Путь Велесовых клейм

Начальное слово

Когда граница между мирами истончилась, как осенний лёд, и тени Нави поползли в Явь, боги стали искать тех, кто сможет стать щитом. Они не звали добровольцев. Не искали героев. Они ставили клейма – метки своей воли – на тех, в ком бушевала дикая кровь, кому было нечего терять.

Сварог поделился яростью, вложив мощь в рыкунов. Стрибог даровал ветер непостоянным душам. Даже тёмная Мара находила своих слуг. Каждое клеймо рождало своего воина, свою боль, свою судьбу.

Но только клеймо Велеса – бога, что сам ходит меж трёх миров – легло на тех, кому суждено было понимать: и Явь, и Навь, и зверя в себе, и человека в звере. На тех, кто мог привести не к победе любой ценой, а к равновесию. Не к уничтожению тьмы, а к восстановлению границ.

И потому, когда пришла беда, грозящая смешать все миры воедино, только посланник Велеса мог собрать разрозненные клейма. Не как вождь – как посредник. Не как хозяин – как проводник.

Это история о них. О тех, кого в те дни коснулась воля богов. Но путь этот прежде всего – Велесовых Клейм. Потому что именно тем, кто носил на себе волчий знак бога-оборотня, выпало проложить тропу там, где другие видели пропасть.

1

Холодный воздух, пахнущий хвоей и гниющими листьями, врывался в его легкие – здесь, в осеннем Порубежном Лесу, он был пряным, как напиток, настоянный на столетиях. Неслышно обогнув широкий ствол дерева, испещрённого рунами, волк перешёл с бега на шаг, переступил с лапы на лапу и лёг, вжался в подлесок. Его серые глаза, в которых при гаснущем свете угасающего дня золотились желтые искры, не мигая, продолжили следить за целью.

Олень. Молодой, сильный самец с бархатными рогами. Он нервно перебирал копытами у ручья и пил. Иногда он отрывал морду от тихо журчащей воды, и тогда его шея вытягивалась, а ноздри раздувались, боясь уловить запах, потревоживший его в нескольких поприщах отсюда. Тот самый, что исходил сейчас от волка – смесь животного и человеческого пота, крови и чего-то древнего, звериного.

...уймись, зверь...

Человеческий голос прозвучал в волчьей башке, усилив сосущую пустоту под звериными ребрами.

Обострившееся волчье зрение выхватывало каждую веточку, каждую травинку между ним и добычей. Волк был доволен – он сумел подчинить человека себе, перекинулся, и теперь всё в нём – от кончиков когтей, впившихся во влажную землю, до мельчайших волосков в чутких ушах, улавливающих каждый шорох – работало на простые цели: убить, чтобы утолить голод; убить снова – уже просто так.

Человек же отступил глубоко внутрь зверя, стал наблюдателем в его шкуре. Зверь не понимал мысли человека – они были чужды ему.

...зайдёт с подветра... по дуге... зарежет в шею...

Олень поднял голову, будто услышав эти мысли. Его большие темные глаза метнулись в сторону волка, но было поздно.

Тело зверя сорвалось с места без видимого усилия, стремительным броском хищника. Мышцы лап сработали, как стальные пружины. Мир перед пастью сузился до трепетного пятна оленьей шкуры. Звуки отступили, остался лишь громкий, учащенный стук оленьего сердца, который волк ясно слышал сквозь шум ручья и шелест подлеска под своими лапами.

Олень рванулся в сторону. Его прыжок был отчаянным, красивым и бесполезным. Волк преодолел разделявшее их расстояние и настиг его в воздухе. Сбил с ног. Его передние лапы придавили оленя к земле. Клыки впились в теплую, влажную от пота шерсть и рванули. Раздался короткий, сухой звук, похожий на треск разрываемой ткани.

Скоро трепет оленьего тела прекратился. Стало тихо. Настолько, что волк услышал, как последний выдох выходит из легких добычи и смешивается с его собственным дыханием. Горячая кровь перестала толчками брызгать из разорванной оленьей шеи, ровно потекла на мягкий подлесок.

