Пятая стихия

Рассказ начинает Саша Роголёв

Раньше я считал, что в день рождения всегда происходит нечто неожиданное и замечательное, но, к сожалению, убедился в обратном, ведь то, что однажды произошло, было очень неожиданно, но совсем не замечательно.

Я надеялся, что мать с отцом ради нашего праздника постараются избежать ссор, и мы с друзьями соберёмся как в детстве. Дэн перестанет задаваться, Светка и Нестор наконец вспомнят о моём существовании, мы будем болтать — беззаботно, как раньше — петь под гитару и уплетать мамин вишнёвый пирог с хрустящей корочкой, вкуснее которого нет ничего в мире. Мы со Светкой вымыли окна до блеска, спилили лишние ветви, чтобы деревья смотрелись красивее, и перетащили стол под раскидистую яблоню — мы старательно готовились, но наш праздник с самого начала не задался…

Мать с отцом ссорились, собираясь в город, сестра накрывала на стол, заткнув уши наушниками плеера, а я протирал крыльцо. Мне хотелось бросить тряпку и громко взвыть, но наш тренер часто говорил, что удача не любит нытиков, поэтому я убеждал себя, что не годится пребывать в таком мрачном расположении духа в свой день рождения. В довершение всему хотелось спать, ведь я очень любил читать книги по ночам, конспиративно забравшись под одеяло и освещая страницы фонариком.

Родители не кричали, а говорили сквозь зубы — желчно, ядовито, с сарказмом. Всякий раз, когда они ссорились, у меня внутри будто ломалось что-то важное. Оно, конечно, снова срасталось, но потом я всё равно ходил потерянный, словно моё правое ухо вдруг вздумало подраться с левым, или желудок ни с того ни сего объявил бы войну печени.

Отец искал ключ от кладовой. Там хранилось его охотничье ружьё, поэтому он никогда не оставлял кладовку открытой. До городского автобуса оставалось полчаса, и собранные ягоды могли прокиснуть из-за жары.

Однако я знал, что дело не в этом. Давило безденежье. Отец не раз поминал нехорошим словом генсека и перестройку. Иногда, пропустив рюмочку, он философствовал, густо приправляя умные речи крепким словцом: «Социалистическое государство, так его растак, дало трещину, и сквозь неё к нам под личиной инфляции, чтоб её, просочился призрак капитализма». И действительно, инфляция ударила по всем карманам — тугим и не очень. Денег, на которые вечером можно было купить жигули, к утру хватало лишь на холодильник. Призрак капитализма сожрал всю наличку и зарплату либо задерживали, либо выдавали макаронами, посудой, вином и сигаретами. Мама говорила «переждём», и это слово спасало её от любой беды, но в день нашего пятнадцатилетия это лекарство, увы, не помогло. Слишком уж долго пришлось пережидать, а терпение, как и батарейки, иногда садится.

Наконец найдя ключ, отец разозлился ещё больше и швырнул его на пол. Он редко выходил из себя, но если это всё же случалось, вернуть его обратно было крайне трудно. Я зажмурился и заткнул уши, ожидая следующей волны, но громкий авто-сигнал и весёлый призыв: «Санёк, крикни родителей!» отвлёк меня от грустных мыслей. Сосед дядя Толя предложил матери и отцу «подбросить их до города». Он успел купить белое жигули до инфляции и от радости подвозил всех желающих.

Родители моментально помирились и даже обменяли ведёрко клубники на чекушку шампанского — смешную, тёмно-зелёную с бронзово поблёскивающей фольгой. Отец сказал, что пятеро здоровых отроков едва ли опьянеют от такой чисто символической дозы. Мать с отцом запихнули в багажник вёдра с ягодами и уехали, а ключ от кладовой так и остался лежать на полу. Тогда меня и посетила та злосчастная идея, и чтобы отвлечься, я поскорее закончил уборку и пошёл помогать сестре. Светка пританцовывала в стиле хип-хоп. Увидев меня, она сняла наушники и присвистнула.

