Пять минут на признание

Нас было пятеро — трое парней и две девушки, которым пришлось куковать целый день, вечер и предстоящую ночь в маленькои хижине лесника без возможности покинуть его. Ни связи, ни интернета ни у кого не было в помине. Как и никаких книг, телевизора, настольных игр и прочих развлечений. Заряд на смартфонах берегли, так как оставалось там у каждого совсем мало процентов. Не было даже еды в этом затерянном в глуши маленьком лесном доме. Ни оружия, чтобы еду добыть, ни посуды, чтобы что-то приготовить или хотя бы вскипятить воды. Имелась печь, но ни дров, ни розжига какого, ни мебели, которую можно было бы сжечь.

Мы угрюмо расселись вдоль стен — пол в хижине деревянный и достаточно сухой. Парни заняли стену у печи, мы с Алёной сели вплотную к друг-дружке под маленьким окошком, за которым бесновалась стихия. Единственный источник света — керосиновая лампа, которую сумел разжечь Паша, и она даже горела, установленная на пол между нами.

За окном завывала метель, и мы радовались, что сумели вырваться из её лап живыми. Внутри хижины было куда лучше, чем в зимних палатках с буржуйками. Пусть не так тепло, зато нигде не поддувает, относительно просторно, а в предбаннике есть старое ведро, накрытое куском брезента, куда можно сходить в туалет.

Сначала мы очень радовались, что нашли пристанище, потом стало труднее. Хотелось есть, хотелось спать, но почему-то держались. И теперь подыхали со скуки, дожидаясь вечера, чтобы улечься спать. Изредка кто-нибудь бросал реплику, кто-нибудь отвечал, но разговора не складывалось.

— Давайте, сыграем в игру, — в какой-то момент предложил Павел, самый молчаливый из всей случайной команды.

Я скорее ждала чего-то подобного от Степана — вот, кто, душа компании обычно. Или от Жеки, он за любой кипишь, особенно, когда выпьет. Но они оба старшекурсники, а Паша — тёмная лошадка с нашего второго курса, его вечно не видно и не слышно, сидит на заднем ряду в самом углу обычно, занимается молча. Не моя компания, короче.

Мы все едва ли отреагировали на слова Павла — сидели по стеночкам, кутаясь во все свои тряпки из распотрошённых рюкзаков. Я радовалась своей пенке, на ней сидеть куда комфортней, чем на голом деревянном полу.

— Что за игра? — наконец, тяжело вздохнув, спросил Стёпка.

— Излагай! — кивнул Паше крепыш Жека.

— Очень простая игра, — как-то лениво ответил им Павел, покосившись на нас с Алёной. — Пара — парень и девушка — уединяются. Можно делать, что угодно, но не прикасаться друг к другу. Пять минут наедине, да больше в подсобке и не выдержать, холодно слишком.

— И в чем смысл? — поднял брови Жека. Остальные помалкивали, тоже уставившись на организатора игры. — Что мне делать с Алёнкой, к примеру? Стихи ей читать?

Алёнка хихикнула и плотнее прижалась ко мне боком, так было теплее.

— Можно и стихи, — согласился Паша. — Задача: смотреть друг другу в глаза. Первый, кто отведёт взгляд, делает признание — раскрывает какую-то свою тайну или короткую историю из жизни рассказывает. Или стихи, без разницы. Единственный запрет — нельзя задавать вопросы.

— А почему нельзя это здесь провернуть? — удивился Жека. — Зачем наедине?

— Так интереснее, — пожал плечами Паша. — Да и не каждому охота делать признания на публику — совсем не то.

— Значит, просто включаем таймер на смарте, — резюмировал Жека. — Смотрим в глаза, не прикасаемся друг к другу, не задаём вопросов. Но если взгляд отвёл, говорим признание. А дальше — снова смотрим в глаза?

— Да, — лаконично подтвердил Паша. — У парней по два захода, у девушек — три.

— А что думают девушки? — поглядел на меня Степан. Внимательно так поглядел, почти с мужским интересом. — Мира, Алена?

— Забавно, — хихикнула Алёнка. — Вроде как интересно. Пять минут же всего.