Соленая. Жирная.

И тогда зверь начал свою трапезу.

2

Когда зверь насытился и лёг, тяжело дыша, человек сделал ещё одну попытку скинуть волчью шкуру. Непонятная зверю мысль быстро мелькнула в его башке, заставив вздрогнуть.

...нет времени, кроме сейчас...

Воля зверя, ослабевшая после удачной охоты, дрогнула вдруг и уступила воле человека. Волна скида накрыла его.

Боль взвилась из глубины звериного тела – тупым, разрывающим гулом, будто кто-то взял скелет и стал медленно переставлять его части. Позвоночник выгнулся неестественной дугой. Волк издал звук, средний между воем и хрипом, попытался встать и снова упал на брюхо, упёрся лапами в холодную влажную землю, но его кости продолжили ломаться и собираться заново: сдвигаться, укорачиваться, менять угол сочленения с противным, влажным хрустом. Суставы выкрутило с такой силой, что волк захрипел, высунув длинный язык. Лопатки, бывшие мощным каркасом для мускулатуры, съехались, сжались.

Кости длинной волчьей морды сузились, вдвинулись внутрь. Зубы, острые и предназначенные для разрывания плоти, вдавились в десны, становясь снова тупыми и маленькими. Зверь почувствовал, как его клыки, ещё минуты назад бывшие грозным оружием, стали теперь просто зубами, и захрипел сильнее.

Мышцы зверя, налитые силой и готовые к новому броску, стремительно таяли, теряли мощь, перестраивались под кожей. Передние и задние лапы менялись, теряя звериные пропорции. Густая шерсть начала стремительно уступать место беспомощному человеческому покрову.

Уже не волк, но ещё не человек встал, упал и снова поднялся. Его слабеющее тело, стремясь совладать с двумя противоположными началами, разрывающими его на части, забилось в конвульсиях. Пот залил глаза, смешался со слезами боли и унижения. Он пытался дышать глубже, но каждый вдох обжигал, каждый выдох был стоном.

Наконец всё закончилось…

Человек посмотрел на свои грязные руки – дрожащие, с длинными пальцами и выступающими суставами, повернул ладонями вверх.

Его желудок взбунтовался внезапно: спазм прошел от нутра к горлу, сжимая и выталкивая наружу то, что недавно оказалось внутри. Человека вырвало на собственные ладони. Сначала просто воздухом, потом – непереваренной мышечной тканью оленя, а потом желчью, горькой и едкой. Кровавая рвота вырывалась из него судорожными толчками, обжигая горло, заливая подбородок и ноги липкой, тёплой массой. Человек чувствовал тот самый вкус, что несколько минут назад казался зверю вкусом победы, с отвращением.

Когда спазмы прошли, человек лёг и остался лежать на боку, скрутившись. Он был голым и грязным, испачканным в свернувшейся крови жертвы. Вечерний воздух поляны, который до этого был наполнен страшными звуками скида, теперь затих, будто даже лес отвернулся от этого зрелища.

Человек провел ладонью по лицу, счищая грязь и слизь. Кожа под пальцами казалась чужой – тонкой и уязвимой. Он сгреб пригоршню мха, встал и начал с силой тереть грудь, живот, пытаясь стереть с себя все следы произошедшего. Бесполезно: запах зверя, казалось, поселился внутри него. И вкус плоти оленя. И боль.

...каждый раз, как смерть...

Мысль мелькнула в голове человека обрывком, лишенным каких-либо эмоций. Он поднял голову и посмотрел на небо между ветвей. Сумерки сгущались, окрашивая всё в сизые тона.

…или рождение заново…

Человек медленно откинул клок грязного мха в сторону. Его тело казалось сейчас таким слабым, таким несовершенным после мощи зверя. Он был голоден – по-человечески голоден, но мысль о еде вызывала приступы тошноты.

