебра. Словно в ледяную воду, успокаивающую после огня. Становлюсь туманом — и нити серебра обнимают меня. Кружат в ласковых ладонях, готовы нести куда захочу. Братья здесь, и Фошес держит направление, потому идти ещё легче, чем обычно — устремиться по следу в знакомом кружении, выбрать: «Да, это здесь!»

Соткаться вслед за остальными из воздуха в низкой комнатушке, где на постели лежит бледный молодой человек.

Двадцать лет. Может быть, двадцать два. Русые волосы прилипли ко лбу. Багровый кровоподтёк в половину подбородка. Бок перебинтован. Почти не вздымается грудь, и сердце бьётся медленно, едва-едва. На тумбочке рядом — разноцветные, разноформенные бутылочки эликсиров, которыми его потчуют лекари Хромца. Но тонкие губы Жалящего изогнуты с торжеством: это не яд, вернее, не только яд. Он приказал себе умереть, когда понял, что проиграл. Ещё немного — и у него получилось бы.

На кровати шесть артефактов: две «сигналки», два диагноста состояния, два щитовых — если вдруг очнётся и попытается сбежать или причинить себе вред. Пока я снимаю щиты и «сигналки», брат Фошес неслышно скользит в коридор — объясняться с охраной.

Диагностические артефакты сигналят алым и чёрным. Жизнь в теле поддерживают зельями, а может, и силами Целителей. Может быть, через несколько дней или девятниц его можно будет пробудить.

Но тогда уже будет поздно. И это нам не нужно.

Короткий кивок Вожака — к брату Стыхну. Дознаватель коротким движением отодвигает кровать от стены. Так, чтобы можно было встать за изголовьем. Шагает туда, нависает над лицом Жалящего клювастым профилем. Диковинная птица в серых отрепьях перьев, с длинной шеей, стылыми желтоватыми глазами.

И когтями.

Туман прорастает сквозь пальцы дознавателя. Пальцы удлиняются, обретают хищность. Сгибаются-разгибаются — и впиваются туманными когтями в виски Жалящего. Прощальный пронзительный жёлтый взгляд скрывается за туманной пеленой, когда Туман Слепца уходит внутрь Жалящего.

Лицо Вожака под капюшоном — холодные изломы скал. Бесстрастность утёсов. Строгость ледников. Он привык ко всем видам дознаний. Даже к тем, которые называются принудительными.

Взгляд Шиаза-ошо — дознаватель лучше брата Стыхна. Испытывает, следит. Ищет сомнения.

Сомнений нет.

Я знаю, что делает сейчас Туман Слепца. Потрошит то, что ещё не умерло. Выдирает нужное из-под тумана полусмертного транса. Прорывает блоки памяти, вытаскивает мысли из запретного, ворошит отзвучавшее. Стыхн вскрывает сознание мальчишки-Жалящего, выворачивает его наизнанку, выжимает досуха, без остатка — и когда он закончит, в сосуде не останется ничего, он будет пуст, как пусты мёртвые, потому что так и работает принудительное дознание.

Но мы здесь не чтобы сомневаться. Шиаз и я одновременно подхватываем серебристые нити единения с дознавателем — уходим в дознание, чтобы увидеть. Теперь это не так, как при слиянии с братьями. Разрозненные образы — чужие. Насильно забранная, собранная по кускам память.

Вырванная с мясом, с корнем.

Мы помним, даже когда нас почти нет. Особенно помним — последнее и яркое. И молодой Жалящий помнит. Бой в тёмной комнате, полной звёзд. Вспышку пламени. Падение и вскрик рыжей девчонки. Свист блестящего лезвия.

Противника напротив.

Вспышка смертоносной белизны. Холодное острие взгляда. Светлые волосы растрёпываются, когда он пропускает один из ударов. Чуть наклонённая голова, губы сведены в нитку — и это знакомо, и кружение тоже, и короткие, скользящие и острые движения: «жало воды», «блок пятый», «боковой укус», «первая блокада».

— Ты! Предатель! Это был ты?! Тогда? Ты забрал его?!

Бешеная волна ликования внутри: нашёл! Должно быть, он, больше некому. Вопросы летят в вихрь ударов: «Где оно? Где оно, предатель? Где Кровавый Дар?!»

Разбиваются о молчание.