Я пожала плечами — этих ребят я впервые наблюдала так близко, хоть и знала о них, как и все. Степан и Жека — довольно видные личности и игроки университетской сборной по футболу. С Пашей тоже ни разу не общалась за все полтора года учёбы. Это сегодня нас вместе свела метель, общий турпоход закончился не очень удачно — мы отстали от группы, когда началась метель, соблазнились какой-то красивой местностью, пофоткаться хотели напоследок.

Если бы не Павел, знавший эти места, вообще не представляю, что бы с нами случилось. Но он вспомнил о домике лесника или попросту «лесной хижине», и провёл нас по каким-то своим ориентирам. И главное — он знал, как добраться от этой хижины до ближайшей деревни, но не в такую метель. Вот и решили ждать до утра. Даже, если стихия раньше угомониться, выходить ночью не стали бы — тут зверье дикое: волки, медведи, лоси. Днём-то страшно, а ночью вовсе кошмар.

— Я не против игры, — пожала плечами. Может, определюсь даже, нравится ли мне Степан, первый красавец старшего курса. Или привиделся его мужской интерес.

— Девчонки должны чередоваться, — внёс рациональное предложение Жека. — Нечего им мёрзнуть по пятнадцать минут. А мы по десять минут сдюжим, верно, парни?

— Я первым пойду, — решительно поднялся Степан. Оценила его гибкость после долгого неподвижного сидения у стены, ну конечно, футболист, небось и кубики есть на животе... — Быстрее отстреляюсь. Девочки, сами решите, кто первый ко мне, кто второй. Фонарь забираю.

Он прихватил единственный источник света и решительно утопал за дверь.

— Иди, — толкнула Алёну, вопросительно на меня поглядевшую. Ей явно не терпелось оказаться со Степаном наедине. Ну так понятно, самый красивый из троицы.

Она юркнула за дверь и плотно её прикрыла. Мы остались втроём в темноте, и я сразу прикрыла глаза. Насмотрюсь ещё на каждого по целых пять минут. Вот теперь от этой мысли стало как-то зябко. И зачем согласилась?

— Я следующий, — решительно заявил Жека.

Подняла на него взгляд, но разглядеть парня не удалось, источник света — луна, пробившаяся сквозь тучи, светящая в маленькое оконце, покрытое изморозью. Стихия, кстати, почти угомонилась, поэтому и стало немного светлее.

Алёнка вернулась вся раскрасневшаяся, довольная. Я поспешила к дверям, чтобы не заставлять парня мёрзнуть лишнее время.

Выскочила в сени. Степан стоит, прислонившись к стеночке. Узко здесь. Керосиновая лампа плохо освещает, стоит на короткой полке, на уровне глаз. Пришлось встать напротив парня, коснуться спиной противоположной стенки.

Подняла взгляд, чуть приоткрыв рот, чтобы не моргать. Степан смотрит уверенно, тёмные зрачки чуть расширены, взгляд не отводит. Не могу понять, волнует меня его взгляд или вызывает неловкость. Я слышу, как тикает таймер на его смартфоне.

Мне кажется, что прошла вечность, когда Степан моргает и бросает взгляд на керосинку. Но тут же снова смотрит в глаза.

— Ты мне нравишься! — заявляет на полном серьёзе. — Загадочная девочка Мира.

Невольно улыбаюсь, но взгляд не отвожу.

Его взгляд ныряет вниз по моей куртке. Словно в этом коконе можно что-то рассмотреть.

— Смешно тебе, — Степан снова смотрит в глаза с вызовом. — Жаль, что мы здесь толпой, а то я бы нашёл нам с тобой занятие поинтереснее этих гляделок. И согрелись бы быстрее.

— Экий вы быстрый, барин, — отвечаю смешливо, хотя хотелось бы грубо сообщить, что мечтать не вредно, но лучше всё к шутке свести. Мне вообще маятно и смешно, да. Как бы мы без Павла нашли это пристанище? А Степан так уверен, что я бы ему отдалась. Глупая игра!

— Ты привлекательная, я чертовски привлекательный, зачем зря время терять? — продолжает футболист и подмигивает нахально. — В полночь в эти сени придёшь?