Он стоял, покачиваясь, и смотрел на тушу оленя, лежащую в нескольких шагах от него – добычу зверя.

Человек повернулся и, не оглядываясь, побрел в противоположную от добычи сторону, оставив на поляне тишину, в которой витал призрак только что произошедшего насилия – над оленем, над зверем и над ним самим.

3.

Речная вода пробралась сквозь грязь, засохшую кровь, прилипшие к коже травинки и прильнула к коже. Река Сметанка текла здесь медленно, её поверхность была почти зеркальной. Луна только взошла. Человек стоял по пояс в воде, и мурашки бежали по его голой спине, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься.

Он медленно и почти ритуально погрузил руки в воду. Пальцы, всё ещё чувствительные после скида, сразу онемели от холода. Зачерпнул воды и плеснул себе в лицо. Холодная влага обожгла кожу, смывая пот, размочив частицы рвоты и бурые натёки засохшей оленьей крови. Он повторил это движение много раз, словно пытаясь стереть с себя не просто грязь, а саму память о недавней охоте, и вода стекала по его груди и спине тонкими грязными ручейками, смешиваясь с дрожью, которая пробирала изнутри.

...смыть... надо всё смыть...

Умывшись, он наклонился и присмотрелся к своему отражению в успокоившейся водной глади, подсвеченной яркой луной. Собственное лицо увиделось ему чужим: изможденное, с впалыми щеками и резко очерченными скулами. Глаза, обычно серые, сейчас казались почти черными от расширенных зраков, а в их глубине, даже в человеческом облике, тлели те самые золотистые искры – наследие Зверя. Длинные тёмные волосы слиплись на лбу, капли воды стекали по лицу, словно слёзы. Взгляд был диким, пустым и одновременно переполненным всем тем, что было недавно почувствовано и совершено.

Человек провел рукой по своему отражению, и оно исказилось, расплылось.

На бледной коже чуть ниже левой ключицы человек кончиками пальцев нащупал клеймо – Велесов Знак. Клеймо не было привычным шрамом или татуировкой: контуры волчьей головы с оскаленной пастью, выполненной в сложном узоре, казались выжженными в коже изнутри тела.

Клеймо было живым: оно пульсировало тусклым багровым светом, словно в нём билось второе, ярящееся сердце. Свет был неровным и то затухал до едва заметного свечения, то вспыхивал.

Человек накрыл клеймо ладонью. Кожа на его поверхности на ощупь была грубее и странно теплой, почти горячей, вопреки холодному воздуху и воде. Прикосновение усилило свечение на миг, и по телу пробежала волна чего-то, что было сродни ярости, приглушенной или спящей.

...не слабеет…

Мысль была тяжелой и гладкой, как речной булыжник.

Человек вспомнил ту ночь, когда клеймо появилось. Оно пришло ощущением раскаленного железа, стремящегося покинуть плоть. Ощущением, будто кто-то могущественной рукой вшивает что-то чужеродное в его существо, выжигает изнутри. Без его согласия.

Человек сжал клеймо, ощутил его присутствие под кожей, и оно ответило ему новой пульсацией, шевельнулось в ладони в ответ на его гнев.

Человек знал, что клеймо связывает его с силой, которая была древнее человеческих поселений, старше самих лесов: с Велесом, хозяином Нави, богом скота и богатства, а также – волшебства и оборотней. Но, получив эту связь, человек не чувствовал себя пастухом или хранителем. Он чувствовал себя пленником. Игрушкой в руках силы, которую никто из людей не понимал.

Клеймо лишило его домашнего очага, приговорило к жизни между мирами: не в Яви, не в Нави; не человек, не зверь. Сделало изгоем, слоняющимся на порубежье, где он никогда не будет принадлежать ни тому берегу, ни другому.

Внезапно отчаяние поднялось из глубины его души. Человек с силой ударил по воде ладонью, будто желая уничтожить своё отражение вместе с проклятием, и пошёл прочь от берега, в реку. Там он целиком погрузился в воду, позволив медленно движущейся толще сомкнуться над ним...