Тот, в белом, уходит в защиту, и двигается он быстро, но не до конца правильно, и он вот-вот выдохнется. Может быть, он и не тот… но кем он может быть, как не предателем? Тень сомнения, вопрос, нужно… не убивать, взять живым, допросить… яркая вспышка, вопль девчонки… какая кочерга?!

Резкая боль в боку, в руке, грудь сжимает — не вдохнуть.

Проигрыш.

Мягкое, чёрное под спиной. Нужно исполнить последнее — чтобы не допросили, не узнали… Уйти самому, достойно, как говорил учитель. Мысленную команду — на артефакт на груди. Прижать кольцо на правом безымянном — яд впитается мгновенно.

Лицо противника над ним — бледное, с растрёпанными волосами. Свистящий шёпот вопроса на тайножреческом:

— Из какого гнезда?

Засмеяться белым смехом: никогда не узнаешь, убивай скорее, а то не успеешь взять верх, потому что уйду сам. Что он делает, зачем эликсир, почему не бьёт насмерть? Нельзя попасть в плен, воззвать к последней технике — «белый сон»… вспомнить наставления учителя… и занятия возле Белых Скал, в храме, в Дамате…

Нить памяти обрывается. Лицо живого трупа на кровати — пустое. Глаза широко открыты, но ни тени мысли в них не появится никогда. Выпотрошенная оболочка.

— Не знаю, — медленно говорит Шиаз-ошо. — Не знаю…

Странно слышать, что он может чего-то не знать. Стыхн растирает пальцы. Скрипит много лет несмазанной дверью:

— Я тоже не понял насчёт кочерги.

И усмехается. Но понимает, о чём говорит Вожак.

Об устранителе из группы Арделл.

— Что думаешь, брат Имхлейн?

«Проклятие, почему так красив».

— Он двигался как Жалящий и с той же скоростью. Однако чуть не проиграл бой. И четырнадцать лет назад ему было примерно столько, сколько этому.

— Да. Он должен бы быть полностью обучен.

Скорьпионье Братство начинает обучение рано. Подбирает сирот, бродяжек, озлобленных беглецов, не нужных родителей. Примерно от шести лет до десяти-двенадцати. К двадцати ученики могут обучать сами. В таком возрасте этот…

«Нэйш», — откликается брат Фошес из коридора — всегда слышащий, всегда единый.

Рихард Нэйш, устранитель группы Арделл. Фальшивая фамилия — «ночной»… Имя, не говорящее ничего.

Белый лист. И оглушительный вопль инстинкта в венах.

Да, в таком возрасте этот Нэйш не мог бы быть недоучкой, но…

— Он ходит в белом, — едва слышное замечание от Шиаза-ошо.

— Может быть из Даматы или из жречества. У докторов бывают белые костюмы. И у тех, кто часто хоронит.

У Провожатых — спутников Перекрестницы. Смешки Стыхна царапают изнутри. Смешки — и белая фигура, летящее лезвие, смерть во плоти…

С ним что-то не так. И он опасен.

И у него Дар Щита — брат Фошес успел раздобыть нужные сведения, хоть и делится ими не всегда вовремя.

— Этот Жалящий думал, что нашёл того самого. Спрашивал его о Кровавом Даре. Дар Щита…

Мы будто швыряем догадки на весы. За. И против. Чаша «за» почти полна — вот-вот коснётся пола.

Но на противоположную чашу падает последнее.

— Он не убил.

Жалящий не может не убить. Однажды вступивший на этот путь — не сойдёт с него.

— Хотел допросить? — предполагает Стыхн. Шиаз-ошо только хмыкает, пожимая плечами: допрашивать Жалящих бесполезно. Ни зелье, ни пытки, ни уговоры. Только дознание силами Тающего. Всегда принудительное.

— В тот раз брата Свирса тоже не убили. Мы думали, это была ошибка. Или спешка. Брат туман? Что думаешь?

— Четырнадцать лет назад это могла быть ошибка. Тот, кто нёс Кровавый Дар, спешил выполнить приказ наставника, сломать наши щиты. Но теперь то, что он пощадил, притом, что он устранитель…

Это может быть из-за группы, в которую он входит.

Или той, кто руководит этой группой.

Шиаз-ошо медленно кивает. Слыша не слова — мысли. И то, что за ними.

Жалящий не выполнил бы приказ о милосердии. Не стал бы поить того, с кем бился насмерть, эликсирами. Рихард Нэйш, устранитель группы ковчежников, подозрителен и не тот, за кого себя выдаёт.

Но у нас есть то, что важнее.