— Вопросы задавать нельзя, — напоминаю, уже не пряча улыбку. Каков наглец, но подкат я оценила. — Ну хорошо, только я не одна приду, а с кузнецом.

— А кто у нас кузнец? — хитро щурится Степан, наплевав, по всей видимости, на правила. — Ты про Медвежонка? Да какой он кузнец, гризли натуральный.

Вспоминаю, что у Пашки фамилия Медведев. .

— Почему гризли? — я всё же тоже плюю на правила, задавая вопрос.

— Так он самбист… — Степан осекается и щурится недовольно. — Мы что сюда, другого мужика пришли обсуждать?

Я удивлённо хлопаю глазами. Пашка — самбист? Реально? А такой приличный парень с виду. В смысле — неконфликтный, спокойный.

— Мира, а если серьёзно, если ты с Медвежонком, то извини, никаких обид. И вообще я шутил.

К счастью, пищит таймер, и я шустро возвращаюсь в относительное тепло.

В полумраке не вижу, что происходит дальше, пока устраиваюсь у стены снова. Дверь закрывается, это ушли Жека и Алена. А я думаю про Пашку, как так, ничего про него не знаю, а он самбист. Крутой парень, значит? Я вообще его зауважала, что Паша вывел нас к этому домику лесника. И вообще, керосиновую лампу умудрился зажечь.

Мы опять втроём, и молчим. А о чём говорить? Алёнка возвращается слишком быстро, и мне снова приходится идти на свидание.

Жека смотрит смешливо, таймер тикает, я отвечаю тем же — гляжу в его весёлые голубые глаза.

— Я тебе стихи прочитаю, — выдаёт парень, метнув взгляд на керосинку. — Сегодня я вижу особенно грустен твой взгляд. И руки особенно тонки, колени обняв. Ты плачешь? Послушай, далеко-далеко, на озере Чад, изысканный бродит жираф… Ему грациозная стройность и нега дана. И шкуру его украшает волшебный узор…

Я слушаю любимое стихотворение Николая Гумилёва в его исполнении и понимаю, что это круто. Голос у Жеки хорошо поставлен, до мурашек пробирает. Говорит неторопливо, с хрипотцой, с чувством. И он знает, как в этом хорош, есть толика самодовольства в чтении. Словно сам написал и хвастается своим талантом.

— Это я сам сочинил, — признается парень. — Понравилось?

— Вопросы нельзя! — нахожусь с ответом. Все нарушают правила. Да что ж такое?

— Да ладно, можешь тоже задать вопрос — отвечу.

— Ты знаешь, что Пашка Медведев — самбист? — решаю проверить слова Степана, раз пошла такая пьянка.

— Да ладно! — удивляется Жека. — Погоди, Медвежонок на осенних играх занял первое место… Это реально он? Павел? Серьёзно? Блин, а я-то думал, кого он мне напоминает. Так это что, он твой парень, что ли?

К счастью, пищит таймер, и я первая выскакиваю из холодных сеней, стараясь не смеяться в голос. Мимо нас проходят Павел Медвежонок и Алёна, скрываясь в подсобке. Я падаю у стеночки, всё ещё улыбаясь. Допускаю, что не все девчонки знают поэзию Гумилева, но очень уж палевно. И как Жеку это не смущает? А то что оба футболиста приняли меня за девушку Медвежонка немного смешит и будоражит.

— Мира? — окликает из полутьмы Степан. — Ты реально встречаешься с Пашей?

— Мне тоже интересно! — добавляет Жека обиженно. — По вам и не скажешь.

— Мы шифруемся, — скромно отвечаю, угорая внутри. Вот повеселю Алёнку, когда вернёмся в цивилизацию.

— Это нечестно, — удивляет меня Степан своим бурчанием. — Вечно эти самбисты самых клёвых девчонок уводят.

— Можно подумать, футболисты страдают без женского внимания, — пожимаю я плечами.

— Не страдаем, — отвечает Жека, вздыхая. — Но таких, чтоб хороших девчонок, настоящих, ведь по пальцам пересчитать. И частенько от футболистов они не фанатеют.

Я радуюсь, что парни больше не пытаются со мной флиртовать, но немножко стыдно, что обманываю, пользуясь тем, что Паша не слышит. А вдруг они его спросят?