...спустя время человек вышел из воды и стал на берегу, ощущая, как по его коже стекает речная вода. Клеймо продолжало пульсировать тусклым багровым светом, выхватывая из тьмы его измождённую фигуру. Внезапно клеймо ярко вспыхнуло, и обнажённое тело человека окуталось паром. Он обречённо вздохнул. В этот момент яркую луну скрыли набежавшие облака, и тогда человек повернулся и побрел по направлению к своему пристанищу, оставляя на влажном светлом песке тёмные следы босых ног.

4

Человек двигался по ночному лесу, не таясь, босыми ногами наступая на сухие, громко хрустящие под его шагом ветки, продирался сквозь оплетённый засыхающей лозой кустарник – шумно, без страха. Будто искал смерть от клыков иного зверя.

Но смерть не шла.

Ветви елей, сплетаясь над головой, образовывали плотный полог, сквозь который лишь изредка пробивался загадочный лунный свет, бросавший на землю длинные, искаженные тени.

Его пристанище было скрыто за свисающими до самой земли лапами старой, полузасохшей ели. Он раздвинул их и, пригнувшись, вошёл.

Внутри, в углублении под вывернутыми корнями поваленного бурей дерева-великана, было тесно. Пахло сыростью, прелой хвоей и дымом. Воздух был неподвижным и тяжелым. В углу, на утрамбованной земле, лежала старая, потертая медвежья шкура, служившая ему кроватью. Рядом, в углублении, выложенном камнями – подобии очага – лежала горсть ещё тёплой золы: последние недели он разжигал огонь всё чаще, согреваясь в холодеющие осенние ночи.

В нише между корнями лежал небольшой берестяной свёрток. Человек достал его. Руки его задрожали. Развернув бересту, он вынул амулет – небольшой камень тёмного сланца с отверстием, в которое был пропущен тонкий просмоленный ремешок. На камне была вырезана грубая, почти стёршаяся от времени спираль – символ, не принадлежащий ни Велесу, ни другому известному богу. Это был последний, единственный след его прошлой жизни, той, что была до клейма. Подарок дочки. Единственная вещь, которую он унёс с собой, покидая род.

Человек сжал амулет в ладони. Камень был холодным и гладким. Он не приносил утешения, лишь больнее напоминал о том, что было потеряно: о тепле очага... о голосах сородичей... о запахе хлеба. О тяжести ответственности воина, которую он когда-то нёс с гордостью. Теперь от всего этого остался лишь холодный камень и грызущая изнутри вина.

...нет места мне…

Мысль была горькой. Глазами, привычными к темноте, он оглядел свою берлогу: тесно, сыро. Убежище зверя, а не человека. Берлога того, кто не боится других зверей, но боится собственной тени. Именно так он и жил все эти месяцы: от рассвета до заката; от одного перекида до другого.

Нет, не жил – пережидал. Собирал днём коренья, грибы, ягоды и травы. Пережидал ночи, боль, страх и одиночество. Надежда, что клеймо уйдёт, как появилось, таяла в нём, вытесняемая укрепляющимся пониманием: его путь отныне предопределен. Теперь он – изгой, вечный скиталец на границе миров.

...пришла бы смерть этой зимой…

Человек положил амулет обратно в бересту и спрятал в нишу. Голод, притупленный холодом и усталостью, снова дал о себе знать ноющей пустотой в желудке. Но мысль о недавно выблеванном сыром мясе ещё вызывала у него тошноту.

Человек сглотнул горькую слюну. Подошëл ко входу и присел на корточки, раздвинул осыпающиеся иглами еловые лапы и вгляделся, вслушался в ночной лес. Его изменившиеся с приходом клейма глаза тут же выхватили движение невдалеке: вот пробежала мышь... за ней с ветки на ветку перепорхнула сова...