— Верно, — кивает Вожак. — Сперва гнездо.

* * *

Серебристая вода в расселине не колеблется. Не мутится.

Не отражает лиц.

Одинаково ласково сияет навстречу всем. Достойнейшим из нас, кому дано приходить — и слышать голос Великой Кормилицы.

Недостойным, которым дано лишь обращаться к ней.

В крови которых — острый, рваный напев мэйте, угрожающий, тревожный…

— Прости, — говорю я.

Сажусь не на краю расселины — возле колонны. Здесь не так ощущается горячая дрожь беззащитной, обнажённой плоти. Но земля тепла, и искристая дымка играет над жидким серебром вод ободряюще.

И легко представлять ту, с кем говоришь. С участливым лицом и тёплыми руками. Образ, выступающий из дымки: лёгкая улыбка, морщинки у глаз, текучее серебро волос. Всегда рядом, готова услышать что угодно — пусть даже страшное. Причиняющее боль.

«Расскажешь мне?»

Расскажу тебе всё. Это было четырнадцать лет назад…

Это было сегодня.

Алые капли на белом. Не снеге. Раскалённом камне. Я поднимаю пальцы, распуская серебристую паутину. Ни один не должен уйти.

Мы сплетены и сшиты воедино после Ритуала, и мне снова кажется — идут многие я со многими именами…

И они опять бьют нас из тайников и из-за спин.

И всё кажется знакомым. Давним сном, разделённым с товарищами. Ты тоже видела это, да? Наверняка тебе рассказывали те восьмеро, кто был тогда в Скорпионьих горах…

Двое из них нынче остались в Белых Пещерах Даматы. Истаяв навеки.

А остальные — шли. Сквозь стены и жизни. Уверенно и привычно. Пронзая собою камни и клинками — плоть. Смотри — вот мой клинок. Я вытер лезвие, но мне всё кажется — оно нечистое. В каких водах его омыть?

Мы прошли сквозь них, как лезвие проходит через чёрный, набухший нарыв — выпуская гной и кровь. И эхо пещер разносило раскаты белого смеха — кто-то из тех засмеялся вслух, и эхо подхватило.

Их было тридцать шесть. Столько мы насчитали потом.

Они смогли унести За Вечную Завесу Тумана пятерых наших.

Закрываю глаза — и приходит как из дальней дали. Брат Мхоар застыл, привалившись к стене, с полуоткрытым, удивлённым ртом, гаснут последние конвульсии, а в глазах — просьба, и вот я подхватываю его под спину, закрываю глаза — и на моих пальцах остаётся лишь влажный след тумана.

Схватка в тесных и тёмных коридорах. В бескрайнем муравейнике гор, изгрызенном ходами. Секретные проходы, в которых нужно пригибаться. Удушающая вонь помрачающих эликсиров.

— Имхлейн, я не могу, это же дети!

Хшесс валится на колени, скрученный судорогой — кара усомнившегося, мэйте не прощает нерешительности…

Ты не колеблешься, так? Отдавая себя всем и каждому, распинаясь между всеми — ты того же ждёшь и от своих защитников. Безупречности и чистоты служения.

И пусть напев мэйте тревожен в моих венах, пусть распускается в них ростками чертополоха и терна — я шёл без колебаний.

Они не были детьми.

Может, самым юным из них недавно исполнилось восемь. Но большая часть…

«Взрослые особи», — сказал брат Стыхн, брезгливо искривив губы.

Мгновения боя падают во мне. Стекают вязкими каплями.

Четырнадцать лет назад? Сегодня?

…он метил ударить в спину, я развернулся, и он почти попал, и из прохода выскользнул второй — впригибку, с лютым оскалом восторга, мой кинжал послал в смерть сперва одного, потом другого, тёплая кровь хлынула на руки, они оба остались лежать в той пещере, я не видел их лиц…

…Свирс лежал, скорчившись, а тот уже отвёл руку для мгновенного удара по горлу, я снёс его собой, закружил в потоке мэйте, и он успел ударить меня по плечу, второй удар соскользнул, третьего я не дал ему, услав к вечным туманам. И брат Свирс едва слышным свистом дал понять: жив, встану, иди дальше…

…те два были почти мастерами, и они оградились амулетами, нам с Фехстоу пришлось драться плечом к плечу, в зале было полно ловушек, о которых они знали, а мы нет, и пришлось шагнуть к третьему уровню, продравшись через отчаянный вопль мэйте, истощая себя, но иначе нам было бы не успеть за ними…

Залитый кровью алтарь. Хранилище артефактов — тусклый блеск металлов и камней. Это было четырнадцать лет назад? Или сегодня? Можешь ты мне сказать — ты, которая всегда слушает и всегда знает, что делать?!

