Путь варга: Пастыри чудовищ. Книга 1

«…стереотипы, существующие в отношении данного вида грызунов,

крайне устойчивы, поэтому неподготовленного исследователя

могут поразить некоторые их повадки…»

Энциклопедия Кайетты

«КРЫСА» ЧЕТВЁРТОГО РАНГА

К некоторым Судьба поворачивается спиной.

Моя несется навстречу с распахнутыми объятиями. Тормозит в двух шагах и проводит прямой и сильный в челюсть. Добавляет пинков ногами куда попало и насвистывает, удаляясь, – мол, до следующего раза!

В «Честной вдовушке» всегда было тесновато и шумновато, а нынешним утром – и вовсе не протолкнуться. То ли просто всем захотелось пивца с утреца, то ли Гильдия объявила какой-то съезд, и теперь каждый сознательный наемник стремился в таверну.

Душно, дымно, остро пахнет копченой рыбой и свежим хмелем: вдохнешь – считай, что выпил-закусил.

– Подпустить холодку? – спросил я от двери. Потер ладони, взвел в простейшем жесте Холода – и Дар протащил по комнате прохладную струю.

Разговоры не смолкли, кости о столы брякать не перестали, старый Эрл продолжил мочить в глиняной кружке усы. Двое-трое кивнули приветственно от столов.

– А! Холодочек ты мой!

Милка явилась из подсобки: в одной руке – две высокие кружки, во второй – миска с солянкой и копченая кефаль, голова повязана алой косынкой, на полных щеках – мягкие ямочки. Послала звучный поцелуй по воздуху.

– С ранёха сидим – аж освежить некому. Уж так ко времени! Пивко-то, может, тоже охладишь, а, Далли? Холодное-то – оно вкуснее. И в счет долга, в счет долга пойдет.

– С удовольствием, дорогая, – отозвался я, изловчился и облобызал одну из пахнущих ванилью щек. Как она только ухитряется пахнуть ванилью, когда все вокруг пропиталось пивом, рыбой и яичницей? – Где пациент?

Милка выбралась из-за стойки, проворно сунула солянку тонкогубому взломщику за стойкой, рыбину – Кровавому Арри, втиснула обе кружки на стол к гомонящей компании наемников третьего ранга, прощебетала в сторону остальных «Не нужно ль чего?», махнула цветастой юбкой и порхнула обратно, заливаясь смехом.

– Ну уж нет, Кейн! Оставить тебя наедине с моим бочонком – да ни в жизнь! Видала я, какими ты глазами на него смотришь: будь твоя воля – в храм бы потащил.

– И это был бы мой лучший брак, – проворчал я. – То есть, как ты можешь, дорогая, принимать мои самые серьезные намерения на счет твоего пива? И пусть пиво у тебя самое лучшее…

– Старый льстец!

– …с твоей неотразимой красотою ему уж точно не равняться.

Милка вытерла пухлые ручки тряпкой и, заливаясь смехом, кивнула в сторону подсобки: посмотри, мол, на вожделенное.

Вожделенное было дубовым, пузатым и внушительным и приветливо побулькивало. Холодок от моих пальцев бочонок принял как родной: не в первый раз.

Милка стояла над душой, похмыкивала и помахивала тряпкой.

– Налью с полпинты, – предупредила. – Но только, Далли, если ты и дальше собираешься со мной расплачиваться разве что холодом…

– Обижаешь, красивая, – я поиграл бровями и понадеялся, что вышло с намеком. – Я сюда, между прочим, не только по своей воле. То есть, конечно, твоя неотразимая краса – это первая причина, но кое-что вот еще…

Милка потухла, брюзгливо дернула щекой. Скосилась в сторону лестницы, возле которой ненавязчиво торчали два типчика из Гильдии. Типчики давно сроднились с лестницей и с таверной, с виду были неотличимы от подгулявших торговцев и могли перерезать вам горло раньше, чем вы додумаетесь объяснить, что просто ошиблись лестницей.

– Шел бы ты, Далли, – негромко и укоризненно сказала Милка, по рассеянности плеснув мне добрую пинту, – к дружкам своим. Кому нужны неприятности.

Я забрал кружку, попутно кивнул ребятам у лестницы: мол, тут, явился по вызову. Спешить не следовало: дела у Гильдии темны, наверх могут позвать к полудню, а могут – вовсе не позвать. Забиться в угол, утащить у кого-нибудь из-под локтя кусок маринованного осьминога, сидеть, жевать, любоваться Милкой. Представлять, как это: день за днем охлаждать рыбу и пиво в маленькой таверне.

Только вот кому нужны неприятности. Кому нужен муж из Гильдии.

Тварь внутри – паническое существо в серой шубке – пискнула, принюхалась, махнула голым хвостом: ничего, мол, Сор, перегрызем, переварим. Не такое переваривали.

Выбор углов и полутемных столов был велик: в «Честной вдовушке» вечно царил полумрак на тот случай, если нагрянут законники. Но компании подбирались все больше знакомые и по интересам. Второй ранг «дельцов» облюбовал самый темный угол и под винцо смаковал высокую политику; у стены играли в ножички взломщики; три «ломщика» на счетах пытались выяснить – кто кому больше задолжал с прошлого месяца. Поблизости от них одиноко примостился Малыш Хью – но к нему меня в компанию тянуло меньше всего. Неровен час, нагрузится – слушай потом, сколько душ он загубил с семилетнего возраста.

– Здорово, Сор! – прилетело из центра зала. – Эгей, греби сюда, тут не штормит!

Эштон-Весельчак дождался, пока я водружу свою полную кружку посередь пустых. Не успел я отодвинуть для себя стул, как кружка опустела наполовину, а Эштон утер рыжеватые усы под уважительное «Мастак!» братии с соседних столиков.

– …но выпить тут не наливают, – продолжил Весельчак и жизнерадостно икнул. – Тут дуются в кости. Серьезная игра для тех, кто понимает. Есть, что поставить?

Я покопался во внутреннем кармане куртки и извлек огурец. Плотный, коротковатый и грешащий легкой небритостью: в общем, есть нечто столь похожее на себя – почти кощунство.

Хрусть!

– Вот незадача. Кажись, я могу играть только в долг, Эш. Если мне, конечно, обломится сегодня. Скажи – мне сегодня обломится?

Эштон широко развел подкупающе чистые ладони. Этими самыми ладонями он без колебаний сворачивал шею, если, конечно, ему за это платили.

– Э! Сами вот сидим и ждем, ждем и сидим… И дуемся в кости с мизинчиками.

«Мизинчики» обиженно надули губы. Низший пятый ранг, мальчики на побегушках, вообразившие, что с получением статуса наемника на них прольется дождь из серебра и злата. Эш с его четвертым рангом для «мизинцев» казался небожителем.

– А ты… – тот, что постарше, с жидким подобием бороденки, неумело изображал хрипотцу. – Какой профиль?