Алёнка возвращается, и я несколько нервно в последний раз иду на рандеву с гляделками. Может, признаться во всём самбисту Медведеву и попросить подыграть?

Захожу, встаю уже привычно к стеночке и поднимаю голову, встречаясь взглядом с Павлом. Он смотрит внимательно и как-то лениво из-под чуть опущенных век.

Меня охватывает внезапное волнение от этого взгляда и почти невыносимо хочется отпрянуть, да некуда. Зажмуриться бы, да не по правилам, и сдаваться не хочется.

Павел опускает взгляд сам, позволяя мне шумно выдохнуть. Даже не заметила, как затаила дыхание.

— Эта девочка, как ускользающее видение, — начинает он говорить, глядя на керосиновую лампу. — Всегда готова улыбнуться, но не мне. Меня эта девочка не замечает, моего взгляда не чувствует, не уверен, что она знает о моём существовании. Она посещает все лекции, она легко делится конспектами с отстающими, она умеет сочувствовать, она много читает, у неё очень вдохновенное лицо, когда слушает музыку. Она ни с кем не встречается из парней, умеет отказывать не обидно, она легко идёт по жизни летящей походкой – как в песне. Мне нужен один шанс, чтобы попытать с ней своё счастье. Потому что уже больше года я засыпаю и просыпаюсь с её именем, хожу на лекции только чтобы снова её увидеть, чтобы любоваться её профилем, быстрым весёлым взглядом, губами, с которых не слетает ни одного грубого слова, даже в гневе. А сердится она редко и только по делу. В ней нет жеманства, и она совсем не умеет флиртовать. Или не хочет. Я безумно хочу разгадать, что у неё в голове. Хочу понять, какие мысли она думает, и какие желания хотела бы осуществить. Я очарован, разбит, распят из-за темных желаний к этой девочке. И это даже не влюблённость, я, кажется, одержим. Меня тянет к ней, как магнитом, я готов все, что имею, положить к её ногам за один ласковый взгляд.

У меня в душе всё переворачивается от таких признаний, что я шокирована — это слабо сказано. И я безумно завидую той глупой девчонке, которую любит этот загадочный парень. Бывает же!

Звенит таймер.

— Время вышло, игра закончена, — резюмирует Паша уже нормальным голосом, без той отстранённости и безнадёги, которые звучали в его словах о любимой.

Стою, слегка оглушённая и не двигаюсь. Хочется задать вопрос, и не хочется знать ответ. Я не поняла, о ком он из наших девчонок.

Паша становится ко мне вплотную, смотрю на него совсем другими глазами.

И не могу шевельнуться, когда он наклоняется к моему лицу и его губы касаются моих в лёгком, еле ощутимом поцелуе. И это длится и длится, а я умираю от этой нежности, совершенно потерявшись в мыслях.

Когда он отступает, я по-прежнему не шевелюсь, наблюдая за его неторопливыми движениями. Вот берет керосиновую лампу, вот идёт к двери, но замирает возле меня и спрашивает досадливо:

— Сильно напугал?

— О ком ты говорил? — разом возвращается ко мне голос. И мысленно прошу, наплевав на гордость: «Скажи, что обо мне!».

Но Паша только поглядел пристально в глаза, отвернулся и открыл дверь в общее помещение. Пошла следом, тихо вернулась на своё место. Внутри всё дрожит, но я не могу смотреть в сторону Павла. Алёнка что-то щебечет мне на ухо, но я не слышу слов, оглушённая и несчастная от недосказанных слов.

Откладываю полупустой рюкзак в сторону, расстилаю пенку и ложусь на неё, устраивая голову на рюкзаке. Ищу положение поудобнее, закрываю глаза. И снова вижу в мыслях взгляд Павла, от которого слабеют колени и горячо в животе. Взгляд уверенного мужчины, пробирающий до нутра, до глубины души. И как раньше не замечала, какой он? Я хочу влюбиться в этого самбиста! И чтобы его признание оказалось правдой — а не жестокой шуткой от скуки.