Белый вихрь, с которым пришлось сражаться Шиазу и мне. Жёсткое лицо с косым шрамом на подбородке. «Пока будет жить… последний…»

Серебристая сеть чар на сей раз оказалась нетронутой. Не задетой.

Никто не ушёл.

Кто-то из необученных кричал. Мьесх сказал, четверо пытались сдаться. Притворно или всерьёз — потому что они были плохо обучены. Братья не стали выяснять. А когда я прибыл к своей группе — всё было кончено.

И были пленники — три подготовленные жертвы, взятые в разных местах на дорогах. Для охоты или для кровавого алтаря.

Две молодых крестьянки и пожилой торговец. Робкие, полные надежды взгляды. Усталый взмах рукой от Шиаза-ошо: «Брат Имхлейн, по твоей части». Нужно успокоить каждого: никто не тронет. Просто немного тумана-над-прошлым в памяти — чтобы не помнилось лишнее: ужас, наше появление, разговоры…

Имхлейн, Имхлейн, Туман-над-прошлым…

Мы не нашли, что искали. Я же будто потерял что-то. Затерялось — в том дне четырнадцать лет назад, а может, сегодня. Я знаю — это следствие ритуала погружения. Шиаз-ошо предупредил нас. Сделал так, чтобы нас не застали врасплох. Чтобы мы не колебались.

Они не были детьми. Ни тогда. Ни сейчас.

Ты знаешь это так же, как я, Кормилица. Так почему мне кажется сейчас, что ты смотришь на меня с печалью? Ты… прозрачно серебристая, словно тень в хламиде из далёкого прошлого, которого никогда не было… что ты хочешь высмотреть там, во мне? Какие затерявшиеся воспоминания?

Кричит, закрываясь, девочка, катятся по снегу алые шарики бус; пустые глаза молодого Жалящего; и устранитель, с которым что-то не так, пляшет молчаливую пляску смерти, не отвечая на вопросы; и кипит страшный бой в пещерном храме, где посреди белого смеха убивают и умирают; и мой кинжал останавливается в замахе, а особь передо мной оскаливается и сейчас бросится, но мимо буднично проходит Яссх, мгновенный блеск клинка — особь сваливается под ноги, с губ стекает невнятное слово…

Почему-то кажется, это «мама».

Прости меня.

За то, что пришёл смущать путаницей суетливых мыслей твою обитель, в которой через Рану протекают чистые воды. За тревожный напев мэйте в груди. Сумятицу потерянных воспоминаний.

За то, что твой образ передо мной — слишком похож на то, что должно было давно потонуть в Тумане-над-Прошлым, а теперь вот всколыхнулось и поднялось.

Прости за это кощунство. И за то, что пришёл с вопросом к той, которую немногие осмеливаются вопрошать.

Ты всегда говоришь с Шиазом-ошо сама. Как и с другими Слышащими. Теми, кто настолько породнился с тобой, что может разобрать твои стоны. Услышать, откуда тебе грозит опасность. И направить нас.

Я — лишь недостойный брат, припадающий к твоему источнику седьмой год. Но сейчас мне нужно узнать. Нужно…

— О чём хочешь спросить, брат туман?

Голос Шиаза-ошо раздаётся неожиданно, сбоку. Вожак протекает сквозь туман, словно собираясь из него. Небрежно машет: сиди где сидел.

Подходит к краю расселины, становится на колени, ладонями ощущая тихую дрожь нервов земли. Уважительно кланяется, погружая пальцы в холодные воды, наполненные Кровью Земли.

— Не хотел прерывать твои бдения. Но мне показалось, что ты смущён.

— Я не колеблюсь.

— Не колеблешься. Но смущён.

Он не смотрит на меня — но пронзительный взгляд проникает под кожу. Нужно ли ещё говорить? Или серебристые нити каждого из Ордена так крепко засели в Вожаке, что он может слышать до того, как мы произносим?

— Меня учили искать ответы до того, как спросишь.

— Но ты не нашёл ответ.

— Потому что вопрос извечный.

Шиаз-ошо садится на краю расселины, откидывая капюшон.