– Кишки я выпускаю, – доверительно сказал я. – Глотки режу, травлю да удавливаю – понятное дело, когда в хорошем настроении. Как загрущу – начинаю зубами в носы вцепляться, а пальцами в глаза. К слову, взгрустнулось что-то.

Хрусть.

Весельчак заржал, глядя на недоверчивые прищуры «мизинчиков». Сколько лет этой шутке, а все не приедается.

– Пф, – наконец отозвался младший – тонкогубик с острым профилем. Его товарищ, господин Пародия на Бородёнку, пихал его под локоть с опаской.

– А что, непохож?

Огурец кончился. Я полез доставать бутерброд с селедкой из второго кармана. Молодчики тем временем доходили – прям-таки тесто на дрожжах. Само собой, они-то считают, что настоящий наемник должен быть красивым, как Стрелок, воинственным, как Мечник, мудрым, как Целительница и хитрым, как Даритель Огня, ну, или как Шеннет-Хромец, которого считают воплощением Дарителя, всё равно.

– Пф, – определился тонкогубик. – Ты – и «уборщик»? Как бы не так.

– Насквозь видят, а? – развеселился Эштон, который как раз и был по профилю из «уборщиков», хоть и вечно представлялся чем-то более безобидным. – Сор, ты и впрямь на себя-то глянь: для наемника ты слишком толстый, слишком старый, слишком…

– Люблю селедку? – договорил я, впиваясь зубами в бутерброд. – Ну да, ну да. Старушенции Гойре, которая уделала советника Крайтоса ядовитым шипом, было за девяносто, к вашему сведению. Мне вдвое меньше, так что вроде как рано кормить могильных рыб. И знавал я одного наемничка по прозванию Мускусный Бобр. Весил втрое против меня. Как-то восьмивесельную ладью потопил. Просто прыгнул в нее, да и все тут, правда, не по заказу, шутки ради. Кого б еще припомнить? А, Смрадная Салли…

– Пф, – осмелился теперь уже второй мизинчик. – Ты ведь не убиваешь на самом деле. Не знал, что «снеговики» нужны Гильдии.

Клиентам-то, конечно, подавай незаметных. Способных тихо всадить нож, воткнуть ядовитый шип, метнуть дротик. Или влезть по отвесной стене на крышу замка, а после протиснуться в водосток (вот уж что у меня точно не получится!). Открывающие двери, убивающие десятком разных способов, шныряющие, вынюхивающие, ломающие замки ударами кулака. Быстро бегающие, наконец. Эти нужны Гильдии.

Вот молодые да ярые вечно и недоумевают: на что Гильдии Чистых Рук невнятное и неуклюжее отребье с Даром Холода, вроде меня.

– Ну, в Гильдии же не только «уборщики» толкутся, – ухмыльнулся Эштон. – У нас же всякого добра навалом. У Сора, например, отличная деловая жилка, любое дело вмиг обтяпает и чего угодно из-под земли достанет. Спасибо, к слову, за тот кинжальчик, Сор. Опробовал: вещь безукоризненная.

Я кивнул – всегда пожалуйста. Принял от Весельчака кости. Встряхнул в ладони – может, хоть малость повезет…

Кости весело запрыгали по столу, обернувшись двумя единицами.

– Ты, значит, из «дельцов»? – не отставал тонкогубик. Я качнул головой.

– Специальность у меня другая.

– Сор в своем деле – мастер, – Весельчак явно был настроен исполнять сагу в мою честь. – Если уж где явился – значит, где-то что-то выкинут на помойку, а? Или кого-то. Легендарная личность, да – правда, кое-кто считает, что он из бывших законников, а кто-то – что и из действующих… но это ж мелочи, да? Но самое главное – это Рифы. Как ты сумел сбежать с Рифов, позволь спросить?

Лапища Весельчака нежно выкатила кости на доски – и выпало четыре и пять. «Мизинчики» выражали физиономиями недоумение, смешанное с недоверием.

– Плевое дело. Месяц за месяцем я приучал альбатросов. Поймал восемь штук, связал так, чтобы они смогли меня унести…

Новички забыли метать кости. Весельчак от души наслаждался моим рассказом о полете на орущих альбатросах над бушующим морем. Нам с альбатросами встречались шторма и корабли пиратов, а в спину дышала погоня из надсмотрщиков тюрьмы. Шторма мы пролетали, корабли огибали, на погоню же альбатросы цинично гадили с высоты.

– Сколько слушаю – не устану, – хохотнул Весельчак, когда я закончил своим эффектным приземлением прямёхонько в спальню милой поварихи. – А прошлый раз, помнится, ты притворился выброшенным на скалы гигантским кальмаром.

Я развел руками – всего, мол, и не упомнишь. Тюрьма на Рифах – то, о чем можно рассказывать бесконечные байки… но о чем не хочется вспоминать.

«Мизинчики» отвлеклись заказать еще пива. Эш улучил минуту, нагнулся ко мне.

– Слыхал, тебя законопатили налаживать деловые каналы по сбыту пушнины.

– В Хартрат, – кивнул я. – Теперь вот выдернули.

– Давно в Вейгорде?

– Чуть ли не с девятницу. Позвали вот только сегодня.

Эштон закачал головой, зацокал языком. Когда Гильдия призывает своего наемника, срывая его с уже данного контракта, – плохой знак. Но если наемника не вызывают к поверенному Гильдии сразу же после прибытия в нужный город – знак вдвойне нехороший. Может, переговоры ведутся. А может, торг за шкурку наемника.

Серая тварь внутри насторожилась. Поднялась на задние лапки, блестя бусинками глаз. Твари не нравились знаки. Не нравился запах несущейся на тебя судьбы.

Тут мы с тварью были в исключительном согласии.

Пареньки вернулись с пивком, и время тянулось неспешно, с достоинством.

Я продул Весельчаку в кости два серебряных, опять же, в долг. Душевно поболтали с пареньками о политике, которую творит в своей стране Илай Вейгордский – и сошлись на том, что политика больше заслуживает названия бардака. Карман покинул последний бутерброд. Милка разошлась и вовсю где-то таскала за ухо поваренка, так что надежды на угощение с этой стороны не прибавлялось.

По залу слонялась серая тень – неприметная, ощутимая только из-за тяжелого, обшаривающего взгляда. Тень подплывала к одному наемнику, к другому – тогда они поднимались и шли к лестнице, и типчики у ступеней равнодушно пропускали их наверх. За расчетом, или за контрактом, или как уж тут повезет.

Милка брезгливо поглядывала на тень – «крыс» вообще нигде не жалуют. «Крысы» – мусорщики с голыми хвостами, разносчики заразы. Портят, ползут, перегрызают, шмыгают глазками: что бы еще обратить в труху? «Крыс» не любят сами же наемники, потому что как-то повелось: они – все такие. Серые тени с чуть выдающимися вперед резцами, с мягкой поступью и шипящим говорком.

Бывают такие, да.

