Пятеро по лавкам или От судьбы не убежишь

— Ну ёшки-матрёшки, угораздило же меня, — думала Ядвига, судорожно ища, куда бы ей спрятаться. — Нет, ну кто просил-то кричать Кощею, что я, вот, в отличие от Василисы, за него замуж сама пошла! Какой бес только за язык дёрнул.

Девушка подняла шкуру и попыталась забраться под кровать. Но вот незадача — крутые бёдра мешали заползти поглубже под лежбище хозяина замка. И зачем она только приглашение приняла? Кто звал-то?! Нет, ну звал, конечно, хозяин, но зачем она сюда пошла?! Зачем рот открывала?!

За спиной заскрипела дверь, и девушка поспешно вскочила, запутавшись в толстой меховой накидке, споткнулась о резную каменную лавочку и, потеряв равновесие, со всей дури приложилась головой об острый угол гранитного подоконника.

— Ну вот и всё, — только и успела подумать Ядвига, прежде чем мир заволокло чернотой.

И вот, паря в этой самой черноте, девушка вспоминала, как всё началось. Ну а что ещё делать, пока летишь то ли в Навь, то ли в Пекло? Но скорее всего, её приютом станет последнее: она ж почитай уже как десять годков почти что ягиня, ученица самой Ягнины, самой злобной ведуньи в Берендеево.

Родительница отдала младшую девку в лес, так как кормить лишний рот было совсем нечем, а избавляться, как делали многие бабы, совесть не позволяла. Не того складу была её мать. Вот и росла девка среди елей да кикимор. С лешим дружбу водила, сказки лесовичка слушала да радовалась, что таких, как она, замуж не берут. Не хотелось ей, как матери потом, думать, куда детей девать, тех, которые лишь каши просят. Претило ей такое. А потому и решила для себя, что жить станет бобылицей, хоть и душа девичья любви хотела. Иногда вечерами думалось ей, что вот бы жить так, чтобы еды всем вдоволь хватало, но нет, где ж такому случиться. То мор нападёт на скотину, то зима долгая, Карачун никак не уходит, вот и не хватает запасов на всех. Как тут осудишь баб? Но осуждала. Это ж как можно свою-то кровиночку в лес отдать, али чего похуже сотворить. Но для себя твёрдо решила: ей такого не надо.

А тут Васька, которая Премудрая, а на деле ж дура дурой, просто как завернёт чего — что её никто не понимает, а признаться боязно, вот и говорят, мол, мудрости несёт. Ага, околесицу она несёт, и ничего более! Так вот, эта самая Васька потащила её с собой на пир к Кощею. А её наставница и не против: мол, волхв из него знатный, глядишь, и тебя чему обучить сможет.

А тот, чтоб ему пусто стало да чуры его на болото снесли, возьми да устрой сватовство к Василисе. А та, видите ли, за Черномора замуж собралась, ну и отказалась. Ох и разгневался Кощей.

Ядвига же, чтобы спасти, значит, ситуацию, вышла вперёд, поклонилась. Оглядела статную фигуру мужчины лет эдак двадцати и ляпнула, что в голову её пустую пришло: что она-то, мол, будь бы чуток постарше, обязательно бы замуж за него и вышла, но уж простите, годочками не вышла.

А тот возьми да ляпни в ответ, что он подождёт, ежели она согласная. Перепугалась тогда ягиня молодая да давай лепетать, что это, дескать, к слову, ничего такого и не думала, части такой недостойна. В общем, обозлила ещё больше волхва. Тот пригрозил её в мышь обратить да как кинется — ну она и удрала от него. Ну как удрала? Вон, летит теперь в Пекло.

Девушка вздохнула, коря себя за слишком уж длинный болтливый язык. Молчала бы коли — так уже на следующий год, на Топком болоте избу бы себе поставила, ходили б к ней люди из деревень, дары носили. А она бы деток перепекала да хвори разные лечила, а ещё б на краду провожала, в мир Нави. И жила б ни в чём не нуждаясь. Услуги ягинь хорошо ценят: всегда и маслица свежего найдут, и молочка парного, и даже мяса какого кусок занесут с медком диким али домашним.

Да что теперь о том думать? Видать, судьба её — скитаться злобным духом по Пеклу. Или таскать смолу, Чернобогу дворец его строить. Говорят, ох и лютые у него бесы, так и норовят кнутом стегануть. Вот и где тут справедливость?! Всю жизнь людям помогает, а тебя потом кнутом бесы стегать станут!

А ну как всё же в Навь попадёт? Ведь ягиней-то стать не успела. Тогда и с бабушкой снова повидается, и с Мирославушкой — то сестра её старшая, что за год до того, как мать её в лес отдала, в проруби потонула. А может, и не повидается: а вдруг та русалкой стала?

