Пятое место

Ночные поезда пахнут одинаково: чайной заваркой из стакана с подстаканником, горячим металлом титана и чужими куртками, которые сушатся на крючках. Этот запах въедается в форму так, что дома его тоже чувствуешь — особенно ночью.

Я работал на коротком плече. Не те рейсы, где люди успевают познакомиться, поссориться и помириться между станциями, а обычный маршрут “туда-обратно”. Постоянники, вахтовики, студенты, бабушки с сумками — лица меняются, типажи остаются.

Самое опасное в такой работе — привыкнуть. Когда привык, перестаёшь замечать детали. А детали в поезде — это единственное, что иногда держит тебя живым и не даёт перегореть.

В ту ночь всё было, как всегда.

Посадка, проверка билетов и паспортов, привычное: “А точно на 23-е?”, “А нижнее не поменяетесь?”, “А чай можно?”. Я шёл по вагону с посадочной ведомостью — обычной бумажкой, где по каждому купе четыре фамилии и номера мест. Ставил галочки: проверено, совпало, поехали.

Техническая стоянка была через сорок минут. Не станция, не платформа, не “таинственное место”, а просто перегон, где по регламенту надо встать на минуту: что-то проверить, что-то отметить, кому-то там по рации сказать “норма”. Пассажиры эту минуту почти не замечают. Поезд дёрнется — и дальше катит, как будто ничего.

Мы встали. Минуту постояли. Поехали.

Я вернулся к ведомости — и заметил, что лист в кармане почему-то стал плотнее. Как будто туда кто-то подложил ещё одну бумажку.

Достал. Развернул.

В купе №6 у меня было: места 21, 22, 23, 24. Четыре строчки. Четыре фамилии. Я их помнил, потому что мужчина на 21-м сразу начал торговаться за чай “подешевле”, а девочка на 24-м попросила “можно дверь не хлопать, у меня голова”.

И вдруг пятая строка.

Сетка таблицы та же. Шрифт тот же. Печать та же, даже линия чуть смазана ровно так же, как на остальных местах — как бывает на этих ведомостях, когда их печатают пачками.

Место 25.

Я моргнул. Потом ещё раз. Место 25 в купейном купе — это ерунда. В вагоне места идут по порядку, да, но в купе их четыре. И если бы там было 25-е, оно было бы в следующем купе по вагону, а не в шестом.

Я машинально поискал глазами, не перепутал ли я строчку. Нет. Купе №6. Ровно под ним — места 21-24. И сразу — 25.

И напротив этого “25” уже стояла галочка.

Моя. Я ставлю их одинаково: наклон вправо, коротко. Привычка. Свою галочку я узнаю без вопросов.

Я остановился посреди коридора. Поезд стучал, люди спали, титан шипел вдалеке, а у меня в руках была бумага, которая утверждала, что я проверил то, чего не существует.

Первое желание — сделать вид, что не заметил. Второе — пойти перепроверить.

Я вспомнил фразу старшего проводника, которую слышал ещё стажёром: “Не пересчитывай вслух. В поезде лучше вообще лишний раз не пересчитывать”. Тогда я подумал, что это просто лень пенсионера. Но сейчас это суеверие выглядело разумнее, чем моя ведомость.

Я всё равно пошёл к купе №6.

Дверь была прикрыта. Я постучал, приоткрыл.

Внутри — обычная ночная картина: двое спят на нижних, один на верхней, девочка на 24-м сидит, уткнувшись в телефон, подсветка режет лицо. Четыре человека. Четыре места. Всё нормально.

Я уже собирался закрыть дверь — и взгляд зацепился за верхнюю багажную полку над дверью. Ту самую, куда кладут сумки и свёрнутые куртки. Нормальная полка. Железная, с решёткой.

На ней лежал плед.

Аккуратно сложенный, как в гостинице. И не наш — не вагонный. Вагонные пледы обычно серые и унылые, с этикетками и чужими катышками. Этот был тёмный, почти новый.

Я поднял руку, коснулся пальцами.

Плед был сухой, но холодный. Не “немного прохладный”, а прям холодный, как будто его только что принесли с улицы.

— Чей плед? — спросил я негромко.

Девочка на 24-м даже не подняла голову.

— Ну ваш, наверное, — сказала она так, как говорят, когда хочется, чтобы от тебя отстали. — Тут всегда пледы.

— Он не наш, — сказал я.

Женщина на 22-м приоткрыла один глаз, посмотрела на меня как на врага и буркнула:

— Уберите тогда. Не мешайте.

Я мог бы убрать. Реально мог. Положить в служебное отделение, отнести начальнику поезда, как положено, к забытым вещам.