А бывают…

Серый собрат прильнул к нашему столику, как раз когда Эштон начал меня пытать: какими-такими способами я добился четвертого ранга?

– Дичайшим своим обаянием, – с придыханием отвечал я. – Только не проси на тебе демонстрировать, Эш, я же тебе потом с девятницу буду сниться.

Основательно проигравшийся к тому времени тонкогубик неопределенно хрюкнул. Я подмигнул ему, и теперь хрюкнул уже второй, с бородёнкой. Весельчак теперь принялся травить небылицы о том, какими способами можно подняться на ранг в Гильдии – и тут и без того тусклый свет стал еще немного тусклее.

– Зачем приполз, Сорный?

Щур лысоват, на подбородке подпалинка, нос-пуговка в крупных порах и кажется живым. И еще от него вечно несет чем-то прокисшим – под профессию, что ли, подбирал?

– Здесь мое место, слышишь, ты? – Весельчак и пареньки с недоумением смотрели, как Щур наклоняется над столом и сипит чуть ли не мне в лицо. – Слышишь? Мое место. Так если ты только посмеешь, то я тебе… слышишь?

– Я-то слышу, Щур, – мирно сказал я, глядя ему в переносицу, – А тем, кто наверху, ты говорил?

Щур задергал редкими усиками, пронзил злобным взглядом бусинок-глазок. Сморщил нос и коротко дернул головой в сторону лестницы – мол, ждут.

– Две серебрицы, – напомнил Эштон, когда я поднялся. – А если обломится – еще и ты угощаешь.

Почему-то очень хотелось, чтобы ничего не обломилось. Пока тащился сквозь зал, стараясь не поглядывать в сторону Милки, которая нарочито громко загрохотала кружками о прилавок. Пока перекидывался фразочками с типчиками у лестницы – для такого случая вспомнив их имена: «Эй, Ниб, ты в стул-то еще не врос? Ретл, а на тебе уже, кажись, и почки распускаются». Пока поднимался по скрипучим ступеням.

В голову с чего-то лез бабушкин заговор. «Мечник – отвратись, Дева – улыбнись, горе – не коснись, мортах – не приснись…» или там иначе было? Иногда бывает жаль, что не таскаешь с собой защитные амулеты, или листовки с молитвами, или еще чего покрепче. В таких местах, как контора Гильдии – нет, не помогло бы… но хоть на серьезный лад настроило.

На втором этаже было прохладно и чахла пальма в кадке. Пальма помирала в этой кадке уже четыре года на моей памяти. Вообще-то, она многих местных пережила.

Стукнул во вторую дверь налево, привычно толкнул и обрадовал окружающих:

– Кейн Далли, он же Сорный, он же «крыса» четвёртого ранга.

Так мол, и так, мелкая сошка подана, извольте радоваться.

Они, понятное дело, не изволили.

Что Стольфси с его подпиленными коготками, что этот его бесполый секретарь (никогда не мог понять, какого оно возраста, ко всему прочему). Секретарь в своем уголке поскрипывал пером и сходил за мебель. Стольфси, целиком занявший своими подбородками небольшую комнату, потянулся пухлой рукой за печатью (сюртук затрещал, стул застонал), подтащил к себе и с размаху запечатал чей-то договор. Потом точно так же потянулся на другой конец обширного стола (еще стон многострадального стула), взял коробочку с леденцами, покрутил, принюхался, со смаком отправил в рот один, желтенький.

– Сор, – причмокнув, сказал Стольфси. – Контракт.

– Ух ты, – сказал я, попытавшись изобразить на лице восхищение и благодарность.

Моя физиономия в зеркале казалась настолько неблагодарной, что от нее хотелось отвернуться даже мне.

– Ух ты, – не сдался я. – Целых два, на мою-то долю. Как это щедро, как это вовремя! Только закончить небольшое дельце в Хартрате…

…небольшую такую торговую сделочку одного торговца пушниной, после которой торговец пушниной, надо думать, пойдет побираться.

– Этот контракт… – Стольфси зашебуршал бумагами, в которых, надо полагать, был весь я, – снят. Получишь половинную долю за сделанное.

Бесполое существо с пером тихо пискнуло и потянуло из-за стола внушительно звякнувший мешочек. Мешочек оно передало Стольфси вместе с бумагой, в которой значилось, что наёмник за номером 1551, четвертый ранг, «крыса», прозвище – Сорный, своё за выполнение контракта получил.

Я лихо подмахнул документ, убирая мешочек в карман. Серая тварь внутри поднялась на задние лапки, затрепетала чуткими усиками: слишком большая тяжесть в кармане. Слишком большая доля за задание, за которое только взялся.

Стольфси послюнил палец, почмокал вторым леденцом и выдал одну из своих усмешечек – коротких, леденистых и убийственных, полных внезапного предвкушения.

– Что ты знаешь о ковчежниках, Сор?

Вопрос был неожиданным. Из тех, которые неожиданны скорее неприятно, потому что в последней степени не твои.

– Орден чокнутых, – сказал я решительно. – Возятся со зверушками. Не со зверушками – с бестиями, вроде виверниев или там гарпий. Обращаются к ним, если появится какой зверь, или грифон у кого из богатеев взбесится, или там кербера понос прохватит. В общем, они укрощают бестий, лечат их, бывают, что в питомники свои забирают, а уж потом определяют в зверинцы. Сам дела не имел, но слышал, что бывает – и убивают, бестий-то.

Ну, про орден-то – это я загнул. Сколько знаю, у ковчежников нет единого начальства. Разрозненные группы по всей Кайетте. Часто рядом с питомниками или зверинцами.

Стольфси задумчиво подвигал подбородками. Внимал он так, будто услышал любимую сказочку: вот-вот сложит пухлые ручки на пузике и запросит еще.

– Не в ладах с контрабандистами и охотниками. С первыми – потому что перехватывают у них товар. Трудновато продавать редких бестий или ингредиенты из них, когда поблизости шныряют эти ненормальные, а? У охотницкой Гильдии они забирают трофеи. Еще и заказчиков. Пока спятил какой-нибудь медведь – зовут охотников, но только взбесится гарпия – приглашают ковчежников.

Мне-то по роду службы с взбесившимися бестиями дела иметь не приходилось. Я и служил-то в местах, где их не густо, а в родном Крайтосе разве что волки-игольчатники часто попадаются.

– Главные у ковчежников… – начал было Стольфси, протягивая руку за третьим леденцом. Я перебил:

– Главные у них варги. Те из них, которые не живут в лесах в окружении возлюбленных зверушек. И не обретаются при королевских дворах. В общем, немудрено – если у тебя Дар укрощать зверьё – рано или поздно попадешь к ковчежникам, так? Что еще? У вас в Вейгорде, вроде как, такая напасть имеется. Где-то на границе, у Вейгордского заповедника, так?