Скоро луну надолго закрыли набежавшие облака. Стало холоднее. Человек отполз от входа глубже в берлогу, нащупал медвежью шкуру, лёг, свернулся калачиком, сохраняя тепло. Темнота сомкнулась над ним, густая и почти осязаемая. Издалека донëсся одинокий вой – протяжный, тоскливый.

Человек закрыл глаза и прижался щекой к жесткому ворсу шкуры. Запах пыли, плесени и старого дыма заполнил его ноздри: именно так теперь пахнет его новый дом. Его убежище. Его добровольная тюрьма.

5

Тьма в берлоге стала кромешной, живой и густой, как дёготь, давила на веки, мешала продохнуть. Человек лежал неподвижно, не спал. Каждый мускул его тела оставался напряжённым, ожидая нового приступа. Под кожей, глубоко в костях, всё ещё ощущалась вибрация – отзвук недавнего явления Зверя. Воздух, пропитанный запахами влажной земли, казался слишком густым, чтобы дышать.

Не в силах заснуть, человек заставил себя подняться. Движения его были медленными, скованными. В темноте его рука привычно нащупала припрятанный мешочек из грубой ткани, перевязанной шнурком. Развязав его, он высыпал на ладонь немного сухого, рассыпчатого порошка. Понюхал. Горький, терпкий запах ударил в ноздри, резко контрастируя с затхлой атмосферой убежища.

Человек разгрёб тёплую золу в очаге пальцами, обнажив немного тлеющих углей. Подул на них. Сверху положил щёпоть порошка полыни. Сначала ничего не происходило, а потом тонкая струйка дыма, белая и едкая, поднялась вверх, медленно заполняя пространство берлоги. Запах стал резким, лекарственным, вытеснил собой все остальные запахи.

Человек взял пальцами яркий уголёк, положил на ладонь и начал медленно, заученными движениями, окуривать себя, покидывая на него щёпотью порошком из мешочка. Он водил дымящим угольком у лица, вдоль рук, у груди, где под кожей пульсировало клеймо. Дым щипал глаза, заставлял их слезиться, он жмурился, но продолжал. Наконец человек решился нашептать.

Слова были старые, шедшие не от волхвов, а от бабки его бабки, хранительницы заговоров. После долгого молчания они выходили изо рта человека нехотя, с хрипом.

- Отжени... лихо... от порога... от души...

Человек чувствовал, что не может вложить в слова веры. Не ощущал того трепета от связи с незримым миром, что должен сопровождать истинный заговор на очищение. Но упрямо шептал их в едкий дым, видя в этом действии единственный способ хоть как-то очиститься от скверны, которую нёс в себе.

- Отведи... тень... от меня...

Человек произнёс последние слова заговора и замолчал. Ритуал был завершён. Человек в который раз сделал всё, что полагалось, но не изменилось ничего. Гнетущее чувство вины, отвращения к себе и леденящее одиночество никуда не ушли. Они лишь отступили на шаг, затаились в углах берлоги, поджидая, когда дым рассеется.

...где ты, нить моя к людям?

Именно этот вопрос заставлял человека снова и снова совершать действо, искать ответ – в себе. Вопрос был навеян памятными образами: теплый, большой дом... круг сородичей за столом... бабка, шепчущая те же слова над колыбелью захворавшей дочки... Человек всё ещё помнил, что значит – быть частью целого, и боялся, что эта память-нить толщиной с паутинку вдруг порвётся, и он окончательно станет тем, кем его посчитали люди – чудовищем. Существом без прошлого, без традиций, без связи с миром. Бешеным зверем среди невинных жертв.

Дым окончательно рассеялся, и берлога погрузилась в привычную затхлость. Глаза человека слезились. Он вытер их тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязные полосы. Ритуал снова не принёс очищения.

Человек лёг на шкуру и закрыл глаза. Теперь, вместе с запахом сырости и своего горячего тела, он чувствовал исчезающий аромат полыни – последнее напоминание о мире, который когда-то был ему домом.