Пятно на репутации его светлости

Первое, что возвращается ко мне — боль. Тяжелая, пульсирующая, она гнездится где-то в затылке и отдает в висках.

Второе — запах. Мокрой древесины и еще чего-то неуловимо чужого. Дыма?

Затем — холод. Он противно заползает за шиворот, заставляя кожу покрываться мурашками.

Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что лежу на чем-то твердом, шершавом и очень неудобном. Похоже на… деревянные ступени?

С трудом разлепляю веки. Мир плывет, качается и никак не хочет обретать четкость. Надо мной нависает резной козырек крыльца, по краям с него свисают хорошие такие, большие сосульки. Но только по краям, а в середине козырька пусто. Зато рядом со мной валяются ледяные осколки и куски слежавшегося снега. И Шерлока вызывать не надо, чтобы понять, что произошло. Похоже, на меня упала целая глыба снега с крыши, вместе с сосульками, и неплохо так ударила по голове.

Я пытаюсь сесть, опираясь на руки. Ладони утопают в снежной крошке, обжигая холодом. И тут я смотрю на свои руки. И сердце пропускает удар, проваливается куда-то в ледяную пустоту.

Это не мои руки.

Тонкие, белые, с длинными, холеными пальцами, а на безымянном тонко поблескивает золотое колечко с каким-то камешком. Притом, что я не замужем, а парень ушел, упрекнув, что я совсем с ума сошла со своей творческой, но бесконечной работой.

Это точно не мои руки. Мои были другими — с коротко остриженными ногтями, всегда обкусанными в нервные периоды работы над очередным проектом, с вечными следами масляной краски и мозолью от кисти на указательном пальце. А это... это руки той, что никогда не мыла посуду без перчаток и даже не таскала тяжелых пакетов из продуктового.

Голова идет кругом. Мысли путаются, натыкаются друг на друга, как слепые котята, и рассыпаются, не успев оформиться. Где я? Как я здесь оказалась? Последнее, что я помню — свою мастерскую, затхлый запах старого масла и растворителя, недописанный натюрморт с тарелкой блинов и старой, еще прабабкиной сковородой, и чувство дикой, выматывающей усталости. А теперь — этот снег, это крыльцо, эти... чужие руки.

— Настя!

Резкий, низкий голос врезается в тишину, как удар хлыста. Я вздрагиваю, вжимая голову в плечи, и поднимаю взгляд.

Дверь надо мной распахнута настежь. На пороге стоит мужчина, на вид лет сорока. Высокий, широкоплечий, в добротном темном сюртуке, из-под которого виднеется жилет с золотой цепочкой часов. Его лицо, обрамленное окладистой черной бородой с проседью, сурово и непроницаемо. Глаза темные, колючие, они буравят меня с такой ледяной злостью, что становится физически холоднее, чем от зимнего ветра.

— Долго ты будешь тут лежать? — голос у него низкий, грудной, с хрипотцой, но в нем нет ни капли беспокойства. Только раздражение и презрение. — Позорище на мою голову. Вставай.

Я открываю рот, пытаясь выдавить из себя хоть слово, спросить, кто он, где я, что происходит. Но язык будто прилип к небу. Из горла вырывается только сиплый, сдавленный хрип.

— Чего молчишь-то? Язык проглотила? — мужчина делает шаг вперед, и теперь я вижу его целиком. Он огромен, и мне непроизвольно хочется сжаться в комок. — Или совесть, наконец, проснулась, как с крыльца слетела?

Он не протягивает мне руку. Даже не делает попытки помочь подняться. Просто стоит надо мной, как скала. В нос ударяет запах табака, исходящий от мужчины и… вкусный аромат выпечки, что готовится в доме. Невольно перевожу взгляд на полуоткрытую дверь, сглатываю слюну. Блины жарят, что ли?

— Ты сама свой выбор сделала, Настя, — говорит мужчина сурово, но мне мерещится примесь сожаления в этих словах. — Я тебя не неволил. Женихов купеческих, солидных, при деньгах, вокруг тебя вилось — тьма. Так нет, подай ей графа! Дворянина! Штаны кружевные!

Он сплевывает в сторону, и этот жест полон такой уничижительной брезгливости, что меня передергивает.

— Думала, за титул спрячешься? — он кривит губы в усмешке, нехорошей, злой. — Ну так и беги теперь. Что приползла? Что глазами хлопаешь?

«Денег не дам». Я слышу эти слова в его интонациях, хоть он вслух это и не произносит. Я смотрю на его богатый сюртук, на массивный перстень на пальце, на холеные руки. Пальцы на правой испачканы в чем-то жирном. Ну точно блины ел!