Лет семь назад достославный король Илай Вейгордский решил, что достаточно облагодетельствовал двуногих подданных (с чем двуногие подданные были не особенно-то согласны), и пора уделить внимание бедным, угнетенным подданным четвероногим. И шестиногим. И восьминогим. В общем, зверушкам, коих наследник по своей прекраснодушности любил и уважал. А тут – о ужас! – оказалось, что в Вейгорде, где бестий чуть ли не больше, чем во всей остальной Кайетте, расплодилось охотников, контрабандистов и прочей швали, совершенно не чтущей мать-природу. Иногда у охотников получалось добыть знатные трофеи, иногда бестии добывали знатных охотников – в общем, король решил вмешаться. Половину Кормового леса, где раньше были главные угодья для знатных шалопаев, объявили заповедником. При заповеднике пристроили питомник для бестий, которые могут быть приручены и отданы в разные зверинцы или в комнатные зверушки (хотите держать в вашем замке мантикору? Да в чем проблемы?!). Питомник служил еще и зверинцем – если вдруг кому в жизни недостанет впечатлений и захочется поглядеть, скажем, на грифона.

А при питомнике-зверинце…

– Они обосновались там пять лет назад, – скучным голосом сказал Стольфси. – Никому не известный варг. В компании с никому не известными… м-м…

– Фанатиками, – подсказал я любезно. – То бишь, у Гильдии сперва не было нужды интересоваться этими ловцами бестий. А теперь, стало быть, есть? Ладно, Стольфси, не жмись, выкладывай: что вы от меня хотите-то?

– Чтобы ты проявил свой талант, – Стольфси теперь вовсю обмахивался платочком, наполняя воздух розовым благоуханием.

Серая тварь внутри пискнула. Завертелась, заметалась, прикидывая: вдоль какой стены прошмыгнуть? Какую норку изыскать? Куда нырнуть?

Тварь опасалась за свою коротенькую жизнь. Очень хорошо знала: крысы не живут долго.

Ты можешь портить, можешь обращать в труху и разносить заразу, можешь даже при этом оставаться вне подозрений: своим парнем, любящем пивко, рыбные пирожки и сальные шуточки. И не показывать длинный, голый хвост, который тянется за тобой – но однажды… Однажды тебя узнают.

Сколько ни натягивай чужие шкуры – кто-нибудь заметит закономерность (ой, а почему это ни одна контора, в которой работал этот приветливый тип, не выжила?). И тогда тебя уж чем-нибудь да задавят.

– Боженьки, – сказал я, изо всех сил разыгрывая удивление, – эти-то кому насолили?

Судя по физиономии Стольфси – он прикидывал, в каком виде меня употребить. И пока что предпочитал есть вживую. По кусочку.

– Вот уж что тебя не должно беспокоить. Все, что ты должен знать: однажды… предполагается, что скоро, но кто там знает… им поступит заказ, который не должен быть выполнен.

– Что за он?

Судя по глазам Стольфси – ответа я не дождусь. Поэтому нужно прикинуть, как бы сподручнее и тактичнее сказать нет. Уползти в норку, уволочить за собой хвост, которому грозит явная угроза: каждый следующий заказ для «крысы» – все больший риск.

Конторщик Гильдии потянулся. Покатал в пальцах очередной леденец. И брюзгливо вопросил:

– Ты ведь знаешь, что такое «контракт с залогом» верно?

Селедка с огурцом объединились, поручкались внутри и попытались прорваться обратно.

Я знал, что такое «контракт с залогом». Это когда ты не можешь отказаться от того, что тебе протягивает на ладонях Гильдия. Потому что иначе тебе придется сдать свою бляху и перестать быть наемником. Или – в зависимости от важности заказа – просто перестать быть.

И если я облажаюсь на этот раз – расклад будет тот же: бляху на стол, хорошо, если не голову на плаху.

Стольфси тактично посасывал леденец, давая мне увериться в паскудности моего положения.

Самое время было переставать думать и совершать что-нибудь героическое и внезапное, как в хороших романах за громким авторством. В окно, что ли, сигануть. Или завернуться в плащ с пафосным: «Пытайте меня, я решил стать на путь честного труда!»

Только вот кутаться в короткую куртку не так эффектно. Ну, и еще у меня были сомнения, пролезу ли я в окно.

И еще Гильдия очень быстро находит тех, кто отказался. Ошеломляюще быстро.

– Оплата будет щедрой, – бухнул в море дегтя Стольфси ложку меда. – Вот задаток.

Мешочек из новехонькой замши и звякает солидно и внушительно. У него приятные женственные округлости, у этого мешочка. Чем-то напоминает одну мою подружку, только вот имя я давно и безнадежно забыл.

Вот так, старина Сор, или Кейн, или как там тебя на этой девятнице зовут. Ступай к заповеднику, ищи там чокнутую секту ковчежников, срывай им задание и от души надейся, что прыти хватит, чтобы ноги унести.

И что дорогая Гильдия не решит, что от тебя тоже нужно бы избавиться. Для пущей чистоты рук.

– Ладно, – сказал я. – Ладно. Вернемся к контракту. Стало быть, срыву подлежит только один заказ?

– Заказчика волнует только один заказ, – гоняя леденец за щекой, уточнил Стольфси. – Но если ты вдруг пустишь ко дну всю контору или решишь их всех вдруг вырезать…

И пожал плечами, как бы говоря – ну, это тоже выход.

Хоть бы серый друг внутри не сдох от таких приятных новостей.

Бесполое существо за соседним столиком завозюкалось со стопками бумаг и протянуло Стольфси контракт, который тот тут же подтолкнул ко мне.

– Стало быть, в нужный момент мне сообщат, что за заказ. Насчет связи беспокоиться не придется? – осведомился я, придвигая контракт поближе. Дорогущая плотная бумага. Знак Гильдии – две руки, умывающие друг друга – в углу. Уютный номер – 1551, моё прозвище прописано не этими чернилами и не рукой Стольфси, его-то почерк с завитушками я из тысячи узнаю. Пометка: «с залогом». Сам заказ не обозначен – так они его никогда не обозначают, как и имя клиента или жертвы.

Ходят слухи, что где-то в самых верхах Гильдии хранится полная картотека. Вся история: кто, кого, за что и сколько за это уплачено. Настоящие имена жертв, настоящие имена заказчиков. Наверное, любой законник душу бы продал, чтобы заглянуть в папки этой картотеки хоть на четверть часа, только вот беда – ее не найти, а если вдруг кто-то и найдёт – там же всё зашифровано.

Предварительное вознаграждение. Проставлена сумма – 50 з. р. Окончательная не указана. Может, впишут позднее. Если мне к этому времени не оторвет башку расшалившийся виверний.

Последний пункт я проскользил взглядом торопливо. «В случае невыполнения заказа», – гласил этот пункт, мне пришлось его выучить наизусть в последние пару лет. Скользкие словечки насчет готовности нести ответственность. Материальную и экзистенциальную. Не иначе, как текст контракта составлял какой-то чинуша из дворцовых, они любят выражаться подобным образом.