— Санёк, ты ли это?

— А что не похож?

— Не-а… Подозрительно хозяйственный. Стулья принёс. Обычно ты по огороду слоняешься.

— Ну… тогда я пошёл слоняться.

— Ещё чего! Скоро за водой поедем. А то может не хватить.

Мы родились в один день и даже в один час. Светка опередила меня на пятнадцать минут и поэтому считала себя старшей сестрой. Иногда она мной командовала. Впрочем, это распространялось лишь на домашние дела, и, дав задание, она всегда брала на себя половину: просила помыть посуду — сама подметала пол, посылала за хлебом — бралась за ведро и тряпку. После этого спорить с ней становилось как-то неловко.

Я пытался не смотреть на открытую настежь дверь в дом, ведь сестра могла догадаться, какая сумасбродная мысль вертится в моей голове. Конечно, я, как мог, боролся с соблазном: искал блюда для салатов, резал хлеб, протирал стеклянные фужеры, успешно косившие под хрусталь, но всё равно то и дело поглядывал на тюлевую занавеску, закрывающую вход. Июльский ветерок играл ею: вздымал вверх, опускал, надувал будто парус… В конце концов я не выдержал и захлопнул дверь.

— Сань, какая твоя любимая грузовая машина?

— А? Ну камаз…

— Так вот ты тормоз от камаза, понял? Нам ещё бочки наполнять, а я с салатами не закончила.

Светка набила пластиковыми бутылками наши велосумки и была уже в седле. Я вскочил на велосипед, впервые в жизни не ответив на её колкость. Моя рассеянность начала раздражать сестру, хоть я и помогал ей с особым старанием. «Чтобы не думать о плохом, нужно быть занятым!» — говорила мама, и я изо всех сил старался быть занятым, чтобы шальная идея не завладела мной полностью.

Мне приходилось догонять Светку с самого рождения и я к этому привык. Она первой научилась говорить и самозабвенно читала стихи, стоя на стуле. Взрослые шумно аплодировали, а я, посапывая сопливым носом, строил пирамиду из кубиков. Позже Светка бойко решала примеры, пока я пыхтел и грыз ручку, и взрослые порою подгоняли: «Саша, успевай за сестрой…»

Светка будила меня по утрам, чтобы я вовремя собрался в школу, награждала подзатыльниками за шалости, мазала зелёнкой мои царапины, стирала рубашки… Она была всегда впереди, а я и лишь иногда недоумевал, почему взрослым так нравится сравнивать нас. Я просто ждал «финиша», чтобы плюхнуться на диван с новой книгой. Мир фантазий во всём меня устраивал, тем более кое-в-чём я всё-таки преуспел: отец любил читать вслух, и слова великих писателей легко застревали в моей голове. Мамины подруги открывали рты, когда шустрый пятилетний шкет, картавя изрекал: «Лукописи не голят» или «Аннуска плолила масло». Конечно, тогда я едва ли знал, что такое рукопись, и кто такая Аннушка, но на произведённый эффект это мало влияло.

Потом Светка в довершение ко всему переросла меня на полголовы, и я тайком прижимался затылком к стене, отмечая свой рост еле заметными чёрточками. Абсолютно равны мы были лишь на старом фото, где из коляски, как из гнезда, глядели два остроносеньких птенчика с круглыми, как у неваляшек, глазами. Светка не любила свой нос — считала его слишком длинным, — а я, наоборот, им гордился, ведь нос делал меня похожим на отца. В школе нам хотели приклеить кличку «Буратино в квадрате» — кое-кому алгебра пошла не на пользу, — но Светка пресекла это на корню, придумав ответ: «Кретин в кубе!». Одним словом, главным её оружием был острый язык, поэтому самые отпетые хулиганы предпочитали не связываться с моей сестрой.