— «Почему они?» Это не тот вопрос, которым нужно смущаться, брат туман. Многие до тебя задавали его. Несмотря на всё…

Кинжал не должен спрашивать. Лезвие не задаётся вопросами. Нас направляет рука Кормилицы. Цели выбираем не мы.

Основы основ, которые входят в твою кровь с мэйте и учением Тающих в первый же год.

И извечный вопрос, которым не можешь не задаваться. Просто перестаёшь его задавать на первый год или на четвёртый.

Почему нас направили именно туда. Почему не к Эвальду Хромцу. Не во дворец — предотвратить интригу, переворот или войну. Не к кровавым варгам, или свихнувшимся даарду, или к пустошникам, или к любой другой угрозе. К которой нас может направить завтра плач Кормилицы, услышанный Шиазом-ошо.

Но может и не направить.

Но всегда есть Жалящие. Вот уже столько лет — Жалящие. Ячейки которых появляются то в одном месте, то в другом. Отрастают, как ядовитые хвосты у снежных скорпионов. Из любой отрубленной части.

— Лишь Кормилица знает, почему для неё угроза одно или другое.

В голосе Шиаза-ошо нет порицания. И резкие черты лица смягчаются усталостью будто туманом. Углубляются ущелья морщин. Хмурятся лишайники бровей.

— Когда явилось их учение и был похищен Кровавый Дар — вопль Матери был громок. И я попросил тех, кто умеет Слышать. Девять ночей они спали рядом с Раной, вдыхая пары мэйте. Девять ночей видели вещие сны.

Холодная дымка от родника забирается влажными ледяными пальцами под одежду.

— Почти все видели одно. Похищенное. Кровавый Дар в любезном обличии — и страшную войну, от которой кричит земля. И шанс всё изменить. Исправить. Завершить. Руками того, кто сможет с ним совладать. Да… почти все видели это.

— Почти все?

— Кроме брата Эшайза. Он увидел иное. Белую смерть в пламени. Выходца из Жалящих, который сожжёт этот мир. Это видение преследовало его, и вскоре он добровольно ушёл в туман. Теперь ты понял?

Теперь я понял. И знаю, зачем здесь Вожак. Почему он взывал ко мне с самого начала.

Что хочет поручить мне.

— Она… кричит всё громче с годами. Идёт большая война. Ордену не остановить её. Потому мы бьём как можем. Ищем как можем.

Мы снова убили их, — звучит в моей крови. Иссекли одну из проросших в Кайетту опухолей. Уменьшили опасность. Но не нашли, что искали. Нужно браться за любые нити. Идти по следу.

— Тот устранитель не убил. И не был с общиной. Однако Жалящий считал его предателем.

— Да.

— И он в группе Арделл.

Теперь Шиаз-ошо молчит долго. Лицо его неподвижно. Глаза проницают насквозь. Но я только наклоняю голову, ожидая приказа.

— Проследи за ним. Узнай, кто он. Если нужно будет — допроси напрямую.

— Брат Стыхн…

— Я не имел в виду дознание через мэйте.

Ответы должны родиться во мне до вопросов. Но матери ответов не могут разродиться. Тужатся, вопят от боли. Производят на свет непонимание.

Тяжкий, сумрачный взгляд Вожака.

— С группой Арделл следует вести себя осторожно.

Мать-Кормилица сказала это ему? Опыт бессчетных лет? Что-то ещё, чего я не знаю?

Спрашивать — недостойно, но я — недостойный брат. Готовый упасть ещё ниже и задать не-извечный вопрос — но почти («Почему — она?!»).

Смертный Туман предупреждает удар своим.

— Если это будет необходимо — ты можешь допросить саму Арделл. Выяснить, что ей известно об этом устранителе… и не только о нём.

…недостойный брат, который не может отказаться от задания, но который — должен.

— Шиаз-ошо… точно ли вы хотите получить это мне? Она — оттуда. Из… той жизни.

— Ты разве не соответствуешь своему имени?

Имхлейн, Имхлейн, Туман-над-прошлым… над жизнью, которой нет больше, и именем, которого нет больше, и памяти, которая навеки уснула, усыпанная белыми, облетевшими лепестками, как погребальным покровом…

— Она… может узнать меня.

— В капюшоне, под туманной завесой?

— Она варг.

— Что с того?

Чутьё варга, — хочу сказать я. Но понимаю, что вопрос относился к моей предыдущей фразе.

«Что с того, если даже и узнает? Ты усомнишься, брат туман? Поколеблешься?»