– Твою бляху, Сор, – медоточивым голосом напомнил мне Стольфси, когда я подписал.

Бляху я вынул из третьего внутреннего кармана. До него, в случае обыска законников, мало у каких умельцев руки бы дошли. А если бы дошли – умелец поплатился бы Печатью: взять бляху Гильдии может его владелец либо поверенный конторы.

На бронзовом кругляшке по соседству со знаком Чистых Рук значилась четверка, обличающая мое невысокое положение. Мое имя, выписанное тайнописью. И девиз – «Не запачкав рук». Бляха малость пострадала от долгого соседства с бутербродами и кисетами табаков, так что Стольфси покривился, когда я выложил эту драгоценность на стол.

– Сведения о ковчежниках? Контакты?

Конторщик кончиком пальца спихивал знак моей принадлежности к Гильдии в ящик стола и мне уделял куда меньше времени, чем этому занятию.

– Им постоянно нужны работники, – вот все, что тебе нужно знать. Мы наладим с тобой связь, не сомневайся.

– Пишите письма, – едко сказал я, сгребая солидно оттянувший руку мешочек с золотом.

Уже за моей спиной раздался торжествующий, похоронный звук печати: контракт заключен, не подлежит расторжению.

В коридоре было тихо, веяло холодком и прилежно чахла пальма. Весь ее вид говорил: «Вспомни о бренности бытия, не одному тебе тут плохо!»

– Я б поспорил, – пробормотал я, засовывая под куртку мешочек с задатком.

По стене скользнула серая тень. Завоняло кислятиной.

– Предупреждал, – просипел Щур, возникая рядом, – здесь мое место. Мое ме-с-с-с…

Это было бы просто. Наклониться, щелкнуть его холодом по носу. Прошипеть: «А ты хоть знаешь, что крысы жрут друг друга? Нет, серьезно – хочешь попробовать? Проверим, у кого зубы острее – у тебя (третий ранг, двадцать лет в Гильдии, «крыса» со стажем) или у меня (четвертый ранг, которому дают задания уровня второго; пяток лет в Гильдии, и мало кто вообще знает, что я «крыса», да и вообще – кто и что обо мне знает?!)».

Только вот зачем.

– Да ладно тебе, Щур, – сказал я, засовывая руку в карман, – я не напрашивался. Держи, за потерю заказа. Я помню традиции.

Щур засипел что-то невнятное, но монету с моей руки угреб. Даже на зуб попробовал. Шастнул поближе к окну, обнюхивая золотишко подвижным носом.

Вот и ладненько. Не терплю оставлять позади того, кто может ударить в спину.

Серый братец внутри возмущенно пищал, так и пытаясь изыскать несуществующую лазейку.

А, да утихни ты, – прикрикнул я мысленно. Чего тут визжать, пора действовать: добывать сведения, устраиваться, куда сказано, держать образ… быть благовоспитанной, домашней крысой, которая прячет инстинкты вредителя за невиннейшими глазами.

В нижнем зале за время моего отсутствия прибавилось народу, но незначительно. Я бросил Эшу две серебрицы, с многозначительным видом цокнул языком: «Дела!» (он кивнул понимающе: о контрактах тут если и треплются, то после выполнения), присел за стойку.

Освободившаяся хозяйка моего сердца (и чудного пивного бочонка, с которым я век бы не расставался!) глянула хмуро.

– Гудишь, Далли? Рожа-то вон довольная, как у кота.

Это моя всегдашняя особенность. Как только моя судьба выписывает мне в очередной раз тяжелым по голове – на физиономии у меня цветет необыкновенное довольство. Думаю, когда меня окончательно добьют, я возьму приз как самый блаженный покойник.

– Купаюсь в неправедно нажитом злате, – повинился я, выкладывая на стол одной за другой серебряные монетки в форме рыбок. – И испытываю дичайшее желание с кем-нибудь поделиться уловом. Сколько я тебе там должен?

Милка фыркнула, блеснула черными очами и сгребла под стойку две рыбешки. Подумала, сгребла еще одну («А то знаю я вас, скоро опять будешь в долг клянчить!»).

– Попойку будешь устраивать? – осведомилась скучно. – Если с битьем посуды – доплачивай сразу.

Устроить попойку в «Честной вдовушке» осмеливались разве что новички. Вроде тех, которые дуются в картишки с Эштоном. Вот получат «мизинчики» первые гонорары – и закатят грандиозное гульбище с разбрасыванием яичницы и битьем пивных кружек. А потом из-за стойки прилетит вооруженная половником Милка – и будут храбрые наемники бормотать извинения, сгребать разбросанную зелень в совок и бегать по городу, покупая новые пивные кружки.

– Непременно, – отозвался я, звякая монетками в карманах. – Попойка в стиле Далли: наберу харчей, зашьюсь в угол и умну все в одиночестве. Если еще кружку не удержу – и битье посуды получится. Хоть харчами-то снабдишь? Пива давай на двоих… нет, лучше на троих.

– Если на троих как ты – ты и не унесешь, – хмыкнула Милка, проворно ныряя в подсобку. – Мех не забудь отдать, непутевый.

Смотреть, как она шныряет, собирая в промасленную ткань остывшие колбаски, сырные лепешки, пирожки с печенью – двойное удовольствие. С выбором я не спорил: доверился Милке всецело. Разломал один пирожок на пробу и принялся в какой уж раз восхвалять ее искусство.

– Уходил бы ты лучше, Кейн, – тихо прозвучало в ответ. Милка плюхнула на стойку увесистый мех с пивом, положила сумку с собранными харчами. Не смотрела в глаза – протирала стойку. – Ты же еще, вроде, не совсем конченый. Зачем тебе с ними…

– Так ведь, может, в последний раз, – отозвался я, подсовывая ей еще монетку – Вернусь вот, дополучу гонорар – еще и свататься к твоему бочонку полезу!

Милка порозовела, заусмехалась, отмахнулась тряпкой. Желающих подкатиться к хозяйке «Честной вдовушки – хоть завались, у нее на такой случай, говорят, метла есть специальная: праздничная, с лентами.

И все-таки – приятно помечтать, прежде чем окунуться в круговерть заказа. Подумать: в последний раз. Обстряпать дельце, сдать бляху, еще раз сменить имя, осесть себе где-нибудь, где никто не знает тебя в лицо, тихо-мирно таскать подносы или подмораживать рыбу в таверне…

Только вот если внутри тебя поселилась серая трусливая тварь с голым хвостом – ты вряд ли когда-нибудь остановишься. Всё так и будешь бежать от помойки к помойке, грызть и портить, и копаться в отбросах.

Пока чья-нибудь нога не переломит тебе хребет.

Я махнул Милке на прощание, пообещал непременно заскочить, сгреб харчи и направился на улицу.

Жаль – заскочить получится вряд ли.

Длительный заказ с внедренкой к попечителям бестий, с финалом-диверсией. Мечта всей жизни.