Я смотрел на мохнатые, залитые солнцем ёлочки и размышлял, смогу ли попасть в шишку с десяти метров, если выстрелю с велосипеда, и даже представил чёрный круг мишени. В ярко-голубом, будто умытом дождём небе, сияли облака. «Кислотная» футболка Светки, маячила впереди ярким жёлтым пятном.

— Санёк, не отставай!

Тут ни с того, ни с сего мне захотелось швырнуть на мокрый асфальт велосумку с бутылками, крикнуть Светке, что она меня достала и уехать, куда глаза глядят, но я сдержался. Занятия в школе олимпийского резерва учат выдержке. Велосипед вильнул, но я успел затормозить и поэтому не упал. Светка сразу подъехала ко мне.

— Что, опять башкер болит? В шкафу есть «цитромонка»…

«Башкером» сестра называла голову. Светка могла подкалывать меня, затевать ссору, отпускать обидные шуточки, но стоило мне чихнуть или каким-то другим образом выразить плохое самочувствие, как она превращалась в настоящую курицу-наседку. Однажды, когда я схватил на озере солнечный удар, она не отходила от моей кровати: клала на голову мокрое полотенце, отпаивала чаем и пыталась кормить с ложечки как маленького, а я, собрав последние силы, гордо воротил нос, прося оставить меня в покое. Я не выношу любых проявлений сочувствия: жалеют только слабых.

— Да ничего у меня не болит, — огрызнулся я, — явится твой Нестор, вокруг него будешь прыгать. Голубки хреновы…

Светка сказала, чтобы я не ворчал как старый дед, и поехала дальше. Она умела быть мудрой и часто гасила ссоры, направляя в правильное русло себя и других.

Дэн и Нестор жили в соседнем подъезде. Компанию нашу даже называли «дракошей», хотя головы было не три, а четыре. Если кто-то один отсутствовал, говорили: «Дракоша заболел», хотя, если честно, головы давно смотрели в разные стороны. Нестор увлёкся рок-музыкой, научился играть на гитаре и, как подобает рок-музыканту, отпустил волосы, за что его не раз вызывали к директору. Правда потом мой приятель участвовал в «Турнире десяти школ» и вытащил нашу школу на первое место. После этого директриса внезапно изменила своё мнение о причёске Нестора и стала называть её не «слепым подражанием Западу», а «проявлением индивидуальности» и «умением защитить своё я», и вслед за ней все учителя тоже пересмотрели приоритеты.

Кроме того Нестор начал встречаться со Светкой. Они были крепкой парой без слёз, соплей и сладеньких взглядов друг на друга, и я в глубине души желал бы в будущем породниться с приятелем, но встречаясь, они напрочь забывали обо всём, и этот счастливый пофигизм доводил меня до бешенства. В конце концов я попросил Нестора показать мне пару аккордов и тоже увлёкся гитарой. Мы играли песни Цоя и Бутусова, и у меня — хоть я этого и стыдился — даже порою возникала мысль о том, чтобы бросить стрельбу и всерьёз заняться музыкой.

Сестра открыла кран. Вода выстрелила из чёрного шланга и полилась в голышко пластиковой бутылки. Бутылки — прозрачные с белыми крышками, бежевые, похожие на груши, и маленькие ярко-зелёные — выстроились на деревянном столе. Светка не спеша завинчивала крышки, и тоненькие кольца «неделька», подаренные мной, красиво поблёскивали на её пальцах. Сестра никогда не опрокидывала бутылок, колёса её велосипеда не могли угодить в грязь, и даже воду из шланга она ухитрялась набрать, не забрызгав шорты.