Хотя Ядвига не видела сестрицы среди озёрных девок, коих немало выходило на берег на Купалу.

От всех этих тревожных мыслей она и сама не заметила, как задремала. Но вот разбудил её странный звук, будто бы мышь пищит, тоненько так, «пик-пик», но странно как-то, будто неживая та мышь вовсе.

Назойливый звук выводил из себя.

Ей очень хотелось спать. Но это пищание…

— Да что ж за напасть-то такая! — мелькнула раздражённая мысль, что заставила Ядвигу попытаться открыть глаза. Которые тут же резанул яркий белый свет, от которого девушка тут же прикрылась рукой, но вот тепла не почуяла. Это что ж выходит-то?! Холодно, так что ли, в Нави, а солнышко тогда откуда такое?!

— Всё белое… Разве так умирают? А как — я что ж, знаю что ли? Наверное, так? Ёшки-матрёшки! Спряталась, называется.

Сквозь шум в голове и назойливое «пик» до её сознания начали доходить обрывки фраз.

Незнакомый мужской голос объяснял кому-то, что она уже второй день без сознания, что это чревато последствиями, потому что травма головы, особенно такой степени тяжести, — это плохо, тем более она уже два раза испытала клиническую смерть. Слова были уж больно непонятные, но самым страшным было другое: то, что знала она эти слова и что они значат. Откуда только такие знания в её голове взялись-то?! На заговоры не похоже, на говор деревенский — тоже. Что тогда это такое?

Собрав остатки сил, Ядвига вновь попыталась открыть глаза. Всё тело ныло, в ушах шумело, но нужно было разобраться, куда она попала и что вообще происходит.

Оглядевшись, заметила вокруг себя белые стены, словно всё слюдой выложенные. В голове мелькнуло слово — плитка, фаянсовая. Так, а это ещё что за зверь диковинный? Девушка прищурилась и посмотрела на белое чудище, стоящее на одной ноге, с длинным серым носом. На цаплю похож, подумала она и «вспомнила», что это раковина, лицо мыть. От всего этого стало ещё страшнее, чем если бы она попала в Пекло. Прямо перед ней стоял человек в длинной белой сорочке. Ну хоть что-то привычное: видать, и правда померла, а это один из чуров, в рубахе обрядовой. Она точно знала, что это мужчина. Причём хорошо ей знакомый.

Второго, который говорит диковинные слова, она не знала, но знала, что он врач — это как ведун, но умнее. Нешто кто умнее ведуна быть может? — вдруг подумалось ей. Это как так?! И тут её заметили.

— Очнулась?! Яночка! — стоявший спиной мужчина, внешности, надо сказать, приятной, кинулся к ней, а Ядвига… Ядвига судорожно всхлипнула и закрылась от него руками. Перед глазами начали мелькать сцены, где этот вот красавчик писаный лупит её чем ни попадя.

От картинок в голове стало тошно, словно от пропавшей похлёбки. Ядвига, обхватив голову руками, застонала. Её голова гудела, как улей, а обрывки из чужой жизни давили на сердце:

Вот её обнимают мама с папой — мелькнула мысль, отчего в груди сжало, как тисками. Больно-то как. Вот она у каменных портретов их стоит, земля сырая, кругом цветы. Но не живые, будто бы из бересты что ли сделанные. Зачем — непонятно. Вот она за столом сидит, прям как у Ягнины в её тёмной избе. Рядом этот сокол ясный, за руку держит. Смотрит на неё, как на чудо света. Потом пир богатый, а она вся в белом от чего-то. Вроде ж на краду никого не ложат, с чего бы тогда? Хоронить собрались, что ль, заживо её саму? Да нет, все радостные, поздравляют, кричат — горько. Ох, и правда горького-то как, как после лекарств Ягнины. И тут, как берёзой придавило: вот этот, ясный сокол, злющий будто незнамо кто, избивает её. Вот он же, но уже улыбается, на каком-то пышном пиру, обнимает за плечи других, таких же важных, мужей. Вспышки, что бьют по глазам. А он радуется. Когда бил — не радовался. Злой был, аки тать.

Да ещё и детей у неё целых пятеро, мал мала меньше. Ёшкин кот, куда столько-то? Пятеро ртов, которые нужно кормить.

Варианта у неё было, по сути, два. Либо это самое Пекло, такое хитрое и изощрённое, где мучают вот такими вот видениями. Либо… Либо она угодила в чужой мир, в чужое тело. Слыхала она о таком от бабки, что её учила, но раньше не верила.

От этой мысли стало как-то совсем тошно. В своём-то мире всё понятно: леший, кикиморы, водяницы — жёны водяного, мавки да другая нечисть, люди, что её боятся да сторонятся, всё по своим местам. А тут? Тут всё неживым казалось, болезным. Да и сама-то она чувствовала себя не лучше. Всё тело болело, и от каждого движения боль усиливалась. Но видать и правда угораздило её попасть в не своё тело, да в чуждый ей мир.