Ковчежники, чтоб их черти водные драли…

Кроме всего прочего – я еще недолюбливаю животных.

* * *

Ходить по улицам Вейгорд-тэна – это надо со сноровкой, умеючи. Знавал я одного законника, помешанного на метафорах – так тот страстно любил сравнивать города и государства Кайетты с разными вещами. Хартрат, говорил он, смахивает на ощипанную курицу со своими куцыми домишками, суетящимися горлопанками-торговками и сторожевой башней, которая рано или поздно свернется на бок по причинам естественной старости. Овигер – будто свиток полотна в лавке у торговца-обманщика: несколько локтей – безупречны и красочны, а дальше – сплошная гниль. Эрдей – паучье гнездо: сунешься – запутаешься в бесконечных протянутых отовсюду нитках фанатиков, фанатиков там столько, что просто диву даешься, как они друг друга не убивают, все же разных верований… впрочем, убивают иногда. Еще он сравнивал с мышиными норами Ахетту и с куском пирога Раккант, да и вообще много чего с чем сравнивал, только лучше всего мне запомнилось про Вейгорд.

– Южане, – ухмыльнулся законник. – Вейгорд – это… с чем сравнить? Предположим, пьяной бешеной обезьяне сунули пучок колючек под хвост… вообразил? Помножь на число жителей Вейгорда.

Я тогда по неопытности полагал, что законник приврал, но после месяца в Вейгорде понял: умножать надо было на число самых нормальных жителей. Остальные вовсе не поддавались никаким метафорам.

Не успел я пройти десятка шагов, как меня чуть не сшиб с ног сутулый мужичок, обтрепавшийся и заросший. За мужичком с воплями неслась чернобровая пышнощекая матрона с ножом. Из воплей матроны следовало, что мужичок испортил ей жизнь и теперь за это основательно поплатится. Кто-то на углу пронзительно свистел. Заливались лаем собаки: в Вейгорде эти твари какие-то бешеные, они не умолкают ни днем ни ночью. На углу торговка рыбой и покупатель взялись за грудки в попытке выяснить, сколько ж должны стоить маленькие осьминожки. Толпа чумазых мальчишек, заливаясь хохотом, пользовалась случаем и таскала рыбу из-под локтя у торговки.

Помню, первую девятницу я не мог спать в этом городе. Отчасти потому, что за стенкой съемной комнаты поселилась семья с тремя детьми и большими страстями. Отчасти потому, что не понимал: в этом городе вообще кто-нибудь спит?

Кажется, тут даже чайки над пристанью орут круглые сутки. А пройти по улицам так, чтобы тебе по уху случайно не заехали буйно размахивающие руками жители – тут нужно особой ловкостью обладать.

Запах морской соли, специй и рыбы стегнул по щекам: я свернул в Анисовый переулок, как все в Вейгорд-тэне – узкий, так что соседи из домов напротив могут отколотить друг друга палками, просто высунувшись из окон. Кстати, именно так вейгордцы частенько и поступали. Под ногами между булыжников улицы перекатывались рассыпанные кем-то перчины, монотонно шумела вода в почтовом канале по правую сторону улицы под древней, насквозь ржавой решеткой. Над головой грохнуло окно – и я успел отскочить из-под потока хлынувших на улицу помоев с кислым душком. «Смотреть нужно!» – звонко ударил голос вдогонку.

Какой-то крестьянин, заехавший в город по делам, пытался втащить в переулок осла, осёл сопротивлялся и ревел, крестьянин ревел почти так же громко пропитым голосом, объясняя зверю, какая ж он тупоумная скотина. Перекрикивались над моей головой хозяйки из окон – судачили о чем-то своем, чудом различая голоса в остальном шуме.

Околопортовые кварталы – самое беспокойное место в городе, но старина Лу выбрал местечко для жилья с умыслом – чтобы напоминало о прошлом.

– Вошел! – крикнул я от порога, для приличия пару раз прогрохотав почтовым молотком в виде ноги. Под молотком притулилась табличка «Пни меня!» – Лу отличался довольно своеобразным юмором. Может, поэтому он был чуть ли не единственным, с кем я сошелся в этом до чрезвычайности южном городе. Ну, и само-то собой, лучшего информатора не сыщешь. Клад для отправляющейся в очередной рейд «крысы».

В крохотной и тесной прихожей царил полумрак, который после яркого полудня ослеплял напрочь. Пахло табаком и кожей, и приходилось отводить с дороги висевшие повсюду ременные петли.

– В долг не дам, – донесся из глубин дома загробный голос.

– Хорошего же ты обо мне мнения! – возмутился я. – У меня тут пиво и колбаски. Есть желание составить компанию?

В первой комнате старины Лу не обнаружилось, зато полумрак стал гуще. Покачивались петли – будто ванты на корабле. Раковины и кораллы на полках, уймища книг повсюду, даже на креслах, обширные запасы трубок и табаку и чучело попугая – для загадочности.

– Хе… хе… так и будешь торчать, как фок-мачта посередь палубы? Кружки сам знаешь, где.

Лу заявился из второй комнаты, хватаясь за петли, свисавшие с потолка, словно диковинная старая высохшая обезьяна. В последний его выход в море неустановленная морская тварь отхватила ему нижние конечности до середины бедра. Костылей же старикан не признавал. Вот и обустроил себе жилище по своей фантазии.

Пока я гремел посудой в настенном шкафчике и разгребал залежи книг на столе, Лу приземлился в кресло и нашарил кисет с табаком.

– Намедни ограбить пытались, – каркнул радостно, – пришлые какие-то, деревенские. Шептались у двери – небось, на весь квартал слышно было. Один еще другому доказать пытался, что дело – легче не бывает. Беспомощный огрызок, хе, хе. Закричать не успеет. А другой-то набожный попался – всё бормотал, что грех же. Перед Стрелком и Мечником – нападать на стариков.

Я выразительно присвистнул, разливая пиво по кружкам. Бедолажки. За время своих скитаний старина Лу успел избороздить Кайетту вдоль и поперек, поторговать на Рифах, набрать коллекцию славных боевых амулетов… А метал ножи и вовсе виртуозно, повисая на одной руке.

– Итог?

– Две лужи у входа, – отозвался Лу и сцапал кружку, – чуть дверь мне не вынесли. Нехорошо старика заставлять на уборку время-то тратить.

– Сколько знаю, ты на нее особенно не тратишься, – заметил я, выразительно созерцая паутину на полках. Лу зыркнул из-под сивых косм и сделал добрый глоток.

– Контракт, Сор? Я-то думал, ты сюда и дорогу забыл. Или, может, кто сделал полезное дело – пришиб тебя уж наконец-то.

– Было дельце. А до этого – еще одно и еще одно. Так что нет, мир пока никто не облагодетельствовал через отрывание моей беспутной башки.