Но я почему-то этого не сделал.

Потому что, если убрать плед, придётся признать, что он появился. А если признать плед — придётся признать пятую строку. А пятую строку мне как-то не хотелось признавать.

Я тихо прикрыл дверь и ушёл.

До следующей станции всё тянулось вязко. Я пытался работать: разносил чай, отвечал на вопросы, ругался с мужиком, который хотел курить в тамбуре. Делал всё как обычно — и всё время чувствовал ведомость в кармане, как лишний вес.

На узловой станции, где начальник поезда обычно пробегает по вагону и смотрит бумаги, он остановил меня.

— Дай ведомость.

Я протянул. Он листнул, нахмурился ровно на секунду — и я понял: он увидел.

— Это что? — спросил он тихо, ткнув пальцем в “место 25”.

— Не знаю, — честно сказал я. — Появилось после стоянки.

Он посмотрел не на бумагу. На меня.

— В каком купе?

— Шестое.

Он помолчал, потом сказал ровно тем тоном, каким говорят про сломанный кран: без эмоций.

— Туда лишний раз не лезь. И не читай вслух.

— Почему?

— Потому что так проще… доехать, — сказал он и вернул мне ведомость. — И ещё. Если увидишь, что “пятое место” требует отметки — ставь.

— Что значит “требует”?

Он сделал вид, что не слышит вопроса, и пошёл дальше.

Вот так и живём. Вроде бы разговор ни о чём, а руки потом не отогреешь.

Ночью мы снова прошли тот перегон. Техническая стоянка. Минуту постояли. Поехали.

Я не доставал ведомость. Но она всё равно была там, в кармане, и я чувствовал её, как занозу.

Через минут десять я не выдержал, достал.

Пятая строка была на месте.

И фамилия в ней изменилась.

Там стояло имя, которое я сначала не понял.

Фамилия была похожа на мою. На одну букву. Такое бывает: “Ерёмин” и “Еремин”. Мелочь. Только я не Ерёмин и не Еремин. Я — другой.

А дальше — дата рождения.

Моя.

Я сжал лист так, что он смялся. Потом разжал. Бумага расправилась, будто не хотела мяться.

Я пошёл к купе №6 снова.

В купе спали те же четверо. Тот же мужик на 21-м, женщина на 22-м, парень на 23-м, девочка на 24-м. Я видел их лица в свете коридорной лампы. Они были настоящие. Они были здесь.

А плед на багажной полке — лежал иначе.

Не сложенный.

Его как будто кто-то только что развернул и бросил, но бросил аккуратно, без складок. И в середине была вмятина, как от головы.

Я прислушался и услышал дыхание.

Тихое. Ровное.

Я замер. Поднял глаза — багажная полка была пустой. Кроме пледа. Никакого человека. Только вмятина, и дыхание, которое было не в купе, не у пассажиров, а оттуда, сверху, прямо над дверью.

Я отступил на шаг и тихо закрыл дверь.

Сердце било так, будто я бежал по перрону с мешком угля. Я стоял в коридоре и думал, что можно сделать “по правилам”. Вызвать полицию? Сказать начальнику? Разбудить пассажиров?

И что я скажу?

“У вас на багажной полке кто-то дышит, но там никого нет. И у меня в ведомости место, которого не бывает, а фамилия похожа на мою”?

Меня либо отправят к врачу, либо в отдел кадров. В лучшем случае.

Я вернулся в своё купе, сел, залил пакетик чая кипятком. Не потому что хотел чая, а чтобы руки чем-то занять. Титан шипел, как всегда, и этот звук казался единственным нормальным в мире.

И тут я понял простую вещь, от которой стало ещё страшнее: если “пятое место” может требовать отметки, значит, “отметка” не просто про бумажку. Место существует и оно должно быть занято.

Вопрос только кем.

Утром, на следующей большой остановке, началась обычная суета. Пассажиры собирались, ругались, искали тапки, просили открыть дверь раньше. Я ходил по вагону с привычной улыбкой “я всё вижу и всё терплю”.

Купе №6 я проверил первым.

Четыре человека были на месте.

Но вещи — нет.

Мужик с 21-го держал женскую сумку и матерился. Женщина с 22-го искала паспорт и не находила. Парень с 23-го уверял, что его куртка “не такая”, хотя куртка была точно его размера, точно его фасона, только карманы будто поменяли местами. Девочка с 24-го смотрела на плед на багажной полке и тихо плакала, потому что “я ночью слышала, как кто-то рядом ворочался”.

И самое мерзкое — всё это выглядело как обычная путаница. Не как чудо. Не как ужастик. Как то, что можно объяснить: “перепутали”, “кто-то взял”, “пока спали”.