— Кормилица посылает всем нам испытания, — говорит Вожак, поднимаясь. — Считай это твоим. Отправишься с утра. Будь осторожен и не торопись. Однако до Дня Арнау я жду от тебя отчёта.

День Арнау. Варгендорр, который соберётся во дни между Днями Стрелка и Днями Целительницы… Чуть меньше месяца.

Матери ответов — бесплодны. Матери вопросов — многодетны. Катятся мелкие детишки наперегонки: что должно случиться в день Варгендорра, как к этому причастна группа Арделл, почему с ней нужна осторожность, сказала ли что-то об этом Кормилица…

Вожак легко ныряет в туман — и через мгновение уже стоит рядом со мной. Каменная рука на плече — тяжелее колонны.

— Останься на эту дежурным в Святилище, брат туман. Может, Она ответит.

Уходит он сквозь камень — растворяется в лёгкой дымке, как его часть. Оставляя — напоминанием — коснувшуюся меня изнутри мысль.

Оправдай своё имя.

* * *

Имхлейн, Имхлейн, Туман-над-прошлым…

К дежурству у Раны допускаются лишь Слышащие. Или те, кому предстоит испытание. Посылаемое Кормилицей всем. Просто в разные сроки.

Утро. Я сижу, наполовину погружённый в серебристую дымку. Игривый, неверный флёр — точно соскользнувшая с женского плеча шаль кокетливой танцовщицы. Поднять, пропустить сквозь пальцы невесомую ткань…

Вспомнить, развеяв туман над прошлым.

Если долго вдыхать пары Крови Земли — сны смешаются с явью. И станут вещими. Могут подарить ответы. Предупредить.

Или заставить заглянуть в себя. Встретиться со своей слабостью.

Только вот сны у Источника не всегда остаются с нами. Иногда их вспоминаешь потом, когда сбываются. Бывает — не можешь вспомнить вовсе.

Но я — недостойный брат, знающий свои слабости. Потому я не ждал вещего.

Ждал… прошлого. Запретного. С которым придётся сразиться.

Белые лепестки должны были явиться первыми в искристой дымке. И потом лёгкая ткань, что с шелестом соскользнула в цветы. Туманные извивы должны были сделаться непокорными кудрями, растрепавшимися по белому цветочному ковру — и потом бы явился шёпот о любви и трауре, и проступили бы черты лица, скрытого вуалью запрета, донеслось бы отголоском: «Прости… не могу». И потом лепестки полетели бы, закружились, опали метелью отходящей, умирающей весны…

Тогда мэйте в венах должно было вскипеть от боли. Тихий напев перешёл бы в вопль. В первый год часто было так. Пока я не свыкся. Не стал менее недостойным.

Я ждал всего этого. Готовился.

Или, может, хотел.

Но в глаза только порошило белым. Не снегопадом из прошлого, белых лепестков. Холодными нитями снежной бури — и метель проворными пальцами свивала белое кружево — тонкое, как на манжетах придворных модниц. Закрывала, заплетала мир и меня. И я затерялся между колоннами зала в пышных кружевах метели, как в лесу, потом куда-то долго шёл наобум — по лесу, в каждом дереве которого мог таиться нож. Потом услышал крик, дальний, отчаянный. Кричала девочка, закрываясь руками от кого-то давнего, и падали, раскатывались по снегу алые капли, обращаясь в коралловые бусы, а потом обратно. Звенящий крик перекатывался в ушах — и кто-то стоял напротив девочки, нужно было только отдёрнуть завесу и понять — кто…

«Последний… — и человек с окровавленным ртом хрипел торжествующе, умирая. — Последний из нас…»

И лилось тонкой струйкой в снег алое и горячее, и кричал кто-то гневно — взывая. Алый ручеёк торил путь в белом покрывале, но за узорчатой пеленой метели не получалось различить — что за фигуры там ложатся в снег и кто стоит, готовясь к броску, над фигурами…

Но за ажурным кружевом метели двигалось что-то. В вое и кружении метели соткался белый силуэт твари. Белый волк с мёртвым взглядом неспешно вышел навстречу — без страха, так, будто ничто не могло ему навредить.

Тварь была опасна. Она щерилась, приобнажала клыки — и за этим ощером была беда. Неосязаемая, неотвратимая, грозная. Беда для всех: для Ордена, для Земли, для… неё.

— Я остановлю тебя, — сказал я.

Тварь в ответ рассмеялась синими льдинками глаз.