– А может, и хорошо, – беззубо ухмыляясь, заметил Лу. – К тебе ведь привыкаешь, вот какое дело. Как к той детальке, что та тварь мне не успела оторвать, хе, хе. Вроде как и бесполезная штука, а доставляет радость временами. Слыхал, ты провалил дельце с жемчугом из-за какого-то щенка из Службы Закона?

– Мое почтение твоим знаниям. Да, портил мне кровь один законник… молодой и чем-то похожий на тебя, разве что с ногами. Мозгов – ни унции, гонору – море, а прилипчивый, как рифская терпенея – не оторвешь.

Еще какое-то время мы с Лу изощрялись – кто ярче выразит другому свое искреннее расположение. За это время я выложил снедь – какую на ткань, какую просто на тарелки, нашел две глубокие деревянные кружки, пропитанные ромом, плеснул в них пивка.

– Но ты-то, конечно, по делу приперся, – каркнул Лу и увел у меня кружку с шапкой свежайшей пены. – Кхе… хе. Нет бы зайти, поболтать о пиратстве на Рифах или любовниках женушки Хромого Министра. Или об этом новом сборе на виры, будь он неладен. Ты-то, само собою, приперся, уже имея на руках заказ – раз еще и жратву приволок. Чего надо-то?

– Сущую малость, – отозвался я рассеянно. – Ковчежники.

Лу невозмутимо отхватил половину жареной колбаски и протолкнул ее лепешкой с сыром.

– Ковчежники, – донеслось невнятно, – плохо, плохо. Мало что знаю. Потому как – кому они нужны-то? О наших-то почти и вообще ничего, хоть и появились давно уж, пять лет назад, что ли. Как Илай Юродивый двинул эту идею с питомничком, так и завелись, угу.

Народная любовь к Илаю Вейгордскому начала проявляться сразу же после его воцарения. Любовь народ выражал решительно и горячо: кличками. Юродивый – это еще вполне себе мягко.

– А вообще об этой братии? Мне-то встречаться не приходилось, – я покачал кружкой с пивом. – Слышал только: их мало по всей Кайетте. Что заправляют там варги, что с бестиями работают. А глазами пощупать не довелось.

Лу добрел стремительно. С каждым принятым внутрь глотком пива, не говоря уже о колбасках. Их он убирал с такой скоростью, что я пожалел: нужно было брать на пару порций больше. А как он жевал, с двумя-то зубами, ‒ я всегда любовался.

– Варги, ха… Слыхал легенду о том, откуда взялась Кайетта?

– Лу, – сказал я, приложив руку к груди, – даже я не настолько безнадежен. Да при любой храмовой школе эту историю перво-наперво вбивают в память детишкам. Только ты впервые придешь – а тебе с порога: «Однажды Сотворитель и Отец всего сущего, великий Дикт решил истребить своих детей, ибо опасался их: они были как боги. Тогда его жена, Прародительница и Мать Аканта…»

Цитировалось на одном духу, а вспоминалось еще лучше. Жрица Снежной Девы при нашей храмовой школе за любое искажение этой древней мути порола нещадно.

– В общем, Великая Аканта решила сохранить своих любимцев. Когда Дикт наслал на Благословенные Земли Великий Пожар, она подхватила девятерых и спрятала в ковчежец. Там же заранее были приготовлены семена и животные. И не только животные, а эти самые бестии, потому что Сотворителя и они не радовали то ли видом, то ли характером. В общем, Аканта решила спасать всех. Со своим ковчежцем она понеслась подальше от горящей земли, через Благословенное море. Ты, кстати, заметил, что у них там все изначально было благословенное: небо, море, огонь…

Лу сделал добрый глоток пивка и довольно потер узловатые ручки.

– Она бежала, держа ковчежец над головой, – начал он, завывая так, будто рассказывал страшную историю детишкам на ночь. – В волнах моря, которые то доставали ее колени, то захлестывали до груди.

– Слушай, а куда она вообще хотела добраться? Второй-то Благословенной Земли как будто и не было?

Лу глянул на меня, точь-в-точь как смотрела жрица перед тем, как дать мне первого леща.

– Черти водные, ты чего от бабы вообще хочешь?! Сказано в легенде – запихала в ковчежец и понеслась куда подальше. Хе. Правда, не добежала: услышала позади себя грозный глас супруга, споткнулась и выпустила ковчежец из рук.

– Ковчежец упал на каменистую отмель, да и разбился, – вставил я, набулькивая в свою кружку еще. – А Великая Мать начала голосить. Как-то тоже по-женски.

Лу огорченно крякнул – никак, обижался за отсутствие во мне почтения к легенде. У самого его этого почтения не было ни на грош. Но, наверное, он на меня рассчитывал.

– Да, разбился. Вся Кайетта – разбитый ковчег. Мелкие осколки – Рифы, за которые не прошел еще ни один корабль. Остальное – сам ковчег, который «был создан из скорлупы ореха в Благословенных Землях и потому наделен плодоносностью». Так что сразу же и зацвел. А дети Первоотца и Первоматери не пострадали: вышли из осколков невредимыми.

Девять Детей, да, Круг Девятерых. В некоторых храмах малюют девять детских фигурок, но чаще храмы строятся кому-то одному. Стрелок – прекрасный, сияющий и гибкий; Мечник – приземистый, с грубо высеченными чертами лица воина; Даритель Огня – юноша, всегда держащий цветок пламени; Хозяйка Вод или Глубинница – особо почитаема, стоит на заваленных водорослями и рыбой постаментах с сеткой и веслом. Травницу чтут земледельцы, оттого ее храмы в цветах и зернах; к Мастеру – устремленному в небо и вечно держащему в руках какой-то инструмент – идут те, кто связан с ремеслом. Ну, и как же без Целительницы – строгой и милосердной, при храмах которой строят больницы. Мне-то больше подходит Снежная Дева – по схожести дара – только вот все истории, связанные с ней, печальные. И храмы безжизненные, так что холодом пробирают.

И есть еще Странница, Спутница, Перекрестница – в общем, как ее только не называют, покровительницу мудрости, магии и смерти, которой не ставят храмы.

– Ага, а что случилось дальше? Дети вступили в брак, нарожали детей, создали первые народы и первые королевства. Стрелок и Травница, Мечник и Целительница, Даритель Огня и Снежная Дева, Мастер и Глубинница. Прямо скажем, не по сходству подбирались, хе, хе. Потому-то и вышла ссора между всеми супругами разом: а каким быть деточкам? Какой магией владеть? Жены стояли за одно, мужья за другое…

– Мать моя мурена, – сказал я тоскливо, вспоминая свою бывшую. – Почему даже сотворение мира в этой стране объясняется грандиозной семейной сваркой?

Лу в ответ закхекал с удвоенным злорадством. Потянулся за последней колбаской и безжалостно «увел» ее у меня из-под носа. Дай старикану волю – и он начнет повествовать, как изменял пяти своим женам (или шести? кажись, он сам так и не определился) с вовсе бесчисленными любовницами. Старикан в молодости был изрядный ходок по этому делу. Он одними подробностями своих историй мог бы зарабатывать на жизнь.