Пробуждаемся утром от громкого стука в дверь, оказалось, мы все спим в одной куче, меня с двух сторон сдавили, и мне даже жарко. Вскакиваем все кое-как от вида здоровенного мужика в охотничьем прикиде. То есть я только пытаюсь вскочить, выпутываясь из ремешков чьего-то рюкзака. И ахаю, когда меня поднимает кто-то сильными руками и ставит на ноги, оказывается — Павел. Заглядывает вопросительно в глаза.

— Жива?

— Не дождётесь, — бормочу, ёжась от утренней прохлады.

— А вот и наши потеряшки! — густым басом сообщает мужик кому-то за его спиной. — Говорил же, с Пашкой не пропадут! Все пятеро здесь, отзывай парней.

Павел первым подходит к мужику и жмёт ему руку бестрепетно.

— Все целы, — докладывает спокойно. — Только голодные. Ты, батя, пожрать чего-нибудь прихватил?

И я во все глаза смотрю на отца Пашки. Мы все на него смотрим. Здоровенный, бородатый, весёлый, настоящий русский исполин.

Мужик стряхивает на пол рюкзак и смеётся густым басом.

— Угощайтесь, птенчики!

Отцовский рюкзак разбирает Павел, и скоро мне в руки суёт большой горячий ещё пирог, от которого слюнки во рту набираются мгновенно. Помню, как смотрю на пирог жадно, кусаю с чувством блаженства, а в следующий осознанный момент в руках уже ничего нет, даже крошек. Так быстро? Ведь даже не почувствовала, как съела весь!

Ребята шумят, угощаются пирогами, а Пашка снова протягивает мне такой же с улыбкой, да ещё железную кружку с горячим чаем, от которого идёт пар.

— Пап, это Мирослава, — представляет меня Павел и я испуганно вскидываю глаза. У меня полный рот восхитительного мясного пирога. И я ничего не могу ответить. — Мира, это мой отец, Андрей Саныч Медведев.

Отец однокурсника смотрит на меня с весёлым удивлением и умилением.

— Одобряю, сын! — рявкает русский исполин и хлопает Пашку по плечу. Я бы от такого удара получила перелом ключицы, наверное. А Павел ничего, даже не дрогнул. — Остальных тоже представь.

— Алена, Степан, Жека, — перечисляет Паша остальных. — Ребят, это мой отец, Андрей Саныч, егерь местный.

— Выходим, птенчики! — тут же командует егерь. — В пути дожуёте — для вас шикарный транспорт подогнали. Как знал, что здесь вас найду.

Транспорт забавный — длинная низкая телега на полозьях, запряжённая парой низкорослых и очень лохматых лошадок.

Нам говорят, как садиться, свесив ноги с борта — он достаточно высокий, чтобы ноги не задевали землю. Всех укутывают пледами, их в транспорте много. Меня Пашка усадил рядом с собой на торце телеги и сам укутал в мягкий плед.

— Будешь моей… девушкой? — шепчет на ухо, продолжая обнимать.

На нас не обращают внимания, ребята наперебой рассказывают егерю и второму мужику, как мы отстали от группы.

Телега трогается и неспешно ползёт по снегу, а я молчу и гляжу Пашке в глаза. Он тоже смотрит, не отрываясь. Дорвались, как говорится, в ту пятиминутку не удалось наглядеться, так сейчас уже больше пяти минут проходит, а мы всё смотрим и смотрим, не обращая ни на что внимания. Сидим спиной к движению, остальные по бокам, вперёд смотрят, а мы — друг на друга.

— Сейчас к нам домой приедем, — тихо сообщает Паша. — У тебя глаза совсем сонные, отоспишься в моей комнате. Вертолёт за нами только через четыре часа пришлют.

— Твой дом в этой глуши? — вырывается у меня невольно. Про его комнату думать опасаюсь.

— Ага, здесь, в предгорьях Алтая. Хозяйство большое, старший брат занимается и родители, а у меня квартира в городе, студия небольшая. Заглянешь ко мне в гости, угощу настоящими сибирскими пельменями ручной работы.

— Я правда тебе так нравлюсь? — решаюсь на вопрос.

Целует в нос, улыбается, говорит: «Да», — одними губами.

И вот что мне с ним делать, когда сердце стучит тревожно, и хочется прижаться к этому надёжному парню, самбисту Медвежонку, и ни о чём не думать.