«А где ж моя-то сила? — вдруг вспомнила она пытаясь ощутить отголоски магии. — Подлечить бы спинку да голову свою дурную!»

И тут же, будто чужой, тихий шепоток прокрался в самую глубь сознания:

«Молчи. Ни слова про это. Ни-че-го никому не говори. Нельзя!».

Ядвига внутренне сжалась. Кто шепчет-то ей? Дух этой женщины — ей наконец удалось вспомнить, ну или понять, чьё тело она заняла, — али ещё кто?

Спешить не нужно. Надо было понять, что и откуда корни берёт в этом деле.

— Яночка, родная, ты меня узнаёшь? — обратился к ней сокол с душой татя, и голос у него был медовый, вкрадчивый. Вот же дрянь какая, подумалось девушке: чуть жонку на краду не согнал, а впрочем, как не согнал? Не её душа в этом теле, а теперь ластится, что твой кот.

Ядвига осторожно убрала руки от лица, с опаской глядя на супостата. Но в его глазах, несмотря на сладость речей, как заметила ведунья, пробежала холодная, опасная искра.

— Доктор, посмотрите, она вроде пришла в себя. Но почему она молчит?

Тот самый ведун, доктор, как назвал его сокол, наклонился, посветил ей в глаза каким-то маленьким солнышком. Ё-моё, да что за напасть такая! Девушка зажмурилась и застонала — от яркого света тут же заболела голова.

— Константин Сергеевич, — тихо сказал врач, отведя его чуть в сторону, к окну. — Нужно будет провести тесты. Убедиться, что разум не пострадал.

Константин значит. Ну и имечко, почти что Кощей. Это что ж выходит — из огня да в полымя?!

Злыдень кивнул. Он подошёл к койке и снова взял её руку. Ядвига не стала её отдёргивать, только медленно открыла глаза, с трудом сфокусировав на нём взгляд.

— Яна, солнышко, как ты себя чувствуешь? — спросил мужчина, гладя её пальцы.

В горле будто напихали колючек. Всё пересохло и кололо. Но девушка всё же ответила:

— Голова болит, будто чем стукнули, — прошептала она в ответ. — Где я? Что это за место?

— В больнице, родная. Ты упала, помнишь? На лестнице.

Лестница? — в голове Ядвиги мелькнул образ крутой каменной лестницы в замке Кощея, по которой она убегала от того.

Но она промолчала, только смотрела на него пустым, непонимающим взглядом.

«Падение, говоришь? А мне чудится, что не сама я падала…»

— А ты кто? — наконец нашлась что сказать, и голос её дрогнул от страха. Она видела, как у Константина в глазах что-то мелькнуло, похожее на издёвку.

— Я твой муж, Костя. Константин Сергеевич Дубилин, — сказал он медленно, как говорят с ребёнком. — Мы живём вместе. Яна, ты же меня узнаёшь? — настаивал тот, беря её руку. Ладонь у него была сухой и тёплой.

Муж. Костя. Звучит как «кости». Вот тебе и Кощей, только без замка и сокровищ, зато с тяжёлыми кулаками. Да и фамилия ему подходит. Ягиня вспомнила, что третье имя, названное мужем, тут называют именно так.

— У нас и детки есть, ты ведь их помнишь? — продолжил Кощей местного розлива.

При слове «дети» в её сознании снова мелькнули смутные, испуганные личики. Но хоть не семеро по лавкам. Всего пять. И то, двое постарше — должны сами управляться за собой. Два одинаковых личика с серыми, как туман, глазами смотрели на неё с любовью. И пятый, совсем малыш.

Но она лишь слабо помотала головой, и от этого движения боль пронзила виски.

— Дети? Зачем так много-то их… — невольно сорвалось с губ.

Костя замер, а врач у койки слегка приподнял бровь, быстро глянул на Ядвигу и вернулся к чёрной коробочке, по которой водил палкой.

Планшет. Мелькнуло в голове. Ещё б знать, что это и зачем надо. На тарелочку с яблочком похоже, судя по воспоминаниям, но не такое, другое. Нужно будет освоить, решила ягиня для себя.

— Что? — не понял Костя.

— Ну как что, зачем их, спрашиваю, столько? — продолжила Ядвига, глядя куда-то поверх него с искренней тоской. Она думала о своей матери, о голодных зимах. — Матушка Зима долгая может быть, а ежели Карачун уходить не захочет, а если мор нападёт? Жалко… Как же их кормить-то пятерых?

«Молчи, глупая! — в голове опять пискнул чей-то голос. — Ты говоришь как пришибленная! В дурку же отправят!»

Ядвига оборвала себя на полуслове.