– …и тогда опять вмешалась Великая Мать. Сняла с шеи кулон, подаренный ей мужем ко дню свадьбы, сорвала с цепочки и водрузила Камень посередь Кайетты, доверив ему право награждать каждого ребенка Даром. Что он, вроде как, и делает до сих пор.

Лу закашлялся и глянул на свою морщинистую ладонь. Там была волнистая линия – Печать Заклинателя Ветра, обычная для моряка. В мою ладонь впечатана снежинка – отец всё ворчал: «Ну, на кой?!» – набрасывался на мать, мол, она с чего-то виновата, мог бы быть Мечником или Стрелком, или хоть тоже морским, профессии почитаемые. А вышло… да вот что вышло. Дар не выбирают. Вернее, выбираем, но не мы. Чертова легендарная каменюка, воспетая поэтами.

– Это не объясняет, откуда появились варги.

– Это не объясняет, откуда явились такие обормоты, как ты, – хрипло каркнул Лу. – Хе, хе… ничего не знающие. Говорите – все дети Первородителей вступили в брак, и только одна осталась Странницей, «потому что решила всю себя отдать мудрости и искусствам»? Ага, как же! Больше легенд наших жреческих слушайте, туды их в омут. По первой-то легенде было десять детей. Десятым был Керрент, любимец своей матушки. Он-то и сватался к Спутнице, когда она еще Спутницей не была. Так она ему отказала. Ну, такое-то кому приятно: вот он и взял ее силком, а сына с дочкой, которые у нее родились, забрал себе и ушел в лес. Мол, я на вас на всех – тьфу, а лучше буду с дикими зверями жить, они мол, мне понятнее. Там и жил, остальным братьям и сестрам не показывался. Все возился с бестиями и детей тому обучил: понимать, укрощать, соединяться с ними разумом. Он был Первым Варгом, детишки его пошли за ним, и этот Дар переняли их потомки. Ты заметь: никто из варгов не носит своих детишек к Камню. У них и Печатей-то никогда не бывает, а если такого ребенка к Камню принести – ничего не случится. Дар в них с детства сидит, вот оно как. По крови передается. Иногда, бывает, – через поколения, но передается.

Я потер лоб. Подошел к окну, распахнул его – освежиться, хотя как освежишься, когда на улице так и жарит? Лу недовольно что-то каркнул – мол, чего солнечный свет впускаешь, и так его больше тут, чем положено. Приподнялся, хватаясь за ременные петли, ловко перебрался в дальний угол, где потемнее. Достал кисет с табаком и принялся не спеша набивать коротенькую трубку.

– Так, – сказал я медленно. – Переварил. Что еще?

– А что еще? Странница тогда и стала Странницей. Неуловимой. Сбежала от позора, а может, пыталась детишек найти – кто там эту легенду знает. Вот еще что интересно. Этот, Керрент, который Первоварг… не скучал он там в лесах, в общем. Без женского общества. То ли ему было невмоготу, то ли вообще был неразборчивый, но он начал не только отлавливать животных и бестий, а и…

– Ты что – серьезно?!

Лу захихикал из клубов дыма, трубочка запыхала ожесточенно, алый отсвет подсветил невероятно довольную физиономию.

– Ну, а чего, ты думаешь, эту историю малышне при храмах не рассказывают? Тут, понимаешь, отделанная Странница – прям как девка на сеновале – да еще и этот Керрент со своими случками. После которых произошли терраанты, Дикие Люди, то есть, или как их там еще называют. Ты вообще где-нибудь слышал легенды, которые бы объясняли их происхождение? Это и в книгах редко где попадется, выжгли почти все. А мне как-то из-под полы дали, кто-то записывал эти необработанные легенды. Так чего там только нет: раз, например, Мечник подкараулил Травницу на лужку, да и…

– Лу, – сказал я стойко, – сперва варги.

Зря сказал, старика в такие моменты проще выслушать. Напыжился, чуть не подавился трубкой и завел старую песнь, что он, мол, со всей душой, готов, можно сказать, от себя оторвать – а я, неблагодарный…

– Что варги? Жили варги, да. Плодились. Могущества много было – так а у кого его не было, в давние времена. Древние, говорят, даже помереть не могли, как обычные маги: доживали до старости, а потом переселялись в тело какого-нибудь дракона. Отсюда и драконы пошли говорящие. Жили по лесам, копили всю эту… звериную мудрость. Бестий изучали. Иногда выходили, помогали – если бестии уж сильно начинали кого-то жрать. Ну, а теперь повымерли, растеряли могущество, во всём Вейгорде их трех десятков не наберется, а по Кайетте – кто его знает, не считал. В общинах своих сидят, а то есть одиночки, а некоторые вот, зарабатывают в группах ковчежников. От кого эти группы пошли и кто их ковчежниками прозвал – вир его знает, ты это у Арделла спроси.

– Точно, спрошу, – пообещал я, откидываясь на кресле, – особенно если ты скажешь мне, кто это.

– Вообще-то, твой будущий начальник, – просипели из угла. – Гриз Арделл, глава здешних ковчежников. Говорят – лютый мужик.

Я почувствовал, как дернулась щека. Если в Вейгорде про кого-то говорят – «лютый мужик» – мужик представляет собой помесь бешеного дракона и самого отбитого вейгордского пса. Для вейгордцев муж, который напивается дважды в девятницу, лупит жену, а потом лупит и соседей – это «пусечка».

– Кто говорит? Те, кто его видел?

– Кто о нем слышал – те говорят, – отрубил Лу, подтягиваясь на петлях, чтобы сесть поудобнее. – Варг, конечно. Его вроде как уважают в самой Академии, заказы ему шлют, если какая зверушка взбесится. Правда, ходят слухи, что справедливый, так ведь ходят же слухи, что работников у него недостаток как раз из-за зверского характера. Особливо нерадивых, говорят, отправляет на корм своим питомцам. Виверниям или алапардам.

– Ну, это ты, разумеется, загнул, – ухмыльнулся я. Сам почувствовал, что улыбка вышла кривоватой. – Или не загнул?

Единственное, что я получил в ответ – новую порцию трескучего смеха. Будто там, в тени под ременными петлями сидела какая-то редкостная птица. Озабоченная тем, как бы испортить мне настроение еще больше.

– За что купил – за то продал, хе, хе. Ты там поосторожнее с этим Арделлом. Собираешься переговоры вести – в ссоры с ним не суйся. Торговать собираешься – облапошивай аккуратно, как отец сыну советую, хе, хе. Не нарывайся, словом.

Я подергал свисающую прямо над плечом ременную петлю. Она качалась с отвратительным скрипом. Ни дать ни взять – на виселице.

– Точно, дружище, – сказал я, глядя на петлю. – Спасибо за совет. Работа у меня такая – чтобы не нарываться.

Крыса внутри залилась мерзеньким визгливым смехом.