Я выронил крышку. Светка подняла её, насторожённо глядя на меня. В любой другой день она сказала бы традиционное: «Меткий глаз — косые руки», но теперь промолчала. Угроза уже висела над нами, и Светка, наверное, это почувствовала. Светкина шутка насчёт меткого глаза всегда больно колола меня. Несмотря на мои регулярные пробежки по утрам, бесконечные отжимания и холостые тренировки* показатели сестры были намного выше. До финальной тренировки оставалось два дня, я входил в тройку кандидатов на «Кубок Урала», но отлично понимал, что попасть туда мне не светит, ведь нашему тренеру предстояло выбрать двух из троих. Третьим был Дэн, недавно обстрелявший меня на районных соревнованиях. Я отстал от него всего лишь на одно очко, но призового места не занял, а Дэн стал смотреть на меня как князь на челядь. Светки тогда не было в городе, она ездила на конкурс «Звезда хип-хопа». Получила всего лишь третье место, однако радовалась ужасно, и диплом с перекрещенными красными ленточками висел на стене в золочёной рамке.

Отец говорил, что стрельба обтесала меня в нужном направлении, ведь я перестал витать в облаках и научился планировать свой день. Иногда он даже шантажировал меня ею: «Что, двойку получил? Всё расскажу Виктору Пантелеевичу…»

Думаю, никто из ребят не хотел бы осрамиться перед нашим тренером Виктором Пантелеевичем, и никто из нас не смог бы описать своё к нему отношение, потому что слова, выражавшего нечто среднее между «боюсь, люблю и уважаю» нет в русском языке. На первый взгляд наш тренер страха не внушал: он очень походил на Карла Маркса, если бы тот вдруг остриг густую шевелюру, укротил бороду и для разнообразия взял в руки пневматическую винтовку. Говорил он всегда тихо, но чётко и размеренно, мы очень опасались его гнева, хотя в гневе его не видели ни разу. Стоило Виктору Пантелеевичу слегка нахмуриться, наморщив свой марксовский лоб, как даже воздух вокруг него становился напряженным и колючим, и горе тому, кто попадал под взгляд его небольших тёмных глаз. Даже упрямый Дэн, доводивший до белого каления всех учителей, понимал его с первого раза.

Назад мы ехали «дорогой Мане» — вдоль небольшого оврага. Его берега соединял ярко-зелёный мостик, будто украденный с известной картины*. Вода наполнила овраг до краёв и сделала пейзаж ещё более похожим на творение великого художника. Камыши здесь росли давно, а листья кувшинок теперь успешно заменяли лопухи, торчавшие из воды. Велосипед чуть подпрыгнул, въезжая на мостик. На минуту мне стало легко и спокойно: я вспомнил, как однажды на охоте отец рассказывал мне про французских импрессионистов.

Однако, увидев наш дом, я снова вспомнил про забытый отцом ключ и, чтобы отвлечься, стал потихоньку напевать песенку «Миди Макси», шведской музыкальной группы. Светка обрадовалась этому:

— Сань, как ты думаешь, мне сегодня подарят их кассету?

Похоже, моё молчание стало угнетать её, и она уцепилась за первую возможность его нарушить.

— Нестор подарит, — буркнул я.

Я соскочил с велосипеда, влез на забор и легко спрыгнул на траву. Земля быстро высохла, и пестрые хамоватые дрозды, слегка присмиревшие во время дождя, снова пронзительно щебетали. Они буквально оккупировали наш сад: свили гнездо на груше и лупили нас крыльями, если мы подходили к ней слишком близко. Иногда обнаглевшие птички залетали в теплицу и даже гадили на крыльце.

Светка с недоумением смотрела, как я открываю перед ней калитку.

— Ого… Что-то ты сегодня как-то странно джентльменишься.

— Света, — вкрадчиво ответил я, — ребята придут через два часа. Занимайся салатами, а бочки я сам наполню. И огурцы в теплице полью. Мама обрадуется.

Сестра пожала плечами и ушла в дом. В тот день я действительно вёл себя странно: сам проявлял инициативу и бранился весьма вяло. Обычно наши разговоры балансировали на грани ссоры и дружеской перепалки, поэтому всегда было неясно: шутим мы или ссоримся.