Так. Предположим, я не чокнулась и все происходящее реальность. Этого мужика я не знаю, но он ведет себя так, будто он… мой отец? Или опекун. Кто-то в этом роде.

И он меня по-ходу выгнал.

Какой чудной сон.

— Я приданое за тебя отдал, и хватит, — подтверждает он мои мысли о деньгах, будто прочитав их. — Солидное приданое, так что иди теперь, к мужу своему, и не хнычь. Сама выбрала, тебе и жить.

Даже если бы я очень хотела куда-то пойти, есть одна проблема.

— Я... я не могу... — наконец выдавливаю я, и голос звучит жалко, тонко и кажется чужим. Да нет, не кажется, не мой это голос. — Голова... мне плохо...

— Плохо ей, — передразнивает он. — А мне каково, думала? Дочь-дура, которая променяла отцовский дом на дворянина. Думаешь, не слышал я, чего говорят о них? Думаешь, не ведаю, что его меньшой все деньги прожигает? Говорил тебе, так нет, голосила тут как резаная, а теперь вона что! На пороге валяется, соседей смешит! Вон, Вересаевы из ателье уже, небось, в окна глядят, языками чешут.

Он кивает куда-то в сторону, но я не рискую шевелиться.

— Вставай, кому говорю! — рявкает он так, что я вздрагиваю и непроизвольно вжимаю голову в плечи. — И чтоб духу твоего здесь больше не было! Ты для меня теперь — чужая. Умываю руки.

Он резко разворачивается, и полы его сюртука хлещут по воздуху. Дверь с тяжелым стуком захлопывается, оставляя меня одну на ступеньках в снегу.

Да уж. Несите кубок отца года.

Осознав, что помощи ждать неоткуда, я медленно сажусь и осматриваюсь.

Снег все еще падает с неба, медленно кружась в каком-то своем, равнодушном ко мне танце. Голова тоже кружится, меня колотит крупной дрожью то ли от холода, то ли от шока. Я смотрю на закрытую дверь деревянного, но большого дома, потом нахожу вывеску упомянутого фотоателье, перевожу взгляд на чужое золотое кольцо на своем пальце.

Чертовщина какая-то.

Медленно, цепляясь за перила дрожащими, непослушными пальцами, я поднимаюсь на ноги. Мир все еще качается, перед глазами плывут белые пятна. Я делаю шаг вниз. Потом еще один. Снег хрустит под ногами, и я зачем-то смотрю вниз. На мне длинное темное пальто с меховым воротником, тяжелое, непривычное. На ногах — высокие ботиночки на шнуровке. Ни сумочки, ни телефона, ни ключей.

Я поднимаю голову и оглядываюсь. Вокруг — занесенная снегом улица, вдоль которой тянутся деревянные дома с резными наличниками, и только кое-где виднеются каменные, но тоже красивые. Вдалеке виднеются купола церкви, позолоченные кресты тускло поблескивают сквозь снежную пелену. Тишина, только где-то скрипят полозья на снегу.

И этот незнакомый запах... запах дыма из печных труб, лошадей, слабый запах свежего хлеба, доносящийся издалека. И ни намека на выхлопные газы автомобилей, к которым я давно привыкла. Я в какой-то большой деревне? Да нет, даже там были бы машины…

Повернув голову, вижу свое отражение в витрине злополучного фотоателье.

Меня накрывает ледяной волной осознания, более холодной, чем пробирающий насквозь ветер в феврале: я не дома. И даже не в двадцать первом веке. Я в теле девушки, которую только что выгнал из дому собственный отец за то, что она вышла замуж за почти разорившегося (если верить отцу) дворянина.

Что мне делать? Куда идти? Возвращаться в этот дом нельзя: дверь заперта, да и «отец года», судя по всему, не шутил. Оставаться на улице — замерзнуть насмерть.

Как найти дом своего мужа, если ты даже имени его не знаешь?

«Константин Дмитриевич Градов», — тут же возникает в голове.

Вздрагиваю и замираю. Как странно.

Я совершенно точно не знаю никаких Константинов Дмитриевичей, но чужая память подсказывает, что это мой муж.

Ладненько. А где этот Константин живет?

На этот вопрос в голове возникает образ перекати-поля, пересекающего пустыню.

Потрясающе.

Ветер завывает в трубах, закручивая снежные вихри. Город живет своей жизнью, где-то лают собаки, скрипят ворота, но для меня этот мир чужд и враждебен.

— Господи, — шепчу я в пустоту, и голос срывается. — И что мне теперь делать?