Только я видел, что путаница слишком точная. Как будто кто-то аккуратно поменял местами ровно то, что надо, чтобы человек на секунду почувствовал: “это не моё”.

Я пошёл к начальнику поезда. Он уже ждал на конце вагона.

— Что происходит? — спросил я.

Он посмотрел на меня устало, будто я спрашивал, почему зимой холодно.

— Техническая стоянка, — сказал он. — После неё иногда “добавляется”. Ты молодец, что заметил рано.

— И что делать?

Он кивнул на мою ведомость.

— Делать так, чтобы до контрольной всё сходилось. Бумага должна совпасть с людьми. Иначе… — он не договорил. Не из драматизма. Просто не хотел произносить.

— Иначе кто-то не доедет?

Начальник чуть дёрнул щекой.

— Иначе не ты решишь, кто.

Вот и всё объяснение.

Я вернулся к своему купе и долго смотрел на ведомость. На строку, где было “место 25”, и напротив — моя дата рождения. А фамилия… фамилия была уже моей. Не похожей. Моей.

Я не помню, как дошёл до купе №6. Помню только, что дверь была приоткрыта.

Внутри четверо пассажиров спорили о вещах. Плед лежал сверху, и вмятина была на месте.

Я открыл ведомость, достал ручку.

А вдруг, если я собственноручно ставлю галочку, то я признаю, что место занято. И тогда нечто, возможно, перестанет лезть в карманы и менять чужие сумки. Возможно, оно отпустит этих четверых.

А если не ставлю — оно всё равно найдёт способ стать занятым. Просто возьмёт не плед и не сумку.

Я сделал вдох и поставил жирную галочку поверх старой на “место 25”.

Чернила легли сразу, жирно, как будто бумага только этого и ждала.

И дыхание сверху прекратилось.

В купе на секунду стало тихо. Даже спор стих, будто всем одновременно пришло в голову, что лучше помолчать.

Я закрыл ведомость и вышел в коридор.

Станция была уже близко, поезд тормозил. Пассажиры тянулись к выходу. Кто-то толкнул меня плечом — и не извинился, потому что, кажется, даже не заметил.

Я стоял и вдруг понял, что меня действительно не замечают.

Не “никто меня не видит” — нет. Они обходили меня как предмет. Как дверь. Как стенку. Не грубо и не специально. Просто взгляд скользил мимо.

Я открыл рот, чтобы сказать “осторожнее” — и только тогда женщина с сумкой вздрогнула и посмотрела прямо на меня.

— Ой… простите, — сказала она, будто я внезапно появился.

И пошла дальше.

Я посмотрел на свою форму. На бейдж. Он был на месте. Только на нём вместо “Проводник” было написано… пусто. Белая полоска, как будто текст вытерли. Не сорвали. Не оторвали. Именно вытерли.

Я полез в карман, достал ведомость.

В купе №6, напротив “место 25”, стояла моя галочка.

А напротив “проводник вагона” — пусто.

Не было моей фамилии. Не было даже строки. Как будто проводник этому вагону не положен.

Я медленно, на ватных ногах, дошёл до купе №6 и открыл дверь.

Пассажиры уже вышли. Купе было пустое, чистое, чуть помятое от ночи.

И на багажной полке над дверью лежал плед.

Аккуратно сложенный.

Как в гостинице.

Я поднял руки, взялся за край полки — просто чтобы проверить, что я ещё могу держаться за что-то.

И понял, что это не полка.

Это моё место.

Пятое.

Только оно почему-то теперь записано как двадцать пятое.

Я сполз вниз, сел на нижнюю полку и засмеялся коротко — от бессилия. Потом замолчал, потому что смех в пустом купе звучит слишком громко.

Дверь приоткрылась. Внутрь заглянул парень — новый пассажир, на обратный рейс. Посмотрел на меня. Затем посмотрел в коридор, как будто отвлёкся на что-то, но сказал.

— Вы… проводник? — спросил он нерешительно.

Я открыл рот. И понял, что, если промолчу — он пройдёт мимо, и я останусь здесь, как плед: лежать и ждать, пока кто-то подтвердит, что место занято.

— Я… — начал я.

И остановился.

Потому что в коридоре кто-то развернул ведомость. Я услышал характерное шуршание бумаги — и в этом шорохе было что-то очень знакомое, как первый вдох после холодной воды.

Кто-то другой уже ставил галочки.

И я понял: у “пятого места” нет хозяина. Есть только тот, кого оно выбрало на этот рейс.

Сегодня — меня.

Завтра — кого-то ещё.

А мне, пожалуй, пора спать и ждать своей станции. На пятой полке.