Я опустил шланг в бочку и открыл кран. Мы успели к подаче воды, а по-другому и быть не могло: Светка всегда точно рассчитывала время. Она никогда не спешила и, наверное, поэтому успевала везде. Если её спрашивали: «Тебе не пора на репетицию?», она поднимала голову от тетради и тихо отвечала: «На дорогу тридцать минут, ещё три в запасе». Пока бочка наполняется, можно успеть полить огурцы. Я составил лейки рядком и помчался к крану — убавить напор. Чуть зазеваешься — вода польётся через край. Я был рад: беготня туда-сюда отвлекала меня от навязчивой мысли, вертевшейся в голове. Совесть грызла меня за поступок, которого я ещё не совершил.

Войдя в теплицу, я шугнул наглых дроздов. Земля жадно пила воду, из-за листьев будто зелёные крокодильчики, выглядывали крепенькие, пупырчатые огурцы. Я знал, мама скажет: «Молодцы вы у меня!», как всегда похвалив обоих сразу. Нас воспринимали отдельно лишь тогда, когда Светка оказывалась впереди, а если кто-то из нас шалил или получал «двойку» мама восклицала: «Вы меня без ножа режете!». Быть может, если бы она хоть раз сказала: «Ты режешь меня без ножа» я нарочно бы провинился, желая хоть раз отклеиться от навязчивого «вы».

За проволочной оградкой дядя Толя, уже успевший вернуться, укрощал взбесившийся шланг. Тот выпал-таки из бочки и скакал по грядкам как полоумная кобра, заливая кусты смородины. Я надеялся, что сосед останется ночевать, ведь он уже съездил в город, и тогда у меня не хватит решимости, чтобы осуществить свою сумасшедшую затею. Демонстрируя чудеса красноречия, дядя Толя ослабил напор, и шланг смирно лёг на траву.

— Эй-ей! Не зевай! — крикнула Светка.

Последняя лейка уже переполнилась, и вода текла между грядок с клубникой мутными ручейками.

— Учи учёного, — буркнул я.

Сетра раскладывала на тарелках мозаику из колбасы и круглых яичных долек. Я знал, что Светка рада моей помощи: ей не хотелось снова переодеваться в садовый сарафан, ведь она уже облачилась в наряд именинницы: кислотную футболку и модные шорты с весьма богатой историей. Сквозь шум воды послышалось ворчание заводимого мотора. Мои надежды улетучились, вместе с прощальной струёй газа, оставленной соседским жигули. Дядя Толя уехал и, судя по всему, надолго.

Я вдруг почему-то вспомнил наши детские шалости. Зачинщиком всегда был Дэн, мы активно его поддерживали, и лишь Светка гордо бездействовала. Если искусно сложить тетрадный лист, получится кругленький бумажный сосуд — бомбочка. Мы наполняли бомбочки водой и с энтузиазмом обстреливали прохожих. Светка же крутила пальцем у виска и делала это настолько убедительно, что нам тут же становилось морально неуютно, и бомбёжка прекращалась. Если мы звонили по первому попавшему номеру и спрашивали: «Это зоопарк? Нет? Тогда почему мартышка у телефона?» сестра с задумчивым видом говорила: «Денис, ты помнишь, что говорит твоя бабуся? Когда Бог раздавал ум, ты как всегда опоздал». Дэн слегка побаивался бабусю, поэтому тут же вспоминал про свой кинопроектор: Светка раздавала всем бутерброды со сгущёнкой, мы прикалывали булавками к ковру белую простыню и усаживались смотреть «Ну, погоди!» в сотый раз.

И мне до одури захотелось подойти к Светке и выложить ей мою идею как на духу. Пусть отругает меня, покрутит пальцем у виска, пусть даже обзовёт «идиотом». И я как в детстве её послушаюсь. Непременно послушаюсь.