Пять минуточек

В каждом новом начинании, в любом учебном или рабочем процессе самым сложным для меня всегда было проснуться вовремя утром. Я из тех самых людей, которые за секунду могут придумать сотню причин и ещё сотню слезливых историй, лишь бы любым способом остаться в объятиях Морфея как можно дольше и досмотреть очередной захватывающий сон. Игнорируя при этом любые будильники и обещая себе и окружающим, что обязательно встану через пять минуточек.

Это утро исключением не стало. Где‑то в углу комнаты всё ещё звенит механический будильник: жаль, что не разбился, когда я его в этот угол зашвырнула. Под подушкой орёт будильник на сотовом. В дверь ломится сосед:

— Даша, вставай! Позвонила твоя мама, попросила тебя разбудить. У тебя сегодня первый учебный день в институте!

Ага, значит, мама звонила и мне на мобильный, но я даже не услышала звонок. Понимаю, что прикинуться ветошью и избежать подъёма с кровати точно не удастся. Ругаясь себе под нос, иду к двери и открываю. За ней стоит Евгений Иванович — типичный житель любой петербургской коммуналки: блокадник, пожилой одинокий мужчина. Когда дверь открывается, он улыбается мне, глубокие носогубные складки говорят о том, что он часто смеётся и умеет искренне радоваться жизни. Широкое открытое лицо излучает тепло и доброту. Пронзительные глаза, с множеством морщин вокруг, выражают понимание:

— Вот ничего себе задачка со звёздочкой — студентов будить. Я уже минут пять тебе в дверь колочу. Пойдём на кухню, я чай заварил. Мне его друг из Азербайджана привёз, помнишь, я рассказывал, тот самый, с которым мы в прошлом месяце на байдарках сплавлялись.

Он продолжает говорить, пока бодро идёт в сторону кухни. Я еле плетусь за ним и тихо бурчу что‑то вроде: «Спасибо, что разбудили, доброе утро».

Несмотря на преклонный возраст, Евгений Иваныч занимает активную жизненную позицию: с завидной регулярностью мотается в сплавы и пешие походы, ходит на танцы на Карповку, состоит в объединении блокадников, куда частенько ходит на заседания и рассказывает молодёжи о жизни во времена блокады, чтобы сохранить память о кошмарной истории прекраснейшего из городов.

На кухне меня ожидает литровая кружка (из других он не пьёт) крепко заваренного нечто. Пар поднимается так высоко, что, наверное, достаёт до потолка. Я плюхаюсь на стул за его столом и сую нос в посудину с ароматным отваром: пахнет какими‑то травами, но точно не чаем.

— Ну‑ка, попробуй, — командует сосед. — Эликсир бодрости!

Я делаю осторожный глоток горячего варева. Действительно бодрит. Бодрит оттого, что это очень крепкий отвар из всего подряд, что растёт в Азербайджане, включая какую‑нибудь полынь и, возможно, мандрагору. Вкус горько‑терпкий, вяжет покруче любой зелёной хурмы. Стараюсь не кривиться, чтобы не обижать Иваныча, но чувствую, как правый глаз медленно вылезает из орбиты, а левый начинает дёргаться.

— Вкусно?

— Угу, — отвечаю, поперхнувшись. — Бодрит.

Сосед заглядывает в холодильник и ставит передо мной тарелку с бутербродами из чёрного хлеба с маслом.

— На вот. Позавтракай и марш умываться, опоздаешь.

Я с благодарностью киваю и откусываю бутерброд. Чёрный хлеб с толстым слоем сливочного масла неожиданно спасает ситуацию. Пока жую, постепенно прихожу в себя.

— Спасибо, Евгений Иваныч.

Мою его кружку и бегу в ванную. Пока чищу зубы, сквозь шум льющейся воды слышу, как сосед в коридоре звонит моей маме:

— Галина, не переживай, я её разбудил, чаем напоил, завтраком накормил, сейчас отправлю в институт.

Смотрю на себя в зеркало и улыбаюсь. Пожалуй, досплю в троллейбусе, главное — не проспать остановку.