Что такое «дурка», она точно не знала, но чувствовала, что это что-то нехорошее. Поняла потому, что сжалось всё нутро. Место хуже лешего болота. Туда, видать, тех, кто «бредит», и уносят. Нельзя, так нельзя. Сделаем вид, что это помрачение, от падения.

— Дмитрий Васильевич, что за бред она несёт? — Константин покосился на врача.

Она посмотрела на мужа с ужасом.

«Ох, в эту дурку сейчас отправит, как пить дать отправит!»

— А ты? Муж, говоришь, мне? И часто ты меня уму-разуму кулаками учишь? — вырвалось у неё. — Нравится баб лупить, да?

Она сама не ожидала, что скажет это вслух.

Лицо Кости на миг стало каменным. Он быстро отпустил её руку.

— Ты что несёшь, Яна? Совсем… — голос его стал резким, но он тут же взял себя в руки, превратившись в любящего супруга. — Доктор, вы видите? Она бредит.

Врач подошёл ближе.

— Яна, кто кого лупит? Вы что-то вспомнили?

Ядвига сжалась, прикрыв глаза свободной рукой.

— Не знаю. Мне казаться стало, что я это вовсе и не я, а ведьма какая-то. Будто другую жизнь свою, прошлую, видела.

Она украдкой взглянула на Костю. Он стоял, бледный как поганка, и пытался сохранять спокойствие.

Врач обменялся с ним долгим взглядом и наклонился к Ядвиге.

— Яна, слушайте меня внимательно. Вы упали с лестницы. У вас серьёзная травма головы. Иногда мозг, чтобы защититься, создаёт ложные воспоминания — конфабуляции. Он смешивает реальность с вымыслом, с тем, что вы, возможно, читали или слышали. Вам сейчас нельзя верить всему, что приходит в голову. Понятно?

— Конфбля… что? — медленно опуская руку, она посмотрела сперва на врача, потом на Костю. Слова-то какие, заговоры Ягнины и те проще. Напустили туману, словно болотные кикиморы. Понапридумали. Вымысел? Агась, на этом и порешим.

— Константин Сергеевич, ситуация, как я и предполагал, — заговорил врач тихо, но так, что Ядвига услышала. — Черепно-мозговая травма. Частичная ретроградная амнезия с элементами конфабуляции… Проще говоря, память подводит, замещает реальные события вымышленными.

— Значит, ей кажется, что она помнит то, чего не было?

— Да!

— Как это — ничего не было? — тихо спросила она, кивнув в сторону Кости.

— Конечно, не было, дурочка, — быстро, почти с нежностью сказал Костя, но в его голосе прозвучала настороженность. — Я же тебя люблю. Мы семья.

— Голова болит, можно я отдохну? — выдавила она хрипло. — Ничего не помню.

— Вот видите! — воскликнул Костя, обращаясь к врачу, но взгляд, обращённый на Ядвигу, стал жёстче. — У тебя сейчас просто бред какой-то в голове. После падения, наверное. Ударилась же, бедняжка.

Врач, она таки запомнила это слово, взглянул на неё поверх очков.

— Яна, вам нужно успокоиться. Это временно. Память будет возвращаться обрывками, может, не вся сразу. Главное — не пугаться.

«Легко тебе говорить, не пугаться, — думала Ядвига, устало глядя в белый потолок. — У меня в голове кавардак. А этот… Костя. Кощей. Один на другого похож. От одного, видать, сбежала, к другому в лапы угодила».

Костя погладил её по руке, и по спине пробежали мурашки.

— Ничего, родная, я рядом. Всё наладится.

«Наладится, — горько усмехнулась она про себя. — Как же».

Она закрыла глаза. Нужно было время. Чтобы разобраться в этом странном мире, где нельзя говорить, что думаешь, и показывать магию. И чтобы понять, что делать с этим Кощеем, что зовётся Костей.

— Ладно… — вздохнула она, откидываясь на подушку. — Голова гудит, будто улей в ней. Ничего не соображаю.

Врач удовлетворительно кивнул.

— Это нормально. Главное сейчас для вас — это покой. И не пытайтесь насильно что-то вспоминать. Всё вернётся постепенно.

Ядвига не ответила. Муж, похлопав её по руке, вышел следом за врачом.

Ягиня осталась одна.

Ишь ты чего придумал, ну прохиндей. «Ты бредишь, ты больна, ничего этого не было».

Но она-то знала правду своих видений.

«Ну что ж, Кощей мой новый, — подумала она. — Выкуси. Я не твоя Яночка. Я — Ядвига, ягиня и ворожея, я тебе покажу ещё, как это баб лупцевать!»

Она вскинула резко голову, и где-то в шее послышался щелчок, от чего потемнело всё в глазах.

«Ёшки-матрёшки, что ж за напасть